Провокация

В коридоре было прохладно и пахло дешёвым антисептиком. Ставрогин остановился у двери в самом конце, на которой висела небольшая, но аккуратная, новая, что выделялась на общем фоне, табличка: «Психотерапевт. Верховенский П.С.». Николай сам не понял почему, но это его взбесило. «– Он что, особенный какой-то, что-ли?» — подумал Ставрогин. Он пришёл сюда по глупости. Какой-то знакомый из компании, как-то рассказал ему между делом, что он может решить проблему за два-три сеанса. Николаю в это верилось в трудом. Тогда он подумал, что его кореша этот человек просто надурил. Потому что ну невозможно это. Поэтому, Ставрогин решил поспорить с другом. Он наврал, что у него бессонница, чтобы не говорить о том, что действительно беспокоило. Спор заключался в том, что если Николаю поможет услуга этого человека, то он будет должен знакомому десять косарей. Тоже самое и в другую сторону. Ставрогин вспомнил об этом, и снова посмотрел на дверь. «– Ладно, чёрт с ним, подумаешь, проиграю.» Он резко развернулся, чтоб уйти, — и чуть не столкнулся лицом к лицу с человеком, который стоял у него за спиной. Тот от неожиданности, чуть не вылил на Николая кофе из пластикового стаканчика. Они смотрели друг на друга секунду. Ставрогин не слышал, как он подошёл. Этот человек сделал это так тихо, как кошка. Или как маньяк. Молодой, с пристальными глазами. Он улыбнулся выученной улыбкой, как будто догадавшись, что Ставрогин уже хотел уйти. — Вы ко мне? — спросил Верховенский, и отпил кофе, не сводя глаз с Николая. Ставрогин не ответил. Он просто смотрел на него. Психолога почему-то он представлял иначе: в халате, ну или хотя бы, в белой рубашке. А этот человек был больше похож на студента второгодника — в длинных тёмных шортах и такой же толстовке. Вообще не вызывал доверия. — Дверь не заперта, — добавил Верховенский, разведя руками, — Я всегда оставляю её открытой. Мало ли, кто-нибудь передумает вдруг. Николай моргнул. Он не привык, чтобы его вот так вот подлавливали, заставали врасплох. А тут — какой-то студент, в толстовке, с пластиковым стаканчиком, смотрит на него так, как будто уже прочитал его одним взглядом. Ставрогин растерялся, но лишь на секунду. Он прищурился, и явно с издёвкой спросил: — Вы всегда так встречаете пациентов? — он аж приподнял бровь и смотрел в упор, стараясь теперь взять вверх. Верховенский и глазом не моргнул, что ещё больше взбесило Николая. Пётр сделал глоток кофе, открыл дверь ногой и сначала хотел войти сам, а потом, будто вспомнив, что не один, пропустил Николая жестом вперёд. Ставрогин был удивлён мягко говоря, но прошёл, сделав вид, что ему всё равно. Ставрогин мог уйти. Мог развернуться и уйти — и это было бы логично, было бы победой над этим странным типом, который слишком нагло смотрит. Но он не ушёл. Потому что внутри, где-то глубоко, засел интерес. «Этот тип либо гений, либо конченый псих, — подумал Ставрогин, — и я должен понять, кто именно».

***

Кабинет оказался таким же странным, как и его хозяин — небольшой, светлый. В нём был письменный стол с ноутбуком, крышка которого была вся в наклейках, длинные шторы в пол, никаких дипломов, сертификатов, и кое-что очень тёмное. Николай вошёл и тут же встал как вкопанный. Взгляд сам уставился на то, что так сильно выделялось на светлой стене. Это была картина, висящая в центре. На полотне был изображён ангел с перерезанным горлом, а над ним нависла тёмная фигура, с окровавленными руками. Это выглядело так, как будто её написал явно психически больной человек. Откровенно стрёмно. У Ставрогина даже пошли мурашки по коже. А Верховенский в это время уже удобно устроился в кресле на колёсиках напротив, закинув ногу на ногу, будто у себя дома, а не на работе. Он молча изучал Ставрогина глазами. Потом сделал последний глоток кофе, поставил стаканчик на стол и вдруг сказал: — Снимайте куртку, я не кусаюсь. Ну, если конечно вы сами не попросите. Ставрогин замер на полуслове. «– Это что ещё за приколы такие?!» — подумал он, но промолчал. Вместо этого он ещё внимательнее стал смотреть на «психолога». А тот, в свою очередь, выглядел слишком довольным. — Это у вас висит для вдохновения? — открыто попытался кольнуть его Николай, указывая на картину. Верховенский усмехнулся. — Это мой терапевтический инструмент. Я смотрю на реакцию пациента. Вы, например, смотрели на неё полных четыре секунды. Дольше, чем на меня. Ставрогин прищурился. Он снова посмотрел на картину. Криво, непрофессионально, но с какой-то болезненной одержимостью. Слишком лично. Слишком. Живо. Как у Гоголя. — Вы, случайно, не сами это нарисовали? — спросил он с лёгкой, почти невинной улыбкой. Верховенский моргнул. На одну долю секунды его лицо дрогнуло — настолько, что Ставрогин заметил и внутренне торжествовал. А потом Пётр Степанович улыбнулся той же выученной улыбкой и чуть наклонил голову. — А что, плохо? Или слишком похоже на правду? В комнате повисла тишина. Они смотрели друг на друга — так будто бы хотели уничтожить один другого. Ставрогин медленно снял куртку, повесил её на спинку стула и сел. Он ничего не сказал про «не кусаюсь», но по тому, как он сел — чуть напряжённо, чуть скованно, — было понятно: фраза засела в голове. И он ещё долго будет её переваривать. — Ну что ж, — сказал он, усаживаясь поудобнее и скрестив руки на груди. — Давайте посмотрим, что вы умеете, доктор Верховенский. Пётр отставил пластиковый стаканчик в сторону и скрепил пальцы в замок. — Спасибо, что остались, — сказал он. — Я уже начал сомневаться, что вы действительно готовы говорить. Ставрогин усмехнулся — уже привычно, холодно, защищаясь. — Я здесь не для того, чтобы говорить. — О, — Верховенский чуть приподнял брови, — тогда зачем? И Ставрогин понял, что уже попался.