Ice and Fire

Сегодня был один из тех редких дней, когда Макс приехал на тренировку пораньше. После его провальных попыток объясниться перед Шарлем сон так и не пришел. Ферстаппен часами ворочался в постели, раз за разом прокручивая в голове их разговор. Внутри все завязалось в тугой узел из обиды, злости на самого себя и бессилия. Макс чувствовал себя так, словно его на полной скорости впечатали в борт, выбив весь воздух из легких, а он даже не заметил, откуда прилетел удар. В такой ранний час здесь было тихо, как на кладбище. Макс переоделся в тренировочную форму в пустой раздевалке, наслаждаясь одиночеством. Зашнуровав коньки, он направился к льду, ожидая увидеть там разве что ледозаливочную машину или, в крайнем случае, Себастьяна. Однако, едва открыв тяжелую дверь, ведущую на каток, Макс услышал характерный звук удара клюшки по шайбе. Звук эхом разнесся по пустому помещению, а следом послышался глухой стук шайбы о тренировочный щит. Макс нахмурился, медленно приближаясь к борту. По гладкой поверхности катка скользил незнакомый парень. На нем не было громоздкой хоккейной экипировки, только обычные спортивные штаны, теплая толстовка, коньки и поношенные краги. В руках он сжимал клюшку, умело перебирая ей на ходу. Ферстаппен остановился, скрестив руки на груди, и позволил себе просто наблюдать. Парень выглядел очень молодо. Копна темных кудрявых волос забавно подпрыгивала при каждом резком торможении, а угловатая, еще не до конца сформировавшаяся фигура выдавала в нем школьника. Но то, как он двигался, мгновенно зацепило профессиональный взгляд Макса. У парня определенно был талант — природный, не зажатый в жесткие рамки академических школ. Он был быстрым, а его руки работали мягко, но уверенно. Однако, как это часто бывает у самоучек или юных игроков, в его движения проскальзывали очевидные ошибки. Парень заложил крутой вираж, подобрал шайбу и нанес бросок по импровизированным воротам. Шайба ушла чуть выше цели. Мальчишка с вистом выдохнул, изо рта вырвалось облачко пара. Он навалился на клюшку, тяжело дыша и переводя дух. — Ты слишком рано переносишь вес на переднюю ногу при броске, — спокойный, глубокий голос Макса разрезал тишину. — Из-за этого крюк раскрывается, и шайба улетает вверх. Попробуй удерживать плечи параллельно льду чуть дольше. Парень резко вздрогнул, словно от удара током. Он развернулся, едва не потеряв равновесие, и его глаза округлились от испуга. Брюнет был уверен, что находится здесь один. — У меня есть разрешение, — торопливо, почти скороговоркой выпалил парень, и в его голосе проскользнули защитные нотки. У него был отчетливый итальянский акцент. — Но я могу уйти прямо сейчас, если мешаю... Он уже начал неуклюже разворачиваться в сторону скамейки, явно готовый ретироваться, но Максу вдруг не захотелось оставаться в одиночестве. — Подожди, — Макс открыл калитку и ступил на лед. — Остынь, я тебя не выгоняю. Наоборот, мне пока не с кем потренироваться, парни подтянутся только через час. А у тебя неплохо получается. Оставайся. Парень замер, нерешительно переминаясь с конька на конек. Он во все глаза смотрел на подъезжающего к нему Ферстаппена, и его испуг медленно сменялся неподдельным восторгом. — Я Макс, — сказал Ферстаппен, остановившись в паре метров и протягивая руку в краге для приветствия. — Я знаю, — тут же ответил парень, даже не пытаясь скрыть своего благоговения. Он поспешно стукнул своей крагой о крагу Макса. — Можно сказать, я фанат вашей команды. И... ну, твой фанат тоже. Ты реально крутой. Макс слегка опешил от такой прямолинейной и искренней похвалы. На секунду уголки его губ дернулись в подобии улыбки. Это была его первая искренняя улыбка за последние сутки. — Спасибо, наверное? — немного неловко ответил Макс. — Я Кими, — поспешил представиться подросток, и его щеки слегка порозовели от смущения. — И я был бы очень рад покататься с тобой. Если ты серьезно, конечно. — На льду я всегда серьезен, — кивнул Макс, подгребая клюшкой шайбу. — Давай посмотрим, на что ты способен в деле. Они начали с простых пасов, разминая мышцы и привыкая к ритму друг друга. Макс намеренно задавал высокий темп, желая проверить реакцию парня, и Кими не подкачал. Несмотря на отсутствие опыта игры на таком уровне, он был цепким, быстрым и удивительно упрямым. Вскоре они перешли к игре один на один на ползоны. Поскольку на Кими не было защитной экипировки, Макс играл предельно аккуратно, полностью исключив силовые приемы. Вместо того чтобы просто задавить парня опытом и габаритами, Макс незаметно для себя переключился в режим наставника. Фокусируясь на чужих движениях, Макс перестал думать о собственных душевных ранах. — Клюшка должна быть продолжением руки, ты должен ее чувствовать, — командовал Макс, пока подросток пытался обойти его на вираже. Кими сопел и кусал губы от усердия, но прилежно выполнял указания. Макса поражало то, как быстро подросток впитывал информацию. Стоило Максу указать на ошибку, как Кими исправлял свои действия уже на следующей попытке. Его пластичность ума и тела поражала. Он не боялся ошибаться и не расстраивался, когда терял шайбу, просто упрямо подбирал ее и пробовал снова. Они носились по льду, перебрасываясь короткими фразами, тяжело дыша и получая искреннее удовольствие от процесса. В какой-то момент Кими удалось провернуть удивительно хитрый финт, прокинув шайбу между коньков Макса, и хоккеист не сдержал искреннего смеха. Этот смех прорвал какую-то невидимую плотину внутри него, и Макс почувствовал, как тяжесть, давившая на грудь несколько дней, немного отступила. Время пролетело незаметно. Внезапно Кими, бросив взгляд на большие электронные часы под крышей арены, резко затормозил, и на его лице отразился ужас. — Черт! Я опаздываю! — выпалил он, тяжело дыша. — Мне пора бежать. Меня убьют, если я не успею. Он торопливо покатился к борту, на ходу начиная неуклюже стягивать перчатки. — Эй, — Макс подкатил ближе, облокотившись на бортик и с легкой полуулыбкой глядя на суетящегося мальчишку. Внутри разливалось приятное чувство удовлетворения от хорошей тренировки. — Ты отлично держался. Хорошая вышла заруба. Кими, уже стоя одной ногой за пределами льда, обернулся. Его глаза светились таким ярким счастьем. — Спасибо! Это была лучшая тренировка в моей жизни, честно, — выпалил парень, его грудь бурно вздымалась. — Пока, Макс! Не дожидаясь ответа, Кими перешёл на бег и скрылся из виду. Макс остался на льду один. Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие морозным воздухом катка. Какой-то профессиональный интерес подсказывал Максу, что их с Кими пути сегодня пересеклись неслучайно и что он еще увидит этого талантливого парня, причем далеко не в последний раз. И, как ни странно, эта мысль принесла ему подлинную радость.

***

С фотоаппаратом в руках Ландо преображался до неузнаваемости. Оскар, стоявший чуть поодаль у колонны с бокалом шампанского, к которому так и не притронулся, наблюдал за британцем молча и не отводя глаз. В обычной жизни, в тех редких ситуациях, когда их пути пересекались, Ландо казался суетливым, порой неуклюжим и слишком шумным. Но сейчас, оказываясь по ту сторону объектива, каждое его движение обретало плавность, уверенность и какую-то кошачью грацию. Он не просто бездумно щелкал затвором, а словно жил внутри каждого потенциального кадра. Ландо приседал, наклонялся под мыслимыми и немыслимыми углами, бесшумно перемещался по залу, оставаясь при этом удивительно незаметным для большинства гостей, поглощенных праздником. Его лицо, обычно открытое и легко читаемое, сейчас выражало предельную концентрацию, а в глазах горел азарт. Оскар периодически бросал на него внимательные, изучающие взгляды, чувствуя легкий укол вины за то, что втянул этого парня в семейное безумие, и желая убедиться, что фотографу комфортно. Но Ландо, казалось, искренне наслаждался процессом. Он совершенно не выглядел как человек, выполняющий тяжелую работу по принуждению в свой законный выходной. В какой-то момент Ландо опустил тяжелую камеру на ремешке, широко улыбнулся и уверенным шагом подошел к Хэтти. Оскар невольно напрягся, следя за реакцией младшей сестры. Для нее этот день был самым важным в жизни, нервы были на пределе, и любая мелочь могла вызвать слезы разочарования. Ландо что-то тихо и мягко сказал ей, наклонившись, чтобы не перекрикивать играющую фоном музыку, и развернул к ней экран фотоаппарата. Лицо Хэтти мгновенно озарилось такой лучезарной улыбкой, что Оскар почувствовал физическое облегчение. Невеста всплеснула руками от восторга и, не сдержав эмоций, импульсивно обняла фотографа за шею, едва не помяв свое идеальное белое платье. Ландо тихо рассмеялся, мягко и успокаивающе поглаживая ее по спине свободной рукой. Оскар позволил себе сделать глубокий и спокойный вдох. Тревога, державшая его со стальной хваткой самого утра, наконец растворилась. Свадьба была спасена, а сестра — счастлива. Когда началась официальная часть банкета и гости расселись за круглые, дорого украшенные столы, суета в зале немного улеглась. Ландо продолжал кружить между столиками, ловя объективом самые искренние эмоции. Оскар сидел за главным семейным столом, чувствуя себя немного отстраненным в этом бушующем море веселья. Внезапно его мать, женщина крайне энергичная и наблюдательная, решительно поднялась со своего места и направилась прямиком к фотографу, который как раз пытался незаметно сменить объектив в тени у стены. Начало их разговора Оскар не услышал из-за шума в зале, но отчетливо видел, как Ландо смущенно замотал головой, отступая на полшага назад. Британец неловко потирал пальцами шею — жест, который всегда выдавал его внутренний дискомфорт, — и пытался мягко что-то объяснить Николь, указывая свободной рукой на свою камеру. Но мать Оскара не собиралась сдаваться, на ее лице выражалось то самое материнское упорство, спорить с которым было бесполезно. В конце концов, она просто взяла Ландо под локоть и буквально потащила вежливо сопротивляющегося парня к их столу. — Садись, дорогой, — безапелляционно заявила Николь, указывая на пустующий стул по правую руку от Оскара. — Ты на ногах с самого утра и даже маковой росинки во рту не держал. Нужно нормально поесть, а то можно и в обморок упасть. Ландо, внезапно оказавшийся в центре внимания всей семьи Пиастри, выглядел как загнанный в угол зверек. Он переминался с ноги на ногу, прижимая камеру к груди. — Миссис Пиастри, спасибо вам огромное, но я правда не могу, — попытался запротестовать Ландо, и его голос прозвучал виновато. — Я на работе. Это крайне непрофессионально с моей стороны — сидеть за столом с гостями, когда мне нужно снимать. Я потом перекушу где-нибудь на кухне, честное слово. В разговор тут же вмешался отец Оскара. Он добродушно усмехнулся, глядя на смущенного парня, и отложил в сторону тканевую салфетку. — Ландо, давай оставим эти глупые формальности для корпоративных вечеров, — произнес Крис своим глубоким и успокаивающим голосом. — Жених и невеста лично дали распоряжение накормить тебя лучшим стейком. Считай это прямым приказом от твоего начальства на сегодня. Ты обязан присоединиться к нам, иначе Хэтти мне голову открутит за то, что я оставил голодать ее единственного спасителя. Ландо бросил быстрый, почти отчаянный взгляд на Оскара, словно ища у него поддержки или негласного разрешения сбежать обратно к своей работе. Но Оскар лишь едва заметно пожал плечами, полностью разделяя позицию родителей. Спорить с Пиастри было заведомо проигрышным и энергозатратным делом. Поняв, что пути к отступлению отрезаны, Ландо с покорной, но легкой, благодарной улыбкой опустился на стул рядом с Оскаром, очень аккуратно пристроив свой дорогой фотоаппарат на коленях, чтобы он никому не мешал за столом. Семья Оскара тут же окружила британца таким плотным кольцом внимания и заботы, словно он был не наемным работником, а их давно потерянным и горячо любимым родственником. Помимо родителей, за столом сидели две младшие сестры Оскара — Эди и Мэй. Девочки-подростки, которые до этого момента откровенно скучали, лениво ковыряясь в салатах и мечтая вернуться к своим телефонам, теперь с нескрываемым любопытством уставились на нового гостя. Родители знали о Ландо лишь то, что он друг их сына. Оскар никогда не вдавался в подробности, зная, что в их суровом спортивном мире слово «друг» часто означает лишь человека, с которым тебе приходится делить раздевалку. Но для Николь и Криса сам факт того, что этот парень отменил свои личные планы, чтобы спасти свадьбу их дочери, делал его исключительным человеком в их глазах. — Мы так благодарны тебе, Ландо, ты даже не представляешь, — искренне говорила Николь, заботливо пододвигая к нему большую тарелку с разнообразными закусками. — Если бы не ты, Хэтти провела бы весь этот прекрасный день в слезах. — Ну что вы, мне совсем не трудно, — Ландо слегка покраснел, застенчиво опуская глаза в тарелку. Его неловкость была настолько подлинной и искренней, что последний лед между ним и семьей Пиастри окончательно растаял. — К тому же, у вас здесь все невероятно красиво организовано. Не прошло и двадцати минут, как Ландо уже полностью освоился в незнакомой компании. Его первоначальная зажатость испарилась без следа, уступив место природному магнетизму и обаянию. Он начал рассказывать какие-то забавные, полные самоиронии истории из своей фотопрактики, ярко и эмоционально жестикулируя. Оскар сидел молча, медленно прихлебывая воду из стакана, и просто наблюдал за происходящим. Он видел, как загорелись интересом глаза Эди и Мэй. Девочки, которых обычно было невозможно оторвать от экранов телефонов, теперь ловили каждое слово британца, громко хихикая над его шутками и наперебой задавая кучу вопросов про съемку, свет и объективы. Ландо отвечал им совершенно серьезно, без той капли снисхождения, которая так раздражает подростков во взрослых, что мгновенно сделало его их главным кумиром на этот вечер. Ландо был подобен мощному и теплому магниту. От него исходила настолько яркая, ни к чему не обязывающая и радостная энергия, что люди вокруг инстинктивно тянулись к нему. Вскоре это почувствовали и самые маленькие гости свадьбы. Сначала к их столу робко подошел маленький племянник жениха, с благоговейным любопытством разглядывая большую черную камеру. Британец, не раздумывая ни секунды, скорчил ему такую забавную рожицу, что заставил малыша зайтись громким и заразительным смехом. Уже через полчаса вокруг стула Ландо образовалась небольшая стайка детей самого разного возраста. Он позволял им аккуратно заглядывать в видоискатель, объяснял, как нажимать нужные кнопочки, и даже сделал несколько забавных постановочных кадров, где дети корчили гримасы, тут же показывая им результат, что вызывало бурю восторженного писка. Оскар наблюдал за этой удивительной картиной со смешанным чувством глубокого удивления и чего-то еще, очень теплого и непривычного, разливающегося в груди. По своей натуре Оскар был интровертом. Он ценил тишину, строгое личное пространство и четкий порядок во всем. Люди типа Ландо — слишком шумные, хаотичные в своих проявлениях, постоянно бурлящие эмоциями — обычно утомляли его до зубовного скрежета. От них всегда хотелось спрятаться. Он привык думать, что чрезмерная эмоциональность других людей просто высасывает из него все силы. Но сейчас, глядя на то, как Ландо откидывает голову назад, искренне смеясь над какой-то шуткой его отца, как он с бесконечным терпением объясняет Мэй, как правильно выстраивать кадр, как он легко и без малейших усилий вписывается в круг чужой семьи, Оскар не чувствовал привычной усталости. Напротив, находясь рядом с Ландо, все то напряжение, которое Оскар носил в себе последние несколько недель во время подготовки к этому торжеству, начало медленно отступать, растворяясь в воздухе. Суетливый британец был похож на яркий луч солнца, который внезапно пробился сквозь тяжелые тучи. Он немного слепил и перетягивал все внимание на себя, но согревал до самых костей. Оскар задумчиво подпер подбородок рукой, слушая очередную эмоциональную историю Ландо о том, как однажды на выездной съемке он увлекся ракурсом и случайно свалился в декоративный пруд. Британец рассказывал об этом фиаско с такой разоружающей самоиронией, активно показывая, как именно он барахтался в холодной воде, героически спасая дорогую камеру над головой, что за столом раздался коллективный взрыв смеха. И в этот самый момент Оскар с удивлением поймал себя на том, что его собственные губы растянулись в широкой и совершенно неконтролируемой улыбке. Он поймал себя на мысли, что ему нравится слышать этот смех, нравится этот слегка хрипловатый голос с британским акцентом, нравится то, как уютно и легко стало за их семейным столом просто от того, что здесь сидит Ландо. Оскар поспешно опустил глаза в тарелку, чувствуя, как начинают гореть уши, пытаясь скрыть эту неуместную, слишком многообещающую улыбку от проницательного взгляда матери. Но разлившееся тепло в груди никуда не исчезло. Празднование медленно, но верно близилось к своему логическому завершению. Ландо, почувствовав внезапную потребность в тишине и пространстве, незаметно выскользнул на просторную террасу, оставив шумный банкетный зал позади. Он подошел к перилам и облокотился на них, подставляя лицо прохладному ночному ветру. Ландо всегда был мечтателем. Его воображение часто уносило его далеко за рамки реальности, рисуя картины идеального будущего, где все было проще и понятнее, чем в настоящем. До сегодняшнего дня он никогда всерьез не задумывался о свадьбе. В его возрасте мысли обычно были заняты карьерой и профессиональными амбициями. Свадьба казалась чем-то из далекого мира взрослых, тем, что происходит с другими людьми, но только не с ним. Однако сегодня, глядя на сияющую Хэтти и на то, как искренне светились глаза ее жениха, Ландо невольно погрузился в глубокие размышления. Ему стало интересно: каково это — быть настолько уверенным в ком-то? Будет ли у него когда-нибудь подобная церемония, где он будет стоять в центре внимания, чувствуя себя абсолютно защищенным и любимым? Сейчас он встречался с Карлосом, и со стороны их отношения могли показаться идеальными. Карлос был красив, популярен в университете, успешен в хоккее, но внутри Ландо росло пугающее сомнение. Он не чувствовал той самой уверенности. Его ночные спектакли страсти, которые он устраивал, чтобы удержать Карлоса рядом, оставляли горькое послевкусие и чувство прогрессирующей пустоты в душе. Сможет ли он построить что-то настоящее на фундаменте из притворства? Тихие шаги за спиной заставили его вздрогнуть и вынырнуть из своих мыслей. Ландо обернулся и увидел Оскара. Пиастри выглядел немного уставшим, его галстук был слегка ослаблен, а в глазах читалось спокойствие человека, успешно выполнившего трудную задачу. Он подошел ближе и встал рядом. — Я хотел еще раз поблагодарить тебя, — тихо произнес Оскар, и в ночной тишине его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Ты буквально наш спаситель. Ландо не смог сдержать улыбку, чувствуя, как от искренности Оскара внутри разливается приятное тепло. — Тебе стоит прекратить это делать, — рассмеялся он, качая головой. — Ты поблагодарил меня уже раз десять за этот вечер. Я был рад помочь и действительно получил удовольствие от процесса. У тебя замечательная семья. Ландо был искренне удивлен тому, что Оскар вообще подошел к нему. Пиастри был из тех парней, которые предпочитали делать свою работу молча, избегая лишних социальных контактов и пустых разговоров. Многие считали его высокомерным или холодным, но Ландо всегда подозревал, что за этим фасадом скрывается что-то другое. Возможно, потребность в покое. И то, что Оскар сам инициировал разговор, сейчас казалось Ландо маленьким достижением. У них постепенно завязался диалог. Сначала это были какие-то дежурные фразы о погоде и качестве кейтеринга, но постепенно беседа перетекла в другое русло. Они говорили об окончании учебы, о том, как быстро пролетают университетские годы, о страхе перед тем, что ждет их после получения диплома. Оскар делился своими сомнениями по поводу профессиональной карьеры в хоккее, а Ландо рассказывал о своих мечтах открыть собственную фотостудию. Это был разговор обо всем и ни о чем одновременно. Тот редкий вид общения, когда слова не требуют усилий, а повисающее между фразами молчание не кажется неловким. В какой-то момент Ландо почувствовал настойчивую вибрацию в кармане брюк. Он знал, кто это. За последние полчаса телефон жужжал уже не раз. Карлос наверняка строчил сообщения, спрашивая, где Ландо, когда он вернется и не хочет ли он заглянуть к нему ночью. Карлос хотел провести время вместе после тяжелого или насыщенного дня, а это время подразумевало физическую близость. Ландо даже не стал доставать телефон, чтобы проверить экран. Он не был уверен, что у него найдутся силы на очередное представление сегодня ночью. Притворство требовало колоссальных эмоциональных затрат, а сегодня, после долгого дня на свадьбе, его внутренний резервуар был пуст. Здесь, рядом с Оскаром, ему было удивительно хорошо. Пиастри ничего от него не требовал. Перед ним не нужно было улыбаться ярче, чем ты чувствуешь, не нужно было изображать страсть или неуемную энергию. Рядом с этим спокойным и молчаливым парнем Ландо мог побыть немного уставшим и задумчивым. — Нам, наверное, пора возвращаться, — Оскар слегка выпрямился. — Мама скоро начнет организовывать прощальные сборы, и она точно заметит наше отсутствие. — Да, ты прав, — Ландо нехотя отстранился от перил. Ему совершенно не хотелось уходить, но он понимал, что момент упущен. Они вместе направились обратно в зал, и Ландо снова вернул на лицо привычную улыбку.

***

Шарль в очередной раз повалился на лед с болезненным стуком. Монегаск сорвался с ребра конька в самом начале выброса, и гравитация безжалостно увлекла его вниз. Он даже не попытался сгруппироваться, просто позволил своему телу рухнуть на замерзшую поверхность, чувствуя, как боль разливается от бедра по всей ноге. Но физическая боль была ничем по сравнению с хаосом в его голове. Маркус тяжело дышал, остановившись в нескольких метрах. Грудь шведа бурно вздымалась, а на лице отчетливо читалась смесь крайней усталости и закипающей злости. Сегодня Шарль был просто выносим. Он был тяжелым, расконцентрированным, его мысли блуждали где-то далеко за пределами катка, и это напрямую сказывалось на каждом элементе. — Я больше так не могу, на сегодня мой лимит исчерпан, — хрипло прозвучал голос Маркуса. — У меня уже тремор начинается от напряжения. Я не могу бросать тебя вечно. Особенно когда ты даже не пытаешься удержаться в воздухе. Ты сдаешься еще до того, как я тебя отпускаю. — Я пытаюсь! — крикнул в ответ Шарль, не делая ни единой попытки подняться. Он сидел на льду, обхватив колени руками, и чувствовал, как к горлу подступает горький ком. — Ты говоришь это всю неделю, — Маркус скрестил руки на груди, с сожалением глядя на партнера. — Я не знаю, что происходит в твоей жизни, но научись отделять личное от катка. Швед развернулся и покатился к выходу, оставив Леклера в одиночестве посреди огромной ледовой площадки. Фред уехал по семейным обстоятельствам еще полчаса назад, другие фигуристы давно закончили свои тренировки, так что каток был абсолютно пуст. Шарль опустил голову на колени и зажмурился. Он знал, что Маркус прав. Нужно быть профессионалом. Шарль посвятил этому спорту всю свою жизнь и не имел права позволять личным драмам рушить весь проделанный труд. Но мозг отказывался подчиняться. Как бы он ни пытался сосредоточиться на оси вращения или правильной постановке конька, перед глазами то и дело возникало лицо Макса. Монегаск чувствовал себя наивным дураком, который поверил, что может значить для Макса что-то большее, чем просто очередное развлечение. Почему этого хоккеиста так тяжело выкинуть из головы? Даже после сложных расставаний с бывшими он мог заставить себя выйти на лед и чисто откатать программу на одной только злости. Но сейчас внутри была лишь опустошающая и ноющая тоска. Громкий звук открывшейся двери заставил Шарля вздрогнуть и поднять голову. Он обернулся, раздраженный тем, что кто-то нарушил его уединение, и тут же почувствовал, как сердце предательски пропустило удар, а затем забилось в бешеном темпе. У бортика стоял Макс. Он был одет совсем не для тренировки: поношенные джинсы и серая толстовка, но на ногах уже были туго зашнурованы хоккейные коньки. В одной руке он держал клюшку и пару массивных краг, а в другой — сетку с шайбами. Очевидно, он пришел сюда в надежде в одиночестве побросать по воротам, когда лед будет пустовать. Они оба замерли, немигающим взглядом уставившись друг на друга. Время словно замедлило свой ход. Шарль видел, как лицо Макса вытянулось от удивления, как хоккеист моргнул, словно не веря собственным глазам. Внутри Шарля вспыхнула обжигающая злость. Злость на этого человека, который так легко разрушил его покой, и еще большая злость на саму Вселенную, которая с каким-то садистским удовольствием продолжала сталкивать их лбами. Шарль раздраженно закатил глаза, всем своим видом показывая, насколько ему неприятна эта встреча. Он оттолкнулся руками от льда, поднялся и, даже не отряхнув налипшие на тренировочные штаны кристаллики льда, решительно покатился в противоположную сторону, намереваясь покинуть каток через дальний служебный выход. Он услышал, как с грохотом повалились на пол клюшка и шайбы. Макс отбросил свои вещи, открыл калитку и ступил на лед. — Шарль! — голос Макса эхом разнесся по помещению. Леклер лишь крепче сжал челюсти и стал набирать скорость. Он не хотел с ним разговаривать, не хотел выслушивать очередную порцию лжи или жалких оправданий. Ему просто хотелось исчезнуть. Макс не собирался сдаваться. Раздался характерный хруст хоккейных лезвий, впивающихся в лед. Началась нелепая, отчаянная погоня по кругу. Шарль был маневренным и легким, он скользил плавно и резко менял траекторию, чтобы сбросить Макса с хвоста, но Ферстаппен был невероятно быстрым и мощным. Дистанция между ними стремительно сокращалась. Шарль слышал за спиной тяжелое дыхание хоккеиста, чувствовал приближение неизбежного, и от этого ощущения загнанности в угол его охватила паника. Он попытался заложить крутой вираж у бортика, чтобы обойти Макса, но хоккеист просчитал этот маневр. Макс вытянул руку и крепко перехватил Шарля поперек груди, пытаясь затормозить их обоих. От неожиданности и резкого рывка Шарль потерял равновесие. Их коньки столкнулись, лезвия заскрежетали, и они оба начали заваливаться назад. В те доли секунды, что длилось падение, Шарль успел испугаться, что снова сильно ударится о лед, возможно, даже сильнее, чем на тренировке с Маркусом, но Макс притянул Шарля к себе, намертво вжав в свою грудь, и перекрутил их тела в воздухе так, чтобы самому оказаться снизу. Раздался глухой и тяжелый удар. Макс принял весь вес их падения на себя. Шарль приземлился прямо на него, уткнувшись носом в мягкую ткань серой толстовки, совершенно невредимый. Но он отчетливо услышал, как затылок Макса с пугающим стуком повстречался с жесткой поверхностью катка. Макс тихо застонал сквозь сжатые зубы и поморщился от боли, прикрыв глаза. Вся злость и обида, что бурлили в Шарле секунду назад, испарились без следа, смытые волной страха. Он резко сел, нависая над лицом хоккеиста, и его дыхание перехватило от паники. — Макс... — голос Шарля задрожал. Он бережно, почти невесомо обхватил голову Макса своими холодными ладонями, запуская пальцы в волосы на затылке, чтобы проверить, нет ли крови. — Сильно ударился? Боже мой, зачем ты это сделал? Макс медленно открыл глаза. В голове все еще пульсировала боль, но когда он увидел над собой лицо Шарля, искаженное искренней тревогой, и когда почувствовал нежное прикосновение его дрожащих пальцев, уголки его губ сами собой поползли вверх. — Переживаешь за меня? — тихо спросил Макс, и в его голосе прозвучала почти детская надежда. Эти слова подействовали на Шарля как пощечина. Осознание того, что он только что выдал свои истинные чувства и обнажил уязвимость перед человеком, который этого не заслуживал, заставило его мгновенно ощетиниться. Лицо монегаска в секунду стало непроницаемо-мрачным, и он резко отдернул руки, словно обжегся. — Вижу, ты в порядке, — сухо бросил Шарль, отворачиваясь. Он уперся ладонями в грудь Макса, намереваясь оттолкнуться и наконец подняться, но сильные руки хоккеиста тут же сомкнулись: одна с уверенностью легла между лопаток Шарля, а вторая по-хозяйски обхватила его за талию, намертво прижимая фигуриста к своему телу. — Отпусти, — прошипел Шарль, начиная активно вырываться, но хватка Макса была сильнее. — Нет, пока мы нормально не поговорим, — голос Макса прозвучал твердо, и он даже не подумал ослабить нажим, глядя на Шарля снизу вверх с непоколебимой решимостью. — Мы уже все обсудили, — Шарль уперся руками в его плечи, чувствуя, как под тканью толстовки перекатываются мышцы. Собственное тело предательски реагировало на эту близость, и от этого он злился еще сильнее. — Мы ни черта не обсудили, — в голосе Макса прорвалось все то отчаяние, что копилось в нем эти дни. — Ты бросаешься какими-то странными обвинениями, выдумываешь непонятные игры, о которых я даже не в курсе, и просто убегаешь от меня. Вот и все, что происходит. Я устал гадать, что я сделал не так. Если ты просто не хочешь идти со мной на свидание, то так и скажи, но глядя мне в глаза. Не надо устраивать этот цирк, будто ты жертва какого-то заговора. Внутри Шарля все сжалось от боли. Ему предлагают просто сказать «нет». Как будто это так просто. Как будто его чувства можно выключить одним словом. Обида захлестнула его с головой. — Я не хочу! — резко, почти выкрикнул Шарль. Он вложил в эти слова всю свою злость, стараясь, чтобы голос звучат как можно более жестоко и убедительно, изо всех сил игнорируя кровоточащую рану, разрастающуюся в его собственной груди. Он смотрел прямо в глаза Макса, бросая ему вызов. У Ферстаппена от неожиданности сначала округлились глаза, а затем... затем Шарль увидел, как из них ушел весь свет. В одно мгновение с лица Макса схлынули все краска, черты заострились, а выражение стало таким, словно ему только что сообщили о смерти кого-то очень близкого. Вся его уверенность рухнула, оставив после себя лишь пустоту. Хватка на талии Шарля ослабла, и руки бессильно опали на лед. Видеть Макса таким было невыносимо. Шарлю хотелось взвыть от того, что он делает, но защитные механизмы сработали быстрее здравого смысла. Он истолковал это выражение лица как очередную манипуляцию и часть игры. — Ой, только не надо делать такое лицо! — Шарлю наконец удалось подняться на колени, но он не спешил вставать в полный рост. — Не притворяйся, что тебя это действительно задело. Прекрати ломать комедию передо мной. У тебя полно других вариантов, с кем можно скрасить свой вечер. Макс, все еще лежащий на льду, медленно свел брови к переносице. Очередное обвинение, которое не имело для него никакого смысла. Он посмотрел на тяжело дышащего Шарля и произнес тихо, но с такой пронзительной искренней интонацией, которая заполнила собой всю тишину пустого катка: — Ты мой единственный вариант. От этих слов, сказанных с такой святой простотой, у Шарля болезненно заныло сердце. На долю секунды он оказался оглушен. Ему до безумия хотелось поверить в этот «единственный вариант», хотелось просто сдаться и позволить себе быть счастливым. Но страх оказаться обманутым снова был сильнее. Он сжал челюсти, не позволяя красивым и сладким фразам затуманить свой разум. — Уверен, ты это уже всем успел сказать, — голос Шарля прозвучал колюче, хотя он изо всех сил старался спрятать за этой колкостью свою уязвимость. Он посмотрел на Макса со скептицизмом. Макс, все еще полулежа на льду, растерянно моргнул. Затянувшаяся пауза выдавала его неподдельное недоумение. — Кому «всем»? — с легкой хрипотцой спросил Ферстаппен, приподнимаясь на локтях. — О ком ты постоянно говоришь? У меня никого нет. — Я не настолько слепой, — Шарль отвел взгляд, снова чувствуя ком в горле. Произносить это вслух было унизительно, но он больше не мог держать это в себе. — Твоя девица из группы поддержки, которая вешается на тебя при каждом удобном случае... Ты и ей говоришь, что она единственная? Максу потребовалось еще несколько секунд, чтобы проанализировать события последних дней и сопоставить их с поведением монегаска. Шестеренки в его голове проворачивались со скрипом, пока он наконец не наткнулся на самое очевидное объяснение. — Ты про Мэдди? — в голосе хоккеиста послышалось искреннее возмущение, смешанное с облегчением от того, что он, кажется, нащупывает корень проблемы. — Ее вообще не стоит воспринимать всерьез. Она липнет ко мне с тех пор, как я стал капитаном команды. Я никогда не проявлял к ней ни малейшего интереса. Обычно я стараюсь избегать любых взаимодействий с ней, просто недавно, когда мы с тобой разговаривали, она застала меня врасплох. Шарль слушал его, и часть напряжения действительно начала покидать его плечи. То, с каким пренебрежением и усталостью Макс говорил о капитане чирлидерш, не было похоже на ложь. Но это была лишь верхушка айсберга. — Допустим, — сухо произнес фигурист, возвращая взгляд к лицу Макса. — А как быть с той девушкой в буфете? Той самой, которую ты так мило и романтично приглашал на свидание на прошлой неделе? Тоже скажешь, что мне показалось? Макс замер. Он нахмурился, напрягая мыслительные процессы и пытаясь выудить из памяти хоть какое-то воспоминание, которое могло бы соответствовать обвинениям Шарля. Он никого не приглашал на свидание. Он вообще ни с кем не флиртовал уже очень давно, потому что все его мысли занимал один конкретный зеленоглазый фигурист. И вдруг его осенило. Осознание того, насколько нелепой, комичной и одновременно трагичной оказалась ситуация, вызвало у Макса совершенно неожиданную реакцию. Воздух с вистом вырвался из его легких, и он тихо рассмеялся. Это не был радостный или издевательский смех, скорее, нервный выдох человека, который наконец разгадал сложнейшую головоломку. Лицо Шарля мгновенно вспыхнуло, а брови сошлись у переносицы в глубокой складке. — Тебе смешно? — спросил он с нескрываемой обидой, чувствуя, как в глазах скапливаются слезы. — Ты развлекаешься тем, что выставил меня полным идиотом?! — Нет-нет, подожди, — Макс тяжело выдохнул, окончательно разобравшись в случившемся, и его лицо вмиг стало серьезным. Он сел на льду, сокращая расстояние между ними. — Меня просто поразила абсурдность всей ситуации. Шарль, я клянусь тебе, все, что произошло, это одно большое недоразумение. — Не пытайся сделать из меня дурака, Макс! — Шарль резко дернулся, не желая слушать дешевые и на ходу выдуманные оправдания. Ему было больно и стыдно. — Я сам все прекрасно слышал. Шарль решительно уперся руками в лед, собираясь подняться и покинуть этот проклятый каток, но Макс в мгновение ока перехватил его за запястье. Его хватка была крепкой, но в то же время бережной. Он не тянул на себя, просто удерживал, умоляя остаться. — Ты слышал слова, но не понял контекста, — голос Макса зазвучал тихо, почти интимно. Он опустил взгляд на их руки, и фигурист с удивлением заметил, как кончики ушей сурового капитана хоккейной команды стремительно краснеют. Максу было невыносимо стыдно признавать свою слабость. В его мире, где все решала физическая сила и уверенность, признание в собственной застенчивости было сродни поражению. Но сейчас на кону стояло нечто гораздо более важное, чем его мужское эго. Он хотел быть честным с Шарлем, чтобы навсегда закрыть эту пропасть между ними. — Девушка, с которой я сидел, это сестра моего лучшего друга, и для меня она тоже как член семьи, — Макс поднял глаза, и в них не было ни капли фальши. — И я не приглашал ее на свидание. Я... я репетировал. Шарль замер, прекратив попытки вырвать руку. — Что? — едва слышно выдохнул он. — Я репетировал свою речь, — Макс криво, немного смущенно улыбнулся, потирая свободной рукой шею. — Я собирался подойти к тебе в тот день. Хотел пригласить тебя, но я, блять, так нервничал, что не мог даже слова в предложения связать. Мишель предложила помочь. Она заставила меня проговорить все вслух, чтобы я перестал заикаться. То, что ты услышал, предназначалось тебе. Только тебе. Слова Макса повисли в воздухе. Шарль во все глаза смотрел на него, не в силах пошевелиться. В первую секунду мозг отказывался в это верить. Слишком красиво и слишком похоже на сцену из глупой романтической комедии. Он боялся, что это очередная ложь и хитрый ход. Но он всматривался в лицо Макса и не находил там ни одной фальшивой ноты. Максу действительно было неловко. Этот огромный и уверенный в себе парень боялся подойти к Шарлю. И вдруг все встало на свои места. Игнорирование сообщений, побеги по коридорам, холодность — все это было результатом одной глупой и случайно вырванной из контекста фразы. Но вслед за облегчением пришло чувство вины. Шарль почувствовал себя самым большим идиотом на планете. Он изводил себя, уничтожал свою нервную систему и изматывал нервы партнеру на льду. И, что самое ужасное, он так жестоко и несправедливо обошелся с Максом, который ни в чем не был виноват. Макс просто хотел быть с ним, а в ответ получил презрение и обвинения. Шарль опустил глаза, не выдерживая открытого взгляда Ферстаппена. Его плечи понуро опустились. — Боже мой... — прошептал Шарль, и его голос дрогнул. — Макс, я... я такой дурак. Я наговорил тебе столько ужасных вещей. Я вел себя как... — Эй, — Макс аккуратно потянул его за руку, заставляя податься чуть вперед. Он не выпустил запястье монегаска, и вместо этого стал успокаивающе и медленно поглаживать большим пальцем тонкую кожу над пульсирующей венкой. — Не вини себя. На твоем месте, услышь я такое и не зная всей ситуации, я бы тоже все понял неправильно. Наверное, еще и в драку бы полез. Так что ты очень даже дипломатично все уладил. Мы просто запутались, вот и все. Шарль нервно закусил нижнюю губу, чувствуя, как от этих слов и ласкового поглаживания запястья внутри расцветает что-то очень светлое и нежное. Вся его защита была окончательно сломлена. Ему больше не нужно было притворяться холодным и равнодушным. Он посмотрел на Макса, и в его зеленых глазах отразилась вся та нежность, которую он так долго прятал. — Я соврал, — признался Шарль, чувствуя, как горят щеки. Макс вопросительно приподнял бровь, его рука на секунду замерла. Шарль сделал глубокий вдох, собираясь с духом. — Я хочу пойти с тобой на свидание. Очень хочу. Сердце Макса буквально остановилось, пропустив один, затем второй удар, прежде чем сорваться на бешеную скорость. Постепенно, начиная от уголков глаз, его лицо расплылось в самой широкой, счастливой и искренней улыбке, которую Шарль когда-либо видел. В ней было столько чистой радости, что монегаск невольно почувствовал, как его собственные губы растягиваются в ответной улыбке. — Как насчет следующей недели? — голос Макса от волнения стал немного низким, но он не сводил сияющих глаз с лица монегаска. Шарль тоже улыбнулся, чувствуя, как тяжелый груз наконец упал с его плеч, оставив после себя лишь предвкушение и приятную легкость. — В четверг я свободен, — ответил он, и на этот раз в его словах не было ни сомнений, ни страха, только уверенность. Холод катка начал настойчиво пробираться сквозь тонкую ткань тренировочных штанов Шарля, заставляя мышцы невольно сжиматься. Фигурист слегка поежился и, неловко уперевшись руками в лед, стал подниматься. Макс, чья толстовка теперь наверняка была насквозь пропитана кристалликами льда, плавно поднялся следом за ним. Шарль принялся отряхивать колени, внезапно почувствовав укол совести. Он оглядел пустой каток и посмотрел на клюшку Макса, лежащую у бортика. — Прости, — Шарль виновато прикусил губу, глядя на хоккеиста. — Ты ведь пришел сюда, чтобы потренироваться в тишине. У тебя наверняка была своя программа на вечер, а я устроил тут истерику, сорвал все твои планы и заставил валяться на льду. Я, пожалуй, пойду, не буду больше тратить твое время. Он уже развернулся, чтобы покатиться к выходу, но Макс сделал быстрое движение вперед и мягко, но уверенно перехватил его за предплечье. — Подожди, — голос Макса был низким и совершенно спокойным. — Я пришел сюда, чтобы побросать шайбы и проветрить голову, потому что все мои мысли были заняты одним невыносимо упрямым фигуристом. Но теперь, когда этот фигурист здесь и, кажется, больше не хочет меня убить... останься. Шарль удивленно приподнял брови. — Остаться? Чтобы делать что? Смотреть, как ты тренируешься? — Нет, — губы Макса растянулись в лукавой, немного мальчишеской улыбке. — Чтобы потренироваться со мной. Шарль на секунду замер, пытаясь переварить услышанное предложение, а затем искренне и громко рассмеялся. Звук его смеха, лишенный недавней горечи, заставил Макса улыбнуться еще шире. — Макс, ты в своем уме? Я фигурист! — Шарль смахнул невидимую соринку со своего плеча, всем своим видом демонстрируя грацию. — Я в жизни хоккейную клюшку в руках не держал. Я даже не знаю, с какой стороны к ней подходить. Это будет катастрофа. — Это будет весело, — Макс потянул его чуть ближе, его глаза азартно блестели. — Ты профессионально стоишь на коньках, и у тебя идеальный баланс. Остальное дело техники. Или ты боишься, что не справишься с куском пластика и резины? Не знал, что ты так легко сдаешься. Это был открытый и дерзкий вызов, брошенный прямо в лицо. Макс отлично понимал, на какие кнопки нужно нажимать. Шарль ненавидел проигрывать в чем бы то ни было, его соревновательный дух был легендарным. Зеленые глаза монегаска сузились, и он вздернул подбородок. — Я никогда не сдаюсь, Ферстаппен. Неси свою клюшку. С удовлетворенным хмыканьем Макс рванул к выходу, ненадолго скрывшись из виду. Вернулся он с еще одной клюшкой и крагами, которые, видимо, прихватил со склада экипировки. — Надевай, — Макс протянул ему массивные перчатки. — Без них ты себе все пальцы отобьешь, если неправильно примешь удар. Шарль с сомнением оглядел экипировку. Краги были тяжелыми, сковывали движения, и пальцы в них чувствовали себя неуклюжими и непослушными. В фигурном катании руки были инструментом экспрессии, они должны были быть легкими и свободными. Здесь Шарль почувствовал себя космонавтом в скафандре. Он неуклюже обхватил клюшку, которую протянул ему Макс. Она оказалась неожиданно легкой для своего размера, но длинной и непривычной. Шарль попробовал сделать пару шагов по льду с клюшкой в руках и тут же понял, насколько хоккейная посадка отличается от его привычной. Он инстинктивно пытался держать спину прямой, из-за чего крюк клюшки едва касался льда. Макс выкатил несколько шайб в центр зоны, выстроив их в аккуратный ряд. — Смотри, все просто, — Макс встал рядом, демонстрируя правильную стойку. Он слегка согнул ноги в коленях, наклонил корпус вперед, его руки мягко, но крепко легли на черенок. Одно плавное, молниеносное движение — щелчок! — и шайба с вистом улетела туда, где должны были быть ворота. — Теперь ты. Главное переносить вес тела при броске. Шарль нахмурился, его лицо выражало крайнюю степень концентрации. Он подошел к шайбе, расставил ноги, как показывал Макс, сжал клюшку так сильно, что костяшки пальцев побелели, и замахнулся со всей силы. Раздался глухой удар, когда крюк прошел в миллиметре над шайбой, врезавшись в жесткую поверхность катка. Отдача была настолько сильной, что резкая неприятная вибрация прошила черенок прямо в запястья Шарля, заставив его болезненно поморщиться. Шайба лениво отползла на полметра в сторону. Шарль разочарованно выдохнул, краем глаза заметив странное движение сбоку. Он резко повернул голову и увидел Макса, который отвернулся, изо всех сил кусая нижнюю губу, а его плечи подозрительно подрагивали. Хоккеист делал титанические усилия, чтобы не прыснуть от смеха. — Эй! Я вообще-то все вижу! — возмущенно воскликнул Шарль, ткнув Макса торцом клюшки в бок. Выглядел он при этом не угрожающе, а скорее очаровательно взъерошенным. — Перестань надо мной смеяться! Я же предупреждал, что это плохая идея. Это орудие пыток, а не спортивный инвентарь. У меня уже запястья ноют. — Я не смеюсь, — Макс поднял руки в примирительном жесте, хотя в его глазах все еще плясали чертики. Он прокашлялся, пытаясь вернуть лицу серьезное выражение. — Просто ты пытаешься ударить по ней, как по мячу для гольфа. И ты стоишь слишком прямо. Давай помогу. Макс подкатил вплотную. Неожиданно для Шарля, хоккеист стянул свои краги и небрежно швырнул их к бортику. Оставшись с голыми руками, Макс зашел со спины Шарля. Монегаск почувствовал сильное и горячее тело Макса буквально в нескольких миллиметрах от своей спины. Разница в росте была не слишком критичной, но Макс был шире, массивнее, и сейчас он словно окутал Леклера своим присутствием. — Расслабь плечи, ты слишком зажат, — низкий голос Макса прозвучал у самого уха Шарля, пустив по его спине табун приятных мурашек. Горячее дыхание коснулось чувствительной кожи на шее, заставляя фигуриста невольно сглотнуть. Внезапно хоккей перестал казаться Шарлю главной проблемой этого вечера. Большие и теплые ладони Макса легли поверх толстых краг Шарля, мягко, но настойчиво корректируя его хват. — Смести нижнюю руку чуть ниже по черенку. Вот так, — пальцы Макса скользнули по грубой ткани перчатки Шарля, передвигая его руку в нужное место. От этого случайного прикосновения сердце Шарля забилось так громко, что ему показалось, будто Макс обязан это услышать. Руки Макса скользнули выше, вдоль предплечий фигуриста, и легли на его талию. Хоккеист слегка надавил, заставляя Шарля согнуть ноги. — Присядь ниже. Чувствуешь лед? Твой центр тяжести должен быть здесь, — Макс немного присел сам, подстраиваясь под позу Шарля. Теперь его грудь плотно прижималась к спине монегаска. Шарль сквозь слои одежды чувствовал ровный и спокойный стук чужого сердца. — Макс... — голос Шарля дрогнул, прозвучав как-то приглушенно. Он понятия не имел, как в такой позе можно вообще думать о шайбе. Все его рецепторы были сфокусированы на точках соприкосновения с телом хоккеиста. — Не отвлекайся, ангел, — хрипло, с легкой усмешкой прошептал Макс, и от этого прозвища у Шарля внутри все завязалось в тугой и сладкий узел. Хоккеист подозрительно осмелел, когда узнал, что тоже нравится Шарлю. Макс снова накрыл его руки своими обжигающе горячими ладонями. — Смотри на шайбу. Не бей по ней, а веди ее. Макс начал плавно двигать руками Шарля. Вместе, в полной синхронности, они отвели клюшку назад, а затем единым движением перенесли вес тела вперед. Крюк встретился с резиной с мягким щелчком. На этот раз никакой болезненной вибрации не было. Шайба сорвалась с места и, стремительно пролетев по льду, со стуком врезалась в бортик. Но если бы там стояли ворота, это было бы точное попадание в девятку. — Гол! — торжествующе воскликнул Макс, не спеша, однако, разрывать объятия. Он лишь чуть крепче сжал талию Шарля, уткнувшись носом куда-то ему в макушку. Шарль громко выдохнул, позволяя себе на секунду расслабиться и откинуться назад, опираясь на широкую грудь Макса. Его губы сами собой растянулись в счастливой улыбке. — Все сделал ты, — проворчал Шарль с наигранным возмущением, хотя его голос был мягким. — Я был просто манекеном. — Ты был отличным манекеном с потрясающим балансом, — парировал Макс, и его грудь завибрировала от тихого смеха. Он нехотя отстранился, позволяя Шарлю выпрямиться. Фигурист повернулся к нему, все еще тяжело дыша, с раскрасневшимися от прохладного воздуха и смущения щеками. Они провели на льду еще целый час. Шарль упрямо пытался бросать шайбу сам, мазал раз за разом, попадал даже в защитное стекло, забавно ругался, смешивая французский, итальянский и английский, и грозился сломать клюшку пополам. Макс теперь хохотал уже не скрываясь. Он подкатывал к Шарлю, терпеливо показывал движения снова и снова, касался его, поправляя, поддразнивал и хвалил за каждое удачное действие.

***

Тренировка «Быков» была в самом разгаре, и назвать ее просто жесткой было бы преуменьшением. Это была настоящая мясорубка. До конца регулярного чемпионата оставался всего один-единственный матч, но именно он должен был решить их судьбу — пробьются ли они в заветный плей-офф или с позором отправятся в ранний отпуск. Осознание этой колоссальной ответственности давило на плечи каждого игрока, заставляя выкладываться не на сто, а на все двести процентов. Мышцы горели огнем, легкие разрывались от нехватки кислорода, но никто не смел даже заикнуться о передышке. Макс, будучи капитаном, задавал темп всей команде. Удивительно, но сегодня он не чувствовал привычной усталости. Напротив, внутри него пульсировала какая-то легкая, почти пьянящая энергия. После того как ситуация с Шарлем разрешилась, он словно заново родился. Макс с яростным остервенением впечатывал защитников в борта и раз за разом отправлял шайбы в сетку, не оставляя вратарю ни единого шанса. Ритмичный грохот шайб и скрежет коньков внезапно прервал громкий щелчок тяжелой двери. На резиновое покрытие у края льда уверенным шагом ступил Тото Вольфф — человек, который редко появлялся на обычных тренировках без веской причины. Но сегодня он пришел не один. Рядом с ним, отставая примерно на полшага, шел молодой парень, одетый с ног до головы в новую тренировочную форму «Быков». Себастьян, который до этого момента ругал защитников за дыры в обороне, замолчал на полуслове. Он бросил быстрый взгляд на директора, кивнул в знак приветствия и, поднеся к губам свисток, издал пронзительную и оглушительную трель. — Все ко мне! — крикнул Себастьян, махнув рукой в толстой краге. Хоккеисты, тяжело дыша и опираясь на клюшки, стали неохотно подтягиваться к скамейке. От них валил густой пар. Макс подъехал первым, стряхнул свободной рукой каплю пота с подбородка и внимательно посмотрел на парня, стоявшего рядом с Тото. Глаза капитана слегка округлились от неожиданности. Он узнал его. Это был Кими. Остальные игроки тоже с нескрываемым любопытством разглядывали новичка. Парень выглядел совсем юным на фоне раскачанных студентов старших курсов. Тото окинул взглядом уставшую команду и прокашлялся. — Доброе утро, парни. Я не займу много вашего времени, — голос спортивного директора звучал властно. — У меня для вас отличные новости. Перед плей-офф руководство приняло решение усилить наш состав. К команде присоединяется новый нападающий. Тото положил свою тяжелую ладонь на плечо парня, слегка подтолкнув его вперед. — Знакомьтесь, Андреа Кими Антонелли. Мой племянник. Прошу любить и жаловать. В воздухе повисла тишина. Игроки переглянулись. Взгляды, которые они бросали на новичка, мгновенно потяжелели, наполнившись нескрываемым скептицизмом. Кими еще даже школу не окончил, пусть до конца и оставалось каких-то два-три месяца. Все это выглядело так, будто влиятельный дядя протащил своего родственничка в команду прямо перед самой важной игрой сезона. В суровой мужской среде, где каждый выгрызал свое место кровью и потом, подобные вещи вызывали мгновенное отторжение. Тото, будучи человеком опытным, мгновенно считал настроение команды. Его ничуть не смутил этот молчаливый протест. — Я знаю, о что у вас всех на уме, — голос директора стал жестче, отсекая любые возможные возражения. — Вы смотрите на него и думаете, что он попал в эту команду только потому, что он мой родственник. Но вы ошибаетесь. Этот парень чертовски талантлив. Даю вам слово: он станет чемпионом. И я очень надеюсь, что он сделает это вместе с вами. А теперь за работу. Тото отошел в сторону, оставив Кими один на один с командой. Парень стоял у бортика, его спина была неестественно прямой, а подбородок упрямо вздернут вверх. Он ждал реакции. Все взгляды обратились к Максу. Как капитан, именно он задавал тон. Макс посмотрел на Кими, видя в его глазах тот самый дикий, необузданный голод игры, который когда-то горел в нем самом. Макс медленно оторвал клюшку от льда. Он выдержал паузу, а затем с силой ударил деревянным крюком по льду. Пустой каток заполнил глухой стук традиционного хоккейного приветствия. Через секунду к нему присоединился Дэниел, затем вратарь, и вскоре уже вся команда, отбросив сомнения, стучала клюшками, принимая новичка. — Добро пожаловать в команду, — громко, чтобы перекричать шум, сказал Макс, глядя на Антонелли. Напряженное лицо Кими мгновенно преобразилось, и он расплылся в такой яркой и искренней улыбке, что на секунду действительно стал похож на обычного ребенка. — По местам! — скомандовал Себастьян. — Антонелли, встаешь в звено к Максу. Посмотрим, на что ты способен. Хоккеисты стали расходиться по позициям. Макс пристроился рядом с Кими у круга вбрасывания. Новичок тяжело дышал от предвкушения, крепко сжимая клюшку. — Сегодня ты в полной экипировке, — Макс наклонился к нему. — Так что поддаваться, как в прошлый раз, я не буду. Кими и не думал пасовать. В его глазах вспыхнул азартный огонь. — Я на это и рассчитываю, — смело, почти вызывающе ответил парень. Они с силой стукнули своими тяжелыми крагами в знак взаимного вызова, после чего разъехались в разные стороны по свистку тренера. Первые же минуты двусторонней игры расставили все по своим местам. Если у кого-то из парней и оставалась хоть капля скептицизма, она испарилась, стоило им увидеть Кими в деле. Парень оказался феноменален. Как только шайба касалась его клюшки, он преображался. Его катание было невероятно взрывным, он смело шел на пятак и обладал очень точным кистевым броском. В одном из игровых эпизодов Кими на огромной скорости ворвался в зону соперника, уложил на лед опытного защитника, резко сместился в центр и отправил шайбу точно под перекладину, оставив вратаря в полном замешательстве. Скамейка запасных взорвалась одобрительными криками. В команде тут же посыпались шутки. Все видели одно и то же. Этот дерзкий, агрессивный стиль, эта сумасшедшая скорость и стопроцентная уверенность в себе — все это до боли напоминало Макса Ферстаппена в его первый, дебютный год в команде. — Эй, да это же мини-Макс! — со смехом крикнул кто-то со скамейки, стуча клюшкой по бортику. Прозвище прилипло к Кими мгновенно. И, к удивлению, парень был вовсе не против. Было очевидно, что он восхищается Максом. В перерывах между упражнениями Кими постоянно держался поближе к капитану, внимательно слушал его советы и жадно впитывал каждое тактическое замечание. Он пытался копировать его стойку, его хват клюшки, что вызывало у Макса лишь снисходительную усмешку. Тренировка продолжалась. Она была долгой, изнурительной и выжимала все соки. Себастьян не давал им ни минуты покоя, ведь над ними висел груз ответственности за последний матч, который и должен был определить, попадут они в плей-офф или нет. Приход Кими и его юношеский запал словно вдохнули в команду новую жизнь. Они носились по льду до полного изнеможения, объединенные одной целью, готовясь отдать все силы в предстоящей битве за сезон.