Ubi Dii cadunt — Где падают боги

--- Это было как-то излишне странно. Гермесу определенно точно не нравился этот новый Олимп — слишком шумный, излишне многолюдный. Даже будучи богом торговли, он ненавидел шум, особенно когда у него болела голова. Благодаря снадобью Аполона головная боль мучила его не так часто, ощущаясь как слегка сжатый обруч чуть выше плечевого сустава крыла, и в принципе не очень сильно мешала, хоть и периодически простреливала, будто копьем поразило. Вот именно из-за этой позорно отвратительной побочки эта чудная папочка, от которой пахло молоком, ихором и Хироном, упала в пламя костра в центре стола, пока сам Гермес, скорчившись, упал на руки бросившегося к нему Аполона. Это было просто отвратительно. Мало того что он уронил в пламя что-то определенно важное, так еще и свалился без сил. Хаос забери, Гермес определенно не любил чувствовать себя столь бесполезным. Его подбодрил тот факт, что Джордж и Марта проснулись и теперь миролюбиво обвивались вокруг его ключиц, мурча и успокаивая, а сам он от нечего делать и для того, чтобы занять чем-то руки, начал вертеть в руках кадуцей. Что-то в нем было необычным. Гермес покрутил кадуцей в руках. — Лорд, Гермес... — начала было Марта своим шипящим голосом. — Кажется, что за время нашего отсутствия прошло много столетий. — Да... — пробормотал себе под нос Гермес. — Я бы съел целый Колизей мышей, я так голоден, — просипел Джордж, обматываясь вокруг запястья хозяина, который вертел в руках свой, пустующий в отсутствии змей, кадуцей, будто видел его в первый раз. — Джордж, это не вежливо перебивать господина, — прошипела Марта, обвиваясь вокруг Джорджа. Гермес тяжело вздохнул и перехватил кадуцей особым образом. Обычно кадуцей превращался в свиток, в который бог вестников записывал свои дела, мысли и всякое разное. Однако вместо его привычного, прекрасного, удобного, бесконечного и вообще красивого свитка (надеюсь, все поняли, сколь прекрасным был его свиток?) он обнаружил клинописную табличку? Нет, учитывая то, как эта табличка выглядела, она скорее походила на дефиксион* или еще какое-либо отвратительное творение Хаоса. Все такое мигающее и яркое, будто Аполлон, забредший на вакханалию брата. Этот тоже весь сияет и мигает, спасибо, что этот хоть не блюет. Он потыкал в табличку несколько раз, но маленькие прямоугольники так и не прекращали мигать и бесить его. В бешенстве он треснул табличкой о ближайшую мраморную колонну, из-за чего в колонне осталась вмятина, белая крошка осыпалась на пол, а напуганные змеи, которые все еще отдыхали на его руке, занервничали. Однако, несмотря на грубое обращение, экран покрылся помехами, а после того, как они прошли, на экране появилась небольшая анкета, под которой в графе «отец» по всей видимости стояла его помета. В самой анкете было указано, что некий Тревис Стоулл просит попечительство на заем суммы в размере 90.000$ для обучения по программе Городского университета Нью-Йорка (CUNY), Brooklyn College, на отделении некоего «Бизнеса и менеджмента». А попытавшись пролистнуть табличку, как и свиток, анкета сменилась какими-то официально выглядящими прямоугольниками. В одном было написано, что этот же Тревис Стоул может подрабатывать с 14 лет, и он, как родитель/опекун, это разрешает. А во втором прямоугольнике была просьба от некоего «Мистера Браунса, арендодателя комнаты на Ditmas Park», подтвердить, что некий Тревис Стоул является платежеспособным, и что он, как родитель/опекун, обязуется в случае непредвиденной ситуации и/или порчи имущества платить сверх внесенного «юным мистером Стоулом» залога. Последнее, судя по красной полоске сверху, было либо агрессивным, либо он еще не сделал с этим прямоугольником чего-то, чтобы он соизволил потухнуть. Однако это было уже делом второстепенным, ведь для этого Тревиса он был опекуном, а значит, у него в этом странном времени был опекаемый. Странно было то, что человек, которого он признал своим, был вынужден просить у кого-то такую вещь, как заем. Он мог бы начать бухтеть, что, должно быть, не научил мальчишку воровать и хитрить достаточно хорошо, чтобы получать желаемое бесплатно, однако сам факт, что он мог чего-то НЕ дать своему воспитаннику, которого он вне всяких сомнений (если не любил — что было ему странно и несвойственно ввиду его быстро привязывающейся натуры, было как минимум странным и мягко говоря ему не свойственным), так и то, что он, как покровитель странствий, путешествий и, соответственно, языков, правильно понял написанное, означало, что он, как последний Морос или Amelis, если не назвать себя Kinaidos. Раз он позволил своему подопечному оставаться без крыши над головой, и если вы скажете, что это не имеет смысла, ведь он бог путешествий и должен был бы поддерживать стремления подопечного к передвижению, то он бы очень сильно оскорбился и с легкостью объяснил любому подобному невежественному глупцу, что покуда у человека нет ни оседлого места, ни дома, это не считается ни путешествием, ни странствием, а бесцельным скитанием, которое он очень, очень не уважает и вообще презирает. Тем более что воспитанника можно спокойно считать ребенком, а что за ребенок без крыши над головой? Это срочно надо исправлять! О чем только он из этого времени мог думать все это время?! Ох, ему от себя самого противно, аж блевать тянет. Его подопечному нужна квартира рядом с этим «колледжем» (наверное, это какое-то учебное заведение, оно пахло книгами и знаниями, как от Афины), не так ли? И у него должно быть место, которое могло стать для его Тревиса домом. В своем времени он иногда занимался тем, что покупал дома смертных, так сказать, для коллекции, и он был точно уверен в том, что каким бы «он» ни был Морос*** в этой жизни, этому своему маленькому хобби он изменить не мог никоим образом. Но как узнать, сколько у него «домиков»? И какой из них был ближе к этому... кхм, месту его обучения. — Марта, в этой штуке есть что-то еще полезное? — почесал Гермес змею по голове и намекнул на возвращение змей на кадуцей. — Попробуем, — Марта и Джордж обвернулись с задней стороны таблички, и прямоугольники вновь замигали и показали карту этого странного города с добрым десятком красных точек. Афина сказала, что в документах он называется «Нью-Йорк», что по личным ощущениям бога странствий было правдой. Теперь ему предстояло найти этот «колледж», и желательно было бы еще обнаружить ребенка, что вызывало больше проблем, ведь из-за постоянной мигрени у него не было возможности отслеживать свои связи с людьми, которых он опекал, как и людей, которые бы ему молились. Серьезно, как было возможно, что ТАК много людей ежесекундно пользуются или находятся в его владениях? Хотя это и не должно было бы быть удивительным — серьезно, всего в размерах двух стадий вокруг здешнего Олимпа не менее 400 магазинов (в Коринфе его времени столько же магазинов, наверное, было всего на весь город — 400, а Коринф стараниями его самого и дедушки Посейдона был главным торговым узлом Эллады), что было просто бешенным количеством для его бедной головы. Так что он решил сделать то, чего не особо пробовал: сел и хорошо подумал. У него не было доступа к подопечному, однако, учитывая тот интересный факт, что своего подопечного он не мог ни наблюдать, ни чувствовать своего чудесного (а он был уверен, что это дитя было невероятным) воспитанника, это означало, что ему предстояло найти его обычными, смертными методами. Как бы с подобной проблемой справился кто-нибудь умный? Хм... Наверное, надо было бы спросить об этом у сестрицы Афины, однако, если честно, у него не было желания отрывать ее от летописей, а тем более тревожить своими (пусть он и совершил это в будущем) глупыми проступками, а признаваться сестре в своем позоре так вообще желания не находилось. Однако думать и размышлять так, как она, не могло помешать... Все запросы, которые отправлялись этим Тревисом... И где его родители? Он, конечно, наставник и абсолютно счастлив, что они доверили ему своего сына, но их отсутствие было странным. Однако он предпочел не думать об этом слишком долго, так как существовала вполне хорошая вероятность того, что мальчик был сиротой, что объясняло бы отсутствие дома... Тартарова головная боль, отвлекает его от главного. Так вот, все запросы были отправлены в течение недели, что означало, что с большой вероятностью мальчишка находился в этом «учебном заведении», а это означало, что там можно было бы если не встретить, то хотя бы попытаться узнать, как с ним связаться. Что было просто прекрасно: наверняка мальчик ждал своего наставника, ибо он так внезапно исчез со всей этой, как выразилась Деметра, «потерей памяти», хотя сам он, как и Отец, ощущал здесь явное насильственное перемещение. И Гермесу очень не нравилась мысль о том, что кто-то жил и обладал таким могуществом, что мог бы переместить его во времени против их воли. --- Он ехал в лифте вниз с Олимпа. Еще пять минут назад он уговаривал Аполона, что с ним теперь ОПРЕДЕЛЕННО и АБСОЛЮТНО ТОЧНО все хорошо, и ему просто стоит отдохнуть и выспаться, а теперь, выпив все те запасы этой бурды «против боли в голове», что Аполлон ему оставил, он прокрался по крышам нового района (он руки целовал архитектору новой части Олимпа — очень удобно для незаметного перемещения). Отец был бы не в восторге от его затеи, матушка была бы в ужасе, Афина бы завалила лекциями о безрассудстве данного поступка, а Дионис бы определенно схватился за сердце, изображая смертного. В то время как его любимые близнецы при поддержке изобретений Гефеста определенно приковали бы его к его собственному трону за такую идею в такой нервный и пугающе ненадежный план. Тем не менее сейчас Гермес, переодетый в эту варварскую одежду, которая давила абсолютно везде и не давала расслабиться, с сумкой на плече, из которой выглядывали головы его двух прелестных змеек, которые все еще оставались обвитыми вокруг кадуцея (который он вернул в свой изначальный вид), усиленно насвистывал бодрую и мелодичную мелодию, будто пытаясь пересвистеть ту, противоположную ей, которая играла в самом лифте. Серьезно, первое, что он сделает, когда вернется — это попросит отца поменять ее на нечто менее отвратительное и раздражающее. Он даже согласен на дионисийские фаллические песни, лишь бы не эта отвратительная мелодия. И вот спустя 12 минут нечеловеческих мучений над его ушами он оказался во входной группе и вышел на улицу. И вновь эти отвратительные металлические повозки на бешеной скорости. Так, так, «Brooklyn College». По ощущениям, это чудесное место, где возможно и находится его чудо, располагалось примерно в 92 олимпийских стадионах от этого шпилеподобного здания. И снова эти полосатые дороги, агрессивные железные повозки, еще какие-то металлические... гиппокампы? Да, они были больше всего похожи на них или на лошадей. Дяде бы понравилось, он любит лошадей. Не то чтобы Гермес не любил путешествовать, однако здесь было слишком много угловатых и внезапных поворотов, зданий, закрывающих небо, и бесящих его запахов. И речка в просто ужасных условиях — дядя Посейдон, наверное, будет просто в ужасе. И вот спустя 100 стадиев (восемь из которых он, если честно, немного походил кругами, заходя не в те или тупиковые районы) — честно, он бы с превеликим удовольствием передал этот город в руки того архитектора, кто создавал новую часть Олимпа. Однако спустя два часа он стоял на газоне. Вокруг него большое количество строений из того же красного камня, а напротив него в другом загоне с газоном, окруженным домами из красного и коричневого кирпича с белыми окнами и серо-зелеными крышами, стояло по всей видимости главное здание. Оно было прямоугольным, но из него выступала башня с часами, которая была на 2/3 из привычного для здешних строений красно-коричневого кирпича, а сам купол и колонны, его поддерживающие, были ослепительно белыми, как очищенная и слегка обожаренная слоновая кость, какую Арес любил использовать в рукоятях своих кинжалов. Он записался в группу учеников, которые заходили на территорию, огороженную забором. Ох уж эти странные смертные в этих варварских одеждах. Что ж, по-видимому, это сейчас можно, надо будет потом спросить у Афродиты, она должна была придумать, как сделать эту одежду чуть более удобной для носки. ... ....... По его мозгу будто обухом ударил странный запах. Столь похожий на его собственный, только слегка приглушенный. Запах пыльных дорог, тимьяна, мяты, серебра и хитрости, смешанной с весельем, будто предвкушение скорого хаоса. И второй, такой же, как и у этого ребенка, но наложенный на запах этого ребенка, должно быть, очень близкий друг или даже брат, раз смертный оставил на нем свой запах столь же крепко, как и Гермес. Он видел подобное смешение запахов у Аполлона и Артемиды, и, должно быть, это и был его воспитанник. Он должен быть окутан его запахом, и судя по виноградным нотам, Дионис тоже проводил много времени с его птенчиком. Лицо Гермеса расплылось в радостной улыбке, пока он приближался к источнику запаха. И вот он увидел мальчишку: долговязого, с глазами, как у Гермеса, темно-шоколадными кудрями и загорелой кожей, на которой виднелись светлые полоски старых и не очень шрамов. Мальчик облокотился на дерево и перебирал какие-то бумаги с очень серьезным, будто и вовсе не свойственным для этого юнца видом. Однако буквально спустя секунду это стало абсолютно не важно, ведь ко всем запахам, которые доносились от мальчика раньше, примешались не ноты, а просто отчетливый запах ихора. Он точно не был в него измазан, и мальчик не был богом.... Неужели.... Этот парень и был ребенком? ЕГО РЕБЕНКОМ? Его прекрасным ребенком, его выжившим ребенком, дитятей, что самостоятельно дожил до столь сознательного возраста. Наверное, по греческим меркам он был совершеннолетним уже несколько лет. Гермес никогда не видел столь взрослых полубогов, и он просто стоял на месте, вдыхая аромат этого чуда. Но его чудо вдруг напряглось: к его запаху добавилась нота дыма и уксуса. Ребенок был напуган. КАКАЯ ТВАРЬ ЕГО НАПУГАЛА? ГЕРМЕС ДОЛЖЕН ВЫЦАРАПАТЬ ЭТОМУ СОЗДАНИЮ ХРЕБЕТ! Он быстро положил бумаги в сумку, прямо как у папы. Должно быть, он из этого времени невероятно гордился этим ребенком, и начал стремительно удаляться из зоны, в которой Гермес мог бы его быстро... Быстро. Что? Поймать, схватить, защитить? Да, определенно защитить. Такое маленькое чудо нельзя просто запрещено оставлять без защиты. Он из этого времени что, забыл, насколько редки и прекрасны? Он что, не помнил, как все его дети рассыпались буквально на первом вздохе? Их сердца замирали, тела застывали или обращались в прах, который Гермес потом хоронил собственными руками. Он попросту не мог доверить это никому больше. Это было слишком лично, слишком больно. Как ему приходилось убивать монстров, в которых изредка превращались трупы его детей? Как он рыдал над каждой могилкой? Его прекрасные птенцы, не расправившие... Да что там, они даже еще не оперились. И вот этот напуганный ребенок бежит от чего-то. Его необходимо догнать, защитить, забрать на Олимп и сделать бессмертным, и никогда, никогда не отпускать, даже если попросит, даже если будет умолять. Он не может позволить ему покинуть Гермеса так же, как это сделал Пан. Он последовал за дитятей в глубину лабиринта из зданий, и вот его ребенок уперся в тупик, и бог воров уже хотел было обнять его, унести в своих объятьях и прикрыть своими крыльями, чтобы не дать его увидеть, чтобы защитить. Однако ребенок резко обернулся и буквально за несколько следующих секунд он получил кулоном в нос, из-за чего тот отчетливо хрустнул, а потом кинжал, явно сделанный из небесной бронзы, целился ему прямо в сердце. Благо Гермес успел выкинуть руку, и кинжал вонзился в нее, пробивая ее насквозь. Ихор, эта золотистая и бесполезная жидкость, начал капать из носа и из места, в которое вошел нож. Ох, Гермес расплывался в еще более широкой, почти чудовищьной улыбке. Его чудесный сын был очень сильным, что не могло не радовать, однако ему точно не нужно было быть сильным, ведь папа теперь точно-точно будет рядом и защитит его ото всех опасностей. Оооо, теперь Гермес понял. Его ребенок, должно быть, принял его за угрозу, за монстра или чудовище. Такое случалось достаточно часто: прабабушка Гея делает ауры монстров столь же жуткими, сколь и божественные ауры. Однако их можно было достаточно быстро отличить при помощи нескольких способов. Неужели он не обучил этому свое чадо? Он был почти что в бешенстве на самого себя. И тут он заметил скуление. Запах стал еще хуже: его дитя было в истерике. Он вжался в стену и хватал ртом воздух, что-то булькая. Бог странствий расслышал только: «Лорд... Прости... Прости, пожалуйста... Не хочу умирать... Извините... Лорд Гермес...?» Ох, неужели это он довел ребенка до подобного состояния? Ему стало очень стыдно. Он постарался успокоиться, вытащил из руки нож, и рана на удивление быстро зажила. Странно, раньше на это требовалось чуть больше времени. Так или иначе, он присел на колени рядом со сползшим по стенке Тревисом и начал его успокаивать, прижав его голову к своему плечу, поглаживая его по его кудрявой макушке и покачиваясь из стороны в сторону. Ох, он укачивал Пана точно так же, когда у него случался плач или он грустил, но тут... Эмоции были слишком сильными. Он начал спокойно и размеренно щебетать на ухо: — Все в порядке, ты будешь в порядке. — Ты абсолютно точно не умрешь, я этого не допущу. — Все в порядке, малыш, мне не больно. — Ты ни в чем не виноват, я сам тебя напугал, ты имел право меня ударить. — Шшшш... Папа рядом, теперь все будет хорошо. Всхлипы ребенка полностью затихли. Теперь он только сильно икал, но в принципе уже начал восстанавливать дыхание. Гермес протянул ему бутылку с водой, которая неизвестно что делала в его сумке, а потом помог из нее же умыть лицо и вытереть его платочком. И вот уже спокойный ребенок, который, впрочем, все еще смотрел на него с опаской и недоверием, но по крайней мере теперь он не пытался его ударить или прирезать и даже не так уж сильно боялся. Гермесу абсолютно точно надо было загладить свою ошибку... Обычно в случае с Артемидой и Дионисом ему помогала еда, так что он не придумал ничего лучше, чем спросить: — Мой прекрасный птенчик, прости меня, пожалуйста. Мне определенно надо как-то это загладить. Думаю, что мне стоит купить тебе много-много вкусностей. Пожалуйста, скажи папе, что ты любишь. Тревис начал усиленно моргать, потом протер глаза, зачем-то себя ущипнул и вернул взгляд на лицо Гермеса, причем он не смотрел в глаза, продолжая пялиться куда угодно, кроме них. Он хотел, видимо, произнести что-то отрицательное, однако урчание живота его перебило. Гермес ужаснулся: его птенчик еще и голодал! Однако, оправившись от шока, мальчик наконец произнес: — На углу квартала есть чудесная кондитерская. Мне нравятся тамошние маффины, они хороши и относительно дешевые. Гермес счастливо улыбнулся и, прикрыв свои глаза крылышками, взял руки Тревиса в свои и прижал их к своей груди: — Разумеется, мой дорогой, все, чего бы ты ни пожелал. И тебе определенно точно не стоит беспокоиться насчет цены, дорогой мой. Твой папа — бог торговли во плоти, — проворковал он, вызвав легкую дрожь у ребенка, и Гермес отпустил его руку и аккуратно, будто он был хрустальным, взял его за запястье и повел к указанной ранее ребенком кондитерской. --- *Дефиксионы (или «таблички проклятий») — тонкие листы свинца, на которых выдавливали текст заклинаний или проклятий, сворачивали и бросали в колодцы или могилы. **(Небрежный/халатный) ***Значение: это одно из самых сильных оскорблений. Означало не просто «извращенец» в сексуальном смысле, а человека, который полностью утратил мужское достоинство, ведет себя развратно, неестественно и является позором для общества. В переносном смысле — «последнее дерьмо», «моральный урод». ****Значение: глупец, тупица. Но в древности это слово имело более глубокий смысл: не просто отсутствие ума, а нравственная тупость, опасная для полиса (общества). Близко к современному «мудак» в смысле «человек, который неспособен мыслить здраво и этим вредит всем».