Инстинкт подчинения

Юнги ждал. Он сидел в пустом опенспейсе, уставившись в погасший монитор и слушал тишину. За стеной кабинета Чимина всё ещё горел свет, но оттуда не доносилось ни звука. Ни шагов, ни телефонных звонков, ни сдавленных рыданий. Только глухая, непроницаемая тишина. Часы на стене показывали четверть десятого. Потом половину. Потом без четверти десять. Юнги ждал. Уйти он не мог — не тогда, когда Чимину было плохо. Даже если тот кричал на него. Даже если швырялся папками. Даже если назвал «всего лишь подчинённым» при всём офисе. Юнги знал: это была не правда. Это была боль, которая искала выход, и он просто оказался ближайшей мишенью. В половине десятого он поднялся. Подошёл к двери кабинета. На этот раз постучал — громко, чётко, три удара. Тишина. Он постучал снова. — Господин Пак, — его голос звучал ровно, но достаточно громко, чтобы быть услышанным через дверь. — Это Мин Юнги. Я знаю, что вы всё ещё здесь. Я не уйду, пока вы не откроете. Можете кричать на меня. Можете швыряться чем угодно. Но я буду стоять здесь до утра, если понадобится. Долгая пауза. Потом — тихий, почти неразличимый звук. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Чимин стоял на пороге. Его лицо всё ещё было бледным, но слёзы высохли, оставив после себя только красные, воспалённые глаза и припухшие веки. Он смотрел на Юнги не со злостью — с усталостью. Смертельной, выматывающей усталостью человека, который держал всё в себе слишком долго. — Упрямый идиот, — произнёс он безжизненно. — Я же сказал тебе убираться. — Я слышал, — ответил Юнги спокойно. — Я решил ослушаться. — Ты рискуешь работой. — Я рискую не впервые, — Юнги чуть приподнял воротник рубашки, показывая край чёрного ошейника. — Помните? Я всё ещё ваш и я не уйду, когда вам плохо. Можете меня уволить за это, но сначала дайте мне войти. Чимин смотрел на него несколько секунд. Что-то дрогнуло в его лице...не мягкость, нет. Скорее, признание поражения. Он отошёл в сторону, пропуская Юнги. — Заходи. И закрой дверь. На замок. Юнги вошёл. В кабинете был полумрак и только настольная лампа горела, отбрасывая тёплый свет на разбросанные по полу документы. Та самая папка, которую Чимин швырнул в него, всё ещё лежала у стены. Никто не удосужился поднять. Чимин отошёл к окну и встал спиной, обхватив себя руками за плечи — закрытая поза, которую Юнги видел у него только в моменты крайней уязвимости. — Что случилось? — спросил Юнги тихо, не приближаясь. — Ничего, о чём тебе стоило бы беспокоиться, — голос Чимина был глухим. — Вы плакали. Вы никогда не плачете. И вы кричали на меня при всём офисе, хотя мы оба знаем, что это было не про меня. Так что случилось? Чимин молчал. Потом издал звук, не смех, не всхлип, а что-то среднее. — Знаешь, что самое паршивое? — произнёс он, не оборачиваясь. — Это действительно не про тебя. Ты просто попал под раздачу. Поздравляю, ты стал случайной жертвой моего дерьмового характера. — Я переживу, — Юнги позволил себе лёгкую усмешку. — У меня характер не лучше. Так что там? Чимин наконец повернулся. Его лицо было усталым, но теперь в нём проступило что-то знакомое — та самая язвительность, которую Юнги видел на совещаниях. Только теперь она была направлена на самого Чимина. — Сегодня звонила моя мать... Юнги моргнул. Он никогда не слышал, чтобы Чимин говорил о семье. Только знал, что фотография в серебряной рамке на столе, единственная личная вещь в кабинете, это снимок родителей. — Поздравь меня, — продолжил Чимин с кривой усмешкой, — она снова выходит замуж. В третий раз. И, разумеется, хочет, чтобы я пришёл на свадьбу. Сопровождающим. Желательно с альфой. «Приличным альфой», — он изобразил пальцами кавычки. — Таким, который «сделает из меня нормального омегу». Юнги молчал, переваривая. — Она знает, что я возглавляю отдел. Знает, что я построил карьеру. Знает, что я не хочу «нормального альфу» и не хочу быть «нормальным омегой», но каждый раз, каждый сука раз, когда она звонит, это одно и то же: «Когда ты остепенишься? Когда ты найдёшь кого-то? Ты же не молодеешь, Чимин. Все эти твои амбиции никому не нужны, Чимин. Ты закончишь в одиночестве, Чимин». Он замолчал, переводя дыхание. Его пальцы сжались в кулаки. — И знаешь, что самое смешное? — он посмотрел на Юнги, и в его глазах стояли новые слёзы, но теперь он сдерживал их. — Я сидел здесь и думал: а вдруг она права? Вдруг я действительно закончу один? Потому что я не могу быть тем, кого она хочет видеть. Я не могу быть мягким. Я не могу быть покорным. Я не могу быть «нормальным». И каждый раз, когда кто-то пытается приблизиться, я отталкиваю. Даже тебя...сегодня...тебя... При всём офисе. Как последний... — Чимин, — перебил его Юнги мягко, но твёрдо. — Ты не один. Чимин замер. — Ты не один, — повторил Юнги, делая шаг к нему. — У тебя есть я. Я не «приличный альфа», я не «нормальный» и я точно не собираюсь делать из тебя «нормального омегу», но я здесь. Я никуда не уйду, сколько бы папок ты в меня ни запустил. Чимин смотрел на него. Слёзы всё-таки покатились, не беззвучные, как раньше. Одна. Вторая. Он смахнул их тыльной стороной ладони, но они всё равно катились. — Ты идиот, — прошептал он. — Я накричал на тебя. Унизил перед коллегами. А ты всё равно здесь!? — Потому что я знаю, что это был не ты, — Юнги подошёл ещё ближе. — Это была твоя боль. Твоя усталость. Твой страх. И знаешь что? Если тебе нужно на ком-то выместить это — вымести на мне. Чимин нахмурился, не понимая. — Я серьёзно, — Юнги остановился в полушаге от него. — Если тебе станет легче — ори на меня. Швыряйся предметами. Бей. Я выдержу. Я твой альфа. Ты сам это сказал. Так используй меня... — Ты не понимаешь, о чём просишь, — голос Чимина дрогнул. — Понимаю, — Юнги смотрел ему прямо в глаза. — Ты привык всё держать в себе. Ты привык быть сильным, но даже ты имеешь право на слабость. И если ты не можешь позволить себе слабость перед другими...позволь её передо мной. Я не расскажу! Не осужу! Только приму... Чимин молчал. Его взгляд упал на стол, где среди бумаг лежала металлическая линейка — длинная, сантиметров двадцать, из тех, что используют для чертежей и графиков. Юнги проследил за его взглядом. — Хочешь, — сказал он тихо, — можешь даже это использовать. Чимин поднял глаза. В них больше не было слёз. В них было что-то другое, тёмное, вопросительное, недоверчивое. — Ты... предлагаешь мне ударить тебя линейкой? — Я предлагаю тебе выместить боль так, как тебе нужно, — ответил Юнги ровно. — Если это поможет. Если нет — мы найдём другой способ. Чимин смотрел на него. Потом на линейку. Потом снова на Юнги. — Сними рубашку, — приказал он тихо. — И встань лицом к столу. Руками обопрись. Юнги подчинился и медленно расстегнул пуговицы, стянул рубашку с плеч, аккуратно сложил её на стул. Ошейник остался на шее, чёрная полоса кожи, контрастирующая с бледной кожей. Он подошёл к столу, опёрся ладонями о деревянную столешницу и чуть прогнулся, подставляя спину. И замер, молча, неподвижно, только мышцы чуть напряглись в ожидании. Чимин взял линейку. Металл холодил пальцы. Он подошёл к Юнги сзади и на мгновение его свободная рука легла на покрасневшую кожу легко, почти невесомо. Юнги вздрогнул от прикосновения, но не издал ни звука. Чимин замахнулся. Первый удар пришёлся по лопаткам. Не сильно, скорее пробный, осторожный. Металл звонко шлёпнул по коже, оставляя розовый след. Юнги чуть дёрнулся, но смолчал. Чимин ударил снова! Ещё чуть сильнее! Снова! Ещё! Ещё... В кабинете не было слышно ничего, кроме мерного, ритмичного звука ударов и редких, сдавленных выдохов Юнги. Чимин не говорил ни слова. Он просто бил размеренно, методично, вкладывая в каждый удар всё, что накопилось за день, за годы. Линейка опускалась на спину, на плечи, на лопатки, оставляя розовые полосы, которые быстро краснели. По его щекам текли слёзы беззвучно, непрерывно. Он не всхлипывал, не рыдал, а просто плакал, позволяя слезам катиться, пока его рука механически поднималась и опускалась. Юнги терпел. Его тело вздрагивало от каждого удара, спина горела, мышцы напрягались и расслаблялись в такт движениям Чимина. Иногда с его губ срывался короткий, сдавленный стон, негромкий, почти похожий на всхлип и тогда Чимин на секунду замирал, но Юнги не говорил «хватит» и он продолжал. Чимин бил и плакал. Плакал и бил. Он бил по матери, которая никогда не понимала. По бывшим, которые пытались сломать. По всем, кто говорил, что омега должен быть покорным. По собственному страху одиночества. По двадцати годам подавленных эмоций и с каждым ударом что-то внутри отпускало. С каждым стоном Юнги, тихим, сдержанным, его собственная боль находила выход. Юнги терпел. Его ноги чуть подрагивали, пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели, но он не просил остановиться. Он только дышал часто, прерывисто и иногда его бёдра непроизвольно дёргались вперёд. Не только от боли. Чимин заметил, как брюки Юнги стали теснее в паху, как его тело отзывается на каждый удар не только страданием, но и возбуждением. Это понимание подстегнуло его. Он ударил сильнее и Юнги застонал громче, прикусив губу. Ударил ещё спина выгнулась, бёдра снова качнулись вперёд и с губ сорвался сдавленный, хриплый выдох, полный боли и удовольствия одновременно. Чимин остановился. Его рука с линейкой опустилась. Грудь тяжело вздымалась, а лицо было мокрым от слёз, но внутри больше не было того удушающего комка. Только пустота...лёгкая, почти приятная и... усталость. Он смотрел на спину Юнги. Такая красная и испещрённая ровными полосами от ударов. На то, как ходят лопатки под кожей при каждом вдохе. На капли пота, стекающие по позвоночнику. На ошейник, который так и остался на шее. Юнги медленно выпрямился и повернулся к нему. Его лицо было бледным, на нижней губе след от зубов, глаза блестели от непролитых слёз боли, но он смотрел на Чимина с той же спокойной, уверенной нежностью, что и всегда. — Тебе стало легче? — спросил он хрипло. Чимин посмотрел на него, на его спину, на линейку в своей руке. Потом перевёл взгляд на его лицо и вдруг осознал. Этот человек действительно его. Полностью. Без остатка. Даже сейчас, когда любой другой альфа взбесился бы от побоев, этот стоит и спрашивает, стало ли ему легче. — Да, — выдохнул он. — Кажется, стало. — Хорошо, — Юнги чуть улыбнулся уголком губ. — Я рад. Чимин положил линейку на стол. Подошёл к Юнги, обхватил его лицо ладонями и поцеловал мягко, благодарно, нежно. Совсем не так, как обычно. Не приказ. Не доминирование. Просто поцелуй. Юнги ответил, но когда Чимин случайно коснулся его спины, он не смог сдержать тихого шипения. — Прости, — прошептал Чимин, отдёргивая руки. — Всё в порядке. Заживёт, — Юнги прижался лбом к его лбу. — Главное, что тебе легче. Они стояли так несколько минут, просто обнявшись, в тишине пустого кабинета. За окнами сиял ночной город. На полу валялись разбросанные документы. На столе лежала линейка, которая ещё минуту назад была орудием боли, а стала орудием исцеления. Наконец Чимин отстранился и посмотрел на него. — Знаешь, — произнёс он задумчиво, — а ты оказался прав. — В чём? — Ты сказал, что коллеги решат, будто между нами ничего нет. После того, как я накричал на тебя при всех. — Я слышал их разговоры, — Юнги усмехнулся. — Они решили, что ты меня чуть не уволил. Что я «всего лишь подчинённый». Слухи развеялись сами собой. — Отлично, — Чимин кивнул. — Значит, завтра работаем как обычно. Ты — мой безупречный аналитик. Я — твой холодный директор. — Как прикажете, господин Пак. Чимин провёл пальцем по ошейнику и легонько потянул. — Но когда мы одни... — Я знаю, — Юнги поморщился от боли в спине, но не отстраняясь. — Я твой.