Ubi Dii cadunt — Где падают боги

--- Жизнь Гермеса всегда преподносила ему интересные повороты на полной скорости. Начиная со своего чудесного по своей сути рождения, неординарного знакомства со старшим братом, который едва не убил его из-за похищенного стада и того, что он якобы «осмелился» подражать запаху сыновей Зевса, и заканчивая тем, что он стал папиным посыльным. Однако в этот раз этот дрифт был необычным в своей беспричинности: Гермес может поклясться своими крылатыми сандалиями, что не является причиной данной ситуации. За день до нее у него был на редкость чудесный день. Утром он навестил Пана, играющего с Дионисом в какую-то из версий этих игр с мячом. За завтраком он пересекся с сестрицей Афиной и матушкой, после чего был немного насильно расчесан, и его перья были переведены в… как выразилась матушка, «благопристойный вид». После череды лекций от сестрички и присоединившегося к ней Аполлона. Конечно, самому братцу надо ухаживать за перьями: они у него черные, как и у любого из его воронов, и нерасчесанные и небрежные черные перья на фоне его блондинисто-рыжих волос придают ему вид растрепанной курицы. Но перья Гермеса в большинстве своем сливались с кудрявыми волосами, и в ровном виде выглядели по меньшей мере странно. Ближе к обеду эти пернатые изверги соизволили его отпустить, и он поспешил к отцу. В более или менее пристойном настроении. Улучшало его непосредственно то, что за весь день он еще ни разу не расщеплялся случайно, что обычно происходило регулярно. Вот болтаешь ты с отцом, и тут бац — и ты в Дельфах, или, что было еще более отвратительно, когда при перемещении ты наконец добираешься куда надо, а потом вдруг либо возвращаешься обратно, либо разлетаешься от перегрузки, разделяясь поровну между остальными своими воплощениями, которые занимаются чем-то полезным. Путем экспериментов было выявлено, что три — это оптимальное количество воплощений, а если он собирал себя воедино, то достаточно быстро начинал «мерцать», становясь неким подобием призрака, который не то что кубок, лист папируса в руках не способен удержать. К счастью, конкретно сегодня ему не пришлось возиться с этими бумажками. Он по просьбе отца метнулся до Коринфа к дядюшке с приглашением на вечерний пир и вернулся обратно на Олимп, где просплетничал с нимфами и самим сыном аж до самого пира, на который он, конечно же, пошел, и пробыл там до самого его окончания после заката солнца. Попрощавшись со всеми, он отправился в свои покои, где заснул как обычно в своей прекрасной комнате с видом на девственно чистые владения сына. Заснул он, как обычно, на балконе (несмотря на то что это грозило выговором от тетушки Гестии по поводу сна на жестком) и после того, как покормил Джорджа и Марту прекрасными красками в маринаде. И вот он очнулся здесь. В этом неизвестном месте между двух кирпичных стен, которые высились достаточно высоко, чтобы напрягать папу, но не достаточно, чтобы его бесить. Судя по положению его тела, гудящей голове, вмятине на высоте около ста локтей вверх и терракотовой крошке в волосах, он мог смело заявить, что, судя по всему, он отключился во время полета и, вшибившись в эту странную стену (он ТОЧНО был уверен, что в окрестностях Олимпа не было и никогда не планировалось строение подобных сооружений), отключился и провалялся, кхм, вернее сказать, проспал здесь до самого рассвета. И он был уверен, что полет был не в процессе сомнамбулизма, хоть он и достаточно часто страдал лунным безумием, но еще ни разу во время своих ночных прогулок во сне он не додумывался покинуть Олимп, и тем более не был в состоянии налепить на себя сандалии и тем более взять кадуцей. Но вот он тут, посреди аномально больших стен, изрисованных ближе к земле какими-то аидски ядерными по цвету закорючками, которые наслаивались одна на другую. Снизу стоял серый цилиндр, накрытый крышкой, а рядом стояли несколько кубов из твердого папируса. Джордж и Марта, очевидно, спали, и, не решившись будить своих наглых змей, Гермес решил выйти из этих стен. При беглом осмотре стало понятно, что он находится примерно по центру сооружения, и, взглянув в оба конца, слева была обнаружена стена, а вот справа уже был солнечный свет и какой-то шум, который явно зазывал к себе. Судя по ощущениям, там определенно были смертные, и они определенно торговались… Правда, делали это как-то странно, будто и не спорили насчет цены. Выйдя на улицу, ему в глаза ударило солнце, а потом в ушах стрельнула какофония звуков и запахов. Какие-то металлические коробки, похожие на повозки без лошадей, музыка. Ей-богу, на вакханалиях Диониса было спокойнее. Ужас. Дымно, маслянисто, громко — вот как он бы описал это место… Во имя Мойр, где он? Он отмахнулся от рычащей на него собаки и попытался сконцентрироваться на ощущениях. Это было отвратительно. Его будто обухом по голове ударили, он даже подумал о том, что последует примеру отца и из его головы вылезет еще одна Афина, только поменьше. Голова просто раскалывалась. Не то чтобы у него было мало сфер влияния, но они будут столь обширны, и, кажется, даже добавились новые. В его голове мелькало столько информации, будто кто-то переписал всю Александрийскую библиотеку в длинный список и теперь прокручивает его в мозгу Гермеса с бешеной скоростью, смазывая буквы. Это было ОЧЕНЬ не приятно. Ему определенно нужно было найти папу или хотя бы Аполлона, чтобы тот избавил его от этой мигрени. Подобные побочные эффекты существования обычно касались Афины, а не его. Что-то было не так. Определенно… Ощущение божественности исходило с севера. Он повернул голову в ту сторону, где по ощущениям находился Олимп, и остолбенел. Среди каменного лабиринта с застекленными дырками над внезапным полем из буйствующих деревьев стояла башня. И еще какая: ее шпиль протыкал папины владения словно стрела Артемиды — нерадивых мужчин. Ох и не нравилось ему это. Это точно был не Дион, что располагался у подножия Олимпа уже как тысячу лет. Однако в этой башне, которая протыкает небо, определенно находился Олимп. Как он мог быть таким высоким и не быть Олимпом? Отец бы разрушил это строение, если бы оно ему не нравилось или не было бы выгодно. Так или иначе, ему надо было туда попасть. Сделать это с мигренью, от которой в глазах темнело, было тем еще испытанием, и тот факт, что ни Марта, ни Джордж не откликались, заставлял его начинать беспокоиться. Однако вскоре оказалось, что перемещаться как обычно он не может, а путь по этому странному лабиринту занимает прилично. Он никогда не думал, что расстояние длиной в четыре с половиной дельфийских стадиона может быть столь трудно преодолимым даже при отсутствии видимой угрозы, и Гермес не хочет оскорблять то, что, по-видимому, находится в его владениях (?) Однако… Однако. Эти металлические повозки просто невыносимы. Они отвратительно визжат, и пищат на него, и носятся с какой-то ненормальной скоростью для тех повозок, что знал и использовал Гермес. Его они жутко раздражали, хотя он был далеко не самым темпераментным из всех своих братьев. Он бы сам поставил себя на четвертое место в этом рейтинге, и Мойры свидетели, его это полностью устраивало. Добравшись таки до этого шпилевидного здания, Гермес уже невероятно утомился… и он бы определенно не был в настроении тащиться вверх по ступенькам, а что-то ему подсказывало, что Олимп находится далеко не близко к земле. Благо его спас мужчина рядом с металлической дверью, который суетливо протянул ему какую-то карточку и, нажав на кнопочку, открыл эти двери. Гермес зашел в этот коробок и поставил карточку в единственное место, где, как ему казалось, она могла находиться. И вот коробка взмыла вверх, заиграла мелодия… Гермесу даже показалось, что она была проклята: другой столь раздражающей и одновременно въедливой в мозг музыки он еще не слышал, а он регулярно наведывал Аполлона. Олимп, пожалуй, был наиболее неизменным местом из всего, что он видел с момента своего пробуждения. Хотя было ясно видно, что определенные куски Олимпа, он бы даже сказал, что пару секторов были разрушены и перестроены, и хоть он мог смело заявить, что перестроенная часть была явно ему по душе и казалась удобнее и красивее предыдущей, тот факт, что в свой путь от входа на Олимп и до самого тронного зала он наблюдал исключительно новые части, определенно напрягал. Будто кто-то хотел добраться до тронного зала и разрушал все вокруг себя. И тут он поежился. Что за отвратительно мощная сила могла разрушать строения Олимпа и, что главное, зачем кому-то пытаться попасть в тронный зал и почему никто из олимпийцев не постарался эту силу остановить? Думаю, он может подумать об этом позже. Добравшись до тронного зала, он узрел всех своих родственников: одиннадцать олимпийцев помимо него, дядя Аид с Персефоной, дядя Посейдон с Амфитритой и Тритоном. Они выглядели необычайно свежо, ново, стабильнее, сильнее, более мягко, что ли? Более человечно. Хотя судя по всему, все они тоже мучались мигренью, а Тритон так вообще вымахал почти до размеров своего отца. Все они стояли вокруг стола, который, в свою очередь, стоял вокруг пламени, которое, судя по всему, принадлежало Гестии. Большая часть богов за исключением Диониса, ставшего выглядеть лет на сорок старше и переставшего походить на подростка; впрочем, Аполлон теперь тоже не походил на ворона. И вот они этой чудесной компашкой пытались варить… ну, определенно какую-то бурду, должно быть, она должна была помочь с головной болью. Однако… — А где Пан? Где мой сын? — было буквально первым, что он сказал подошедшему к нему Дионису, на что получил сомкнутые губы и тяжелый взгляд. — Брат, послушай меня, — Дионис попытался изобразить самое спокойное и поддерживающее лицо на свете, и, не обращая внимания на то, что Дионис был покровителем театра в частности и актерского искусства в целом, у него получилось крайне паршиво. — Дио, это не смешно. Где мой ребенок… — Гермес уже начинал паниковать. Он попробовал дотянуться до Пана, как всегда делал, когда хотел с ним поговорить или проверить, как он. Боль в голове стрельнула еще сильнее, затуманивая взгляд. Не обращая внимания на слова Аполлона, чья речь слилась в неразборчивый бред и была больше похожа на чириканье птицы, он глубоко вздохнул и еще раз попытался дотянуться до сущности Пана, однако наткнулся на пустоту. Ничего. Полное отсутствие домена, и причем пропал он уже давно. Его сын мертв по меньшей мере несколько столетий. У Гермеса моментально подкосились ноги, и он упал на белый мрамор… Он попросту не мог в это поверить. Его охватила истерика, взгляд потемнел — и всё, пустота. --- Гермес понял, что не очень-то любит состояние, когда он только-только очнулся после истерики. Это было отвратительно, и также то, что его голова гудела гораздо, гораздо меньше. Судя по отвратительному послевкусию во рту, ему стоило благодарить варево Диониса и Аполлона, не очень спасало ситуацию. Он лежал на своем троне и был накрыт одеялом, определенно Деметра постаралась. И вот, разлепив глаза и успокоившись, он, кажется, был готов слушать. А слушать явно было что. Во-первых, все присутствующие в комнате утром потеряли сознание. Во-вторых, все они определенно помнили то же самое, что и Гермес, и точно находились в Греции вчера вечером. И абсолютно все определенно страдали мигренью, рассеянностью и ощущением, что их владения словно были расширены. Дядя Посейдон описал это ощущение: «Будто бы соленое озеро влили в море. По факту и то, и то вода, и та, и та соленая, даже состав похож, но все равно будто слишком много и непривычно». Судя по всему, у Аполлона были слегка другие соображения насчет метафор, однако он решил оставить это без комментариев. Афина, которая вместе с остальными ответственными родственниками уже как восемь часов со своего пробуждения перебирали документацию, из которой они пока узнали только то, во сколько теперь обходится содержание Олимпа и оплата пиров, отсутствие детского кладбища в саду Аида, новый дворец у Посейдона, а также наличие у него и Амфитриты еще минимум двух детей, а также то, что с времени, которое они предположительно все помнят, прошло… около трех-четырех тысяч лет, и на этом пока всё. Мигрень определенно мешала, и хоть информации пока было мало, а полезной и того меньше, все же они успели гораздо больше, чем Гермес, ведь тот, видимо, отключился в полете и четыре часа провел без сознания, а остальные два потратил на самоосознание и попытку добраться на Олимп, и еще два на сон после истерики. В сравнении с ними Гермес просто балду пинал на протяжении восьми часов. Что было грустно, ведь он хотел помочь семье. И вот под чутким руководством Аполлона Гермес слез со своего трона и подошел к столу. Он по большей части смирился с тем, что Пан мертв, и он определенно хотел вернуться обратно в их время, к своему единственному сыну… И тут в ворохе бумаг он обнаруживает сшитую папку листов, которая подписана как «Лагерь Полукровок».