Экстренный контакт

***

Эрик 14:47, четверг — Эбби, сорри, не увидел сообщение сразу. Только не обижайся, прошуууу. Там на даче связь легла, я вообще был не у дел. Ты как? Всё нормально? Экран смартфона мигнул и погас, оставив после себя лишь отражение моего собственного усталого лица. С того момента, как я написала ему, прошло почти 2 дня. Он игнорировал меня, заставляя телефон молчать долгие часы, и лишь теперь, в середине четверга, всё-таки соизволил ответить. Навязываться,выпрашивать ответа, где именно он пропадал, и снова писать ему, как глупая, влюбленная дура, не хотелось. Вчерашний день помотал меня знатно. Нервы были на исходе, внутри всё натянулось, заставляя меня то и дело нервно проводить ладонью за ухом, якобы «поправляя» и без того аккуратно выбившуюся прядь волос. Это было легкое, едва уловимое тепло — воспоминание о его руках, о том, как он закрывал меня от всего мира. Мне отчаянно хотелось верить его глупым текстовым оправданиям, хотелось вернуть то мягкое ощущение легкости. Но реальность офиса быстро возвращала на землю. За панорамным окном бушевала тяжелая, слепая метель, укрывая город белым ковром. В глубине души эта буря даже дарила какой-то странный уют, контрастируя с гнусным, запущенным пространством нашей бухгалтерии. Мой рабочий стол стоял боком к стеклу, и, как назло, от рамы постоянно сквозило. Нашему помещению давно не помешал бы хотя бы поверхностный косметический ремонт. Вокруг давили обшарпанные стены, с которых местами клочьями слезала старая серо-зеленая штукатурка. Прямо к оголенным трубам под потолком были грубо прикреплены свисающие лампы — нормальный потолок здесь так никто и не удосужился сделать. И всё же в этих сумерках от теплого, желтоватого света ламп внутри офиса создавалась зыбкая иллюзия спокойствия. Оно было мне жизненно необходимо, особенно сейчас, когда весь отдел лихорадило из-за грядущих проверок. Я медленно опустила телефон на дерево стола экраном вниз. Непонятно, кому именно я пыталась продемонстрировать свою гордость и обиду, но так подсознательно становилось легче. Прошло не больше минуты, как корпус смартфона снова задрожал. Резкие, вибрирующие импульсы тихонько распространились по всей деревянной поверхности стола — томно, долго, отдаваясь зудом в моих пальцах. На мгновение мне показалось, что я разучилась дышать. Грудь сдавило. Я замерла, гипнотизируя взглядом дрожащий пластик, и лишь после того, как телефон затих, смогла сделать тяжелый, рваный выдох. Я не хотела обсуждать наши отношения сейчас. Не по переписке. Не в разгар рабочего дня, когда цифры в отчетах требовали предельной концентрации. Всё это невероятно выматывало. Смартфон затрещал от новой вибрации. В этот раз я сдалась — потянулась к нему гораздо быстрее, чем раньше, втайне надеясь увидеть новое сообщение от Эрика. Но на экране высветилось совсем другое. Рабочий чат «Градиент» 14:55 — Добрый день, дорогие коллеги! Спешу сообщить вам важную новость. Скоро грядут масштабные государственные проверки. В связи с небольшим количеством сотрудников в отделе бухгалтерии и для оптимизации рабочих процессов со следующей недели часть штата будет переведена на удаленный режим. Список сотрудников и инструкции придут на личную почту. Спасибо за понимание. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Теплый свет ламп больше не казался уютным — теперь он отливал желтушной бледностью. За окном завыл ветер. То легкое, глупое тепло, что согревало меня после сообщения Эрика, окончательно испарилось, уступив место томному, липкому предчувствию невылозных дней из работы. Снова положив телефон экраном вниз, я перевела взгляд на монитор. Бесконечная таблица, которую нужно было заполнить до конца смены, на этот раз не приносила мне привычного чувства методичного спокойствия. Моя некогда любимая, монотонная работа больше не спасала от хаоса в мыслях. В этих документах требовалось особенно следить за каждой деталью. В «Градиенте» существовало негласное, жестокое правило: когда ты работаешь хорошо, от тебя постоянно ждут результатов еще лучше. Но стоит тебе лишь раз не оправдать этих ожиданий — и люди, абсолютно забыв, что до этого твоя работа была идеальной, готовы выставить тебя за дверь за любой, даже самый мелкий проёб. Я чувствовала, как на моем лице проступают мелкие морщины. Губы, и без того искусанные до крови, превратились в тонкую линию, выдавая глухое, нарастающее напряжение. Только глаза оставались до невозможности спокойными — серьезный, отрешенный взгляд гипнотизировал разложенные на столе бумаги, выискивая нужные цифры для переноса в таблицу. — Эбигейл Брукс, извиняюсь, что прервала вас. Вас срочно вызывает к себе Синман Райв. Я еще несколько секунд по инерции пялилась в мерцающий монитор и лишь затем медленно перевела взгляд на вошедшую. «О боже мой…» Эта девушка была поистине шикарна. Длинные светлые волосы, завязанные в небрежный низкий хвост, и несколько выбивающихся прядей челки делали её похожей на непослушного, капризного ребенка. Но её тёмно-синие, глубокие, как океан, глаза просто затягивали в себя, не давая отвести взгляд… — Эбигейл? — переспросила она, заметив мою заминку. — Да, простите… Идемте. Встав из-за стола, я еще раз украдкой посмотрела на неё. Даже на моих каблуках она казалась намного выше меня. Её длинные ноги так безупречно сочетались с синей юбкой-карандашом, добавляя ей холодной грации и статуса, которые смотрелись слишком чужеродно в нашем хлипком, запущенном отделе.

***

— Эбигейл, здравствуй. Ты ведь понимаешь, почему я позвал тебя? — голос финансового директора звучал мягко, но весомо. — Здравствуйте, мистер Райв. Могу догадываться. Я вежливо поклонилась, как требовал корпоративный этикет, и снова встала ровно. Кабинет CFO разительно отличался от нашей полуразрушенной бухгалтерии: он был намного солиднее, строже и словно дышал большими деньгами. Белые полы из кварцвиниловой плитки были начищены до такого блеска, что напоминали зеркало — я отчетливо видела в них свое смутное отражение. В воздухе приятно пахло дорогим сухим деревом и чем-то сладким, смутно напоминающим жженый сахар, будто прямо здесь, за закрытыми дверями, варили карамель. Те пошарпанные, унылые серо-зеленые стены, к которым я успела привыкнуть в коридоре, здесь сменились панелями из благородного темного дуба. Массивный рабочий стол был вырезан из цельного куска белого мрамора, и на его идеальной поверхности плавно отражались белые снежинки, бьющиеся в панорамное окно прямо за спиной директора. — Я хочу попробовать тебя в роли ведущего бухгалтера, — произнес он, внимательно наблюдая за моей реакцией. Мои глаза, которые еще секунду назад оставались безучастными и спокойными, теперь испуганно заметались по лицу мистера Райва. Губы сами собой расплылись в нелепой, рваной улыбке, а воздух в легких будто кто-то резко схлопнул. — Подождите… — мой голос прозвучал слишком хрипло. — Я работаю у вас всего восемь месяцев. Меня только два месяца назад повысили до простого бухгалтера. — Я это прекрасно понимаю, Эбигейл, — он слегка наклонился вперед, переплетя пальцы. — Но прямо сейчас ты — самая подходящая кандидатура. Наш главный бухгалтер внезапно увольняется, и нам нужно срочно кем-то его заменить, а в отделе, как ты и сама прекрасно знаешь, критически не хватает людей. К тому же ты гений в математике. До меня доходили слухи, что твой мозг работает словно квантовый компьютер. — Мистер Синман, я польщена, правда… Но я не думаю, что смогу сразу адаптироваться к такому объему. Как бы сильно я сама ни мечтала о карьерном росте, это повышение казалось слишком резким, почти пугающим. Я привыкла в полной мере оценивать свои силы и сейчас отчетливо понимала, что могу не справиться. На мои плечи ложился огромный, неподъемный груз чужой ответственности. — Эбигейл, ты приспособишься очень быстро, я в тебе ни капли не сомневаюсь, — отрезал он, давая понять, что решение принято. — Большое спасибо. Я поняла. Я могу идти? — Ступай. Всё, что тебе нужно знать о новых обязанностях, в ближайшее время будет выслано на твою личную почту.

***

Каблуки звонко и монотонно отстукивали по плитке, ведя меня по знакомому маршруту к кофейне «Синичка». Встречаться с Эриком после его затяжного молчания не то чтобы не хотелось… Просто портить себе настроение в такой сногсшибательный день абсолютно не входило в мои планы. Снова слушать, как вяло и путано он оправдывается, было бы слишком утомительно. Но я не могла не пойти. В моей голове слово «отказать» никогда даже не всплывало как возможный вариант. «Будь что будет. Но терпеть его выходки я точно больше не стану» Скрипнул старый зажим, и меня мгновенно окутал тихий, вязкий гул приглушенных голосов и мерное жужжание работающей кофемашины. Пахло здесь, как и всегда, приятно — тяжело, кофейно, но без лишней приторности. Светлая деревянная мебель была начищена до глянцевого блеска, а за стойкой уже стоял тот самый парень, который названивал мне сегодня весь день. — Эбби, здравствуй! Я так рад, что ты пришла. Неловкость и тяжелое напряжение, что натянулись между нами невидимой струной, можно было заметить с первого взгляда. Эрик неловко помахал мне свободной рукой, а затем сразу запустил её себе в затылок, отчаянно пытаясь скрыть, что его пальцы уже начали мелко подрагивать. — У меня скоро закончится смена, — быстро затараторил он, словно боялся, что я развернусь и уйду. — Не сможешь меня совсем чуть-чуть подождать? Сходим в бар на соседней улице, поговорим нормально там. Он говорил так сбивчиво, что вставить хотя бы слово в этот поток было невозможно. Не дожидаясь ответа, Эрик обошел стойку, подошел ко мне вплотную, мягко уперся ладонями в мои плечи и осторожно потянул к свободному столику, который удачно расположился недалеко от выхода. Я даже не думала сопротивляться — в этом не было смысла, ведь от важного разговора всё равно не убежишь. Но идти в шумный бар не было никакого желания. Мне только что дали это «временное» повышение (если это вообще можно было назвать так), и если я не адаптируюсь, меня вышвырнут. Приходить завтра на встречу с руководством с бодуна было бы глупо: мне нужно было со свежей головой забрать вещи и обсудить все детали новой должности. Эрик обернулся, еще раз неловко мне улыбнулся, опустил взгляд на свои кеды и что-то тихо буркнул под нос. Настолько тихо, что его голос мгновенно растворился в звуках легкого джаза, без остановки игравшего в зале, и в негромком бормотании редких посетителей. — Так что, Эбби… Хочешь кофе? Как обычно, макиато? — Хм… Нет. Сегодня приготовь мне бичерин. Хочу попробовать что-то новое. — Как скажешь, — его улыбка стала чуть шире, и он поспешил обратно за стойку. Кофе здесь, в самом деле, не отличался каким-то невероятным вкусом — дома на кухне я вполне могла бы сварить точно такой же. Но все понимали, что дело было вовсе не во вкусе.

***

На часах наконец исполнилось 18:00, и смена Эрика подошла к концу. Не знаю, по какому безумному графику строились дежурства местных бариста, но самое главное — прождала я его не так уж и долго. Когда мы вышли на улицу, на нем больше не было фирменного фартука с логотипом «Синичка». Он остался в одном бежевом свитере, поверх которого набросил серую куртку, дополненную такими же серыми брюками. По общепринятым стандартам Эрик не считался высоким — обычный парень среднестатистического роста, но рядом со мной он всё равно казался крупнее, возвышаясь примерно на целую голову. На мне же красовался кейп молочного цвета с высоким плотным воротником, коричневая мини-юбка, черные полупрозрачные колготки и высокие светлые сапоги на тонком каблуке. На улице стремительно темнело. Метель не собиралась прощаться с городом, но хотя бы немного утихомирилась, сменив ветер на тяжелые, ленивые хлопья. Снег медленно падал из темноты, вспыхивая и застывая крупными искрами в желтом свете фонарей. Не задержаться на них глазами было просто невозможно — они казались единственной чистой деталью в этом сером районе. По дороге мы не обронили ни слова. Лишь изредка, будто проверяя, не исчез ли спутник, встречались короткими взглядами. Бар «Оникс» находился совсем рядом, буквально на соседней улице, поэтому мы управились за какие-то десять минут. Глухая, вибрирующая музыка была слышна еще на подходе к тяжелой двери. А стоило Эрику толкнуть её, как нас буквально окатило плотной волной тяжелых басов и резким, удушливым запахом дорогого алкоголя. «Вроде бы собирались культурно посидеть и поговорить, а в итоге атмосфера такая, словно мы планируем зажать друг друга в туалете». Мы отыскали самый дальний столик в углу, где грохот колонок был не таким оглушительным, позволяя хотя бы слышать друг друга. С самого начала наш диалог упорно не клеился. Эрик устроился напротив меня, но по-прежнему упорно избегал смотреть мне прямо в глаза, изучая пальцами край липкой салфетницы. «Это выглядело и вправду… мило? Боже, этих глупых мыслей мне еще не хватало. Я ведь пришла сюда не на свидание… Правда ведь? Нам просто нужно во всем разобраться. Стоит первой начать разговор». Я уже набрала в легкие воздух, но он меня опередил. — Эбигейл, знаешь… Я внутренне удивилась, не надеясь, что он заговорит первым. Эрик всегда был слишком стеснительным. — Я знаю, что это звучит как дурацкое оправдание, — он наконец поднял на меня глаза, и его голос дрогнул, — но я правда пытался дать тебе свободу. Прошу, не перебивай меня сейчас. Я знаю про твоих опекающих родителей, ну, точнее, про мать. Я просто не хотел, чтобы ты думала, будто я собираюсь так же тотально контролировать твою жизнь, как и она… — Но, Эрик, это всё равно не дает тебе права просто брать и игнорировать меня сутками, — жестко перебила я его, чувствуя, как внутри закипает прежняя обида. — Раньше ты никогда так не пропадал. Что-то изменилось? Что происходит? — Эбби, нет. Ничего не изменилось… — он на секунду запнулся, а затем его лицо разгладилось. — Хотя знаешь? Да. Изменилось. Он мягко, как-то совсем по-детски улыбнулся и опустил свои теплые глаза на свою сумку. По тому, как судорожно сжались его губы, было видно, чего ему это стоит. Он задержал свой взгляд на моем лице чуть дольше обычного, словно запоминая каждую черточку, и потянулся к кожаной барсетке, висевшей через плечо. Эрик осторожно извлек оттуда крошечную бархатную шкатулку. Еще раз скользнув взглядом по моему лицу и заметив в моих глазах полное непонимание, он робко пододвинул её по столу ближе ко мне. — Открывай. Я очень надеюсь, что тебе понравится. Он улыбнулся так искренне и открыто, что вся моя тщательно выстроенная злость вмиг испарилась, оставив после себя лишь теплое, щемящее чувство где-то под ребрами. Я посмотрела на темную коробочку, осторожно протянула к ней ладони и медленно откинула крышку. — Кулон? — выдохнула я. — Да, — Эрик довольно закивал. — Ты ведь на Новый год подарила мне цепочку с сердцем. Я всё еще ношу её, видишь? Он быстрым, хвастливым движением вытянул из-под воротника свитера тонкую серебряную нить, на которой покачивалось красное, анатомически правильное сердце. Я перевела взгляд обратно на его подарок. Внутри шкатулки, на черной подушечке, лежала звезда. Совсем маленькая, незаметная для чужих глаз, аккуратная золотая звезда. В полумраке бара она показалась мне чем-то волшебным, осколком чего-то чистого и светлого. В эту секунду я почувствовала себя по-настоящему счастливой. — Эрик… Эрик, это просто невозможно описать, — мои пальцы бережно коснулись металла. — Я неимоверно рада. Это настолько восхитительный подарок… Я правда не знаю, что сказать. Спасибо тебе. Мои глаза, которые еще полчаса назад были готовы сверлить его недовольным взглядом, теперь подозрительно заблестели. Все обиды из-за его двухдневного исчезновения казались теперь такой мелкой, глупой условностью.

***

Никто из нас не притронулся к алкоголю этим вечером. Мы просто сидели часами, разговаривая по душам — о моих удушающих родителях, о внезапном повышении, о неблагодарных коллегах по отделу и о нашей тихой, странной жизни, где у нас почти не было друзей, но нам двоим этого вполне хватало. Чуть ближе к ночи Эрик пересел ко мне на один диванчик. Музыка вокруг стала еще громче, басы буквально ввинчивались в череп, и разговаривать через стол стало просто невозможно. Находиться так близко к нему, чувствовать плечом его тепло — означало растворяться в абсолютной беззаботности. Земля уходила из-под ног. — Можно я кое-что сделаю? — тихо спросил он, наклоняясь к самому моему уху. — Что же? — я улыбнулась, чувствуя себя слегка навеселе от этой атмосферы, и повернула к нему голову. Я не до конца понимала, что именно он имеет в виду, хотя догадаться было несложно. Но то, как преданно и мягко он улыбался, окончательно лишало меня остатков рассудка. Он придвинулся еще ближе. Наши лица замерли в каком-то жалком сантиметре друг от друга, и вдруг до меня дошло, что сейчас произойдет. Эрик стремительно приближался к моим губам. И в этот момент в моей голове что-то резко перемкнуло. Животный, необъяснимый страх заставил мое тело дернуться до того, как я успела подумать. Я резко уклонилась в сторону. Поцелуй пришелся в щеку. Глухой, смазанный и нелепый. Я испуганно прижала ладонь к лицу, туда, где только что коснулась его кожа. Эрик мгновенно отстранился. Его глаза выражали полное, глубокое непонимание, смешанное с обидой. Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, но я, не дожидаясь вопросов, вскочила с дивана: — Прости, Эрик… Поговорим позже. Я сегодня слишком сильно устала на работе. Провожать меня не надо. Я повернулась и побежала к выходу. Я просто сбежала от него. Просто сбежала. На улице меня встретила глухая, беспросветная метель. Снег валил, казалось, сразу изо всех щелей, ветер хлестал наотмашь, а холод стоял адский — термометры в этот вечер наверняка показывали не меньше минус пятнадцати. Но те пушистые, завораживающие хлопья, которыми я восхищалась еще несколько часов назад, больше не казались мне сказочными. Я их попросту не видела. Я вообще не чувствовала этого леденящего воздуха. Я бежала куда глаза глядят, спотыкаясь и опасно поскальзываясь на каждой дорожке, покрытой ровной коркой наледи. Спотыкалась о собственные ноги, задыхалась от рваного, панического темпа. Горло уже начинало нещадно резать и обжигать от заглатываемого морозного воздуха, но остановиться я физически не могла. Ноги саднили и подкашивались из-за высоких, неустойчивых каблуков. Рука, которую я инстинктивно приподняла над головой, чтобы хоть как-то защитить лицо от снежной крупы, горела от покалывающего ожога. Пальцы на руках окончательно превратились в ледышки, потеряв всякую чувствительность. Живот скрутило так сильно, спазмом, что к горлу подкатила тошнота — захотелось выблевать абсолютно всё, что попадало в мой желудок на протяжении этого бесконечного дня. Я почти не помнила, как добралась до своей квартиры. Мой взгляд хаотично метался по смутным очертаниям темной кухни, пока я отчаянно пыталась привести мысли в порядок и хоть немного усмирить бешеное, глухое сердцебиение, бившееся в самые ребра. Ни одна деталь вокруг не могла зацепить мое внимание. Мрачная, серая, абсолютно лишенная красок комната всё глубже утягивала меня в состояние глухой прострации. Голова начала невероятно кружиться. Глаза никак не могли обрести ясность, а пространство вокруг то сужалось, то расширялось, словно в дурном сне. Воздуха в легких не осталось совсем. Время замедлилось до состояния густой, липкой смолы. Чуть холодноватый линолеум под ногами... и вдруг резкая, пронзительная боль. Боль? Тяжелая черная кружка, разлетелась вдребезги об пол. Ошметки старых, давно остывших чайных листьев грязными пятнами расплескались по полу. Множество мелких, острых как бритва глянцевых осколков веером растянулись по всей комнате. В ту же секунду в нос хлынул резкий, удушливый запах прелого, приторного и немного кислого ледяного напитка, который простоял здесь с самого утра. Через черные полупрозрачные колготки на стопе понемногу начала просачиваться густая, горячая алая кровь. Я судорожно отошла на пару шагов назад, тихо, сквозь зубы шикнув от того, как мелкая стеклянная крошка еще глубже впилась в босую ступню. Но только сейчас, через эту острую физическую боль, я начала понемногу приходить в себя. Я всё это время так сильно, до судорог сжимала кулаки, что на ладонях остались глубокие, багровые следы-полумесяцы от собственных ногтей. Из моих глаз наконец хлынули слезы — горячие, солоноватые, обжигающие кожу. На щеках не осталось и следа от недавнего розового румянца, лицо в зеркальном фартуке гарнитура казалось абсолютно бледным, мертвенным. Мои зрачки застыли, прикованные к разбитой кружке. К осколкам, которые зловеще переливались в тусклом свете падающих за окном выбеленных снежинок. К грязной луже чая, который я снова забыла выпить перед уходом. И зачем я вообще каждое утро его готовлю? Чтобы потом смотреть, как он остывает и гниет? Едва переставляя ноги, я побрела в ванную, чтобы промыть раны под водой и просто попытаться смыть с себя этот липкий, необъяснимый ужас. Холодный люминесцентный свет ламп над зеркалом придавал моим мыслям еще более мрачный вид. Старая пожелтевшая ванна встретила меня черными, въевшимися углами — то ли от ржавчины, то ли от чего-то гнилого, что въелось в этот дом. Небольшая раковина была покрыта сеточкой мелких трещин и сероватых пятен. Стены из когда-то нежно-голубой плитки во многих местах позеленели от сырости. По углам уборной, медленно отвоевывая пространство, вовсю растянулась черная плесень, которая, словно подкожный грибок, стремительно разрасталась в этой вечной темноте. Зеркало, висящее над раковиной, было покрыто застарелыми брызгами высохшей воды. Из него на меня неотрывно смотрели два глубоких, темных голубых омута собственных глаз. Я мертвой хваткой оперлась о края раковины, до боли вжимая пальцы в холодные трещины фаянса. «Я не знаю, что со мной происходит... Почему я так поступила? Почему этот дурацкий, панический страх заставил меня разволноваться и позорно сбежать? Я ведь уверена, что он мне нравится. Я ведь сама так отчаянно хотела быть с ним. И этот кулон, который он подарил мне...» Кулон по-прежнему был на мне. Он сам, своими руками бережно надел его мне на шею после моих сбивчивых благодарностей. Эрик тогда тихо сказал, что эта звезда мне очень идет. И ведь в процессе я не была против его прикосновений, его откровенного, дорогого подарка. Никто ведь не станет дарить обычной подруге золотые украшения, приговаривая при этом такие двусмысленные слова... Или это я всё сама себе надумала? Нет. Точно нет. Он осознанно хотел меня поцеловать. Всё оставшееся до сна время в моей голове по кругу, словно заезженная пластинка, прокручивались сцены этого вечера. Мимика на моем лице постоянно менялась: я то судорожно хмурилась, возвращаясь в момент страха, то, наоборот, губы трогала грустная, болезненно-теплая улыбка. Кое-как выбравшись из душа и обработав порезанную ногу, я принялась на коленях аккуратно собирать осколки несчастной кружки, которая просто не смогла совладать с очередным эмоциональным срывом своей хозяйки. А ведь это была моя самая любимая кружка. Лишь тогда, когда моя уставшая спина наконец соприкоснулась с постелью, а кожу окутало успокаивающе нежное, прохладное белье, я смогла полностью расслабиться. Я невольно повернула голову к окну. За стеклом давили тяжелые серые тучи. Ни одной живой звезды. Луны тоже не было видно. А я ведь так безумно любила смотреть на звезды...

***

Лишенный сновидений сон. Проснулась лишь от того, что в утренней полутьме надрывно и безжалостно задребезжал будильник. «Совсем не выспалась...» Странно, но все вчерашние мысли об Эрике, которые еще ночью разрывали меня на части, теперь почти полностью растворились в сознании, будто их лимит был исчерпан. Разум словно выставил защитный блок. Нога лениво побаливала. Снова привычные рутинные дела заняли всё утреннее время, но на этот раз — только сегодня — я приняла осознанное решение накраситься чуть выразительнее, ярче. Хотелось выглядеть увереннее обычного, повышение как ни как. Укладка вышла непривычно пышной, мягкие локоны приятно закручивались на самых концах, обрамляя лицо. Небольшие, графичные угольно-черные стрелки выгодно подчеркнули большие глаза, а темные ресницы добавили взгляду какой-то глубокой, гипнотической дымки. Напоследок я прошлась пыльно-розовыми тенями по веку, едва заметно высветлив внутренний уголок глаза, а на губы нанесла влажный нежно-розовый блеск. Это выглядело неплохо… даже симпатично. Я выдавила короткую улыбку своему отражению в заляпанном зеркале. Раз уж наряжаться, то идти до самого конца. В шкафу у меня давно завалялось одно платье, которое я купила пару месяцев назад на «всякий случай», но так ни разу и не надела. Порывшись в вешалках, я выудила его на свет и сразу же решилась примерить. Выглядело оно на мне великолепно, почти пугающе безупречно: коричневое облегающее платье чуть выше колен со свободной, летящей юбкой. Длинные узкие рукава выгодно подчеркивали мои хрупкие плечи и тонкие, худые запястья, а завершал этот строгий образ небольшой аккуратный воротничок. Я выглядела как идеальный, послушный винтик большой корпоративной машины. Обязательно нацепив на себя утепленные черные колготки, я была почти готова. Перед выходом я еще раз проверила сумку. Главное — не забыть старый пропуск. Сегодня на работе у меня должны забрать этот кусок пластика и выдать новый, постоянный, с заветной надписью «Ведущий бухгалтер». Схватив сумку с тумбы и одновременно левой рукой отпирая замок, я выскочила на лестничную клетку. Заперев за собой старую, хлипкую дверь, я уже буквально летела между пролетами, едва касаясь перил. Я жила на четвертом этаже, так что долго ходить по ступенькам не приходилось, особенно сегодня, когда навстречу своему триумфу я не просто шла, а бежала вприпрыжку, невзирая на каблуки и ноющую стопу. Я сама не заметила, как мои ноги по привычке довели меня до излюбленного маршрута. И лишь когда перед глазами замелькала знакомая вывеска «Синичка», я резко опомнилась и замедлила шаг. Серое бетонное здание кофейни в утренних сумерках казалось массивным, монолитным и неприступным. Из панорамного окна отчетливо виднелась ярко освещенная стойка, вокруг которой уже вовсю бегал Эрик, проверяя давление в кофемашине. На улице в семь утра всё еще стояла глухая, непроглядная темь, так что увидеть меня снаружи, из холодного полумрака аллеи, он при всем желании бы не смог. Это кафе открывалось неприлично рано, в шесть утра, специально подстраиваясь под суматошный график местных офисников. Внутри меня что-то робко екнуло. Я искренне хотела зайти. Извиниться за вчерашний глупый побег. Объяснить всё. Я протянула руку, мягко толкнула тяжелую стеклянную дверь и снова бросила взгляд на стойку. Но за секунду до того, как переступить порог, я замерла. Эрик был занят. Он увлеченно разговаривал с двумя девушками, которые стояли по ту сторону прилавка. В одной из них — той, что робко облокотилась на стойку — я мгновенно узнала черноволосую девушку с той самой фотографии, которую он прислал мне во вторник. Они бурно обсуждали какой-то парк развлечений, то и дело негромко посмеиваясь словно решали, в какой именно день им будет лучше сбежать от суматохи громких улиц. Эрик улыбался ей той самой мягкой, согревающей улыбкой, которую я еще вчера считала принадлежащей только мне. Я не стала им мешать. Внутри меня не было ярости — только томное, ледяное опустошение, которое сковало легкие. Не было никакого смысла нарушать эту чужую идиллию. Поговорить о проблемах мы вполне могли бы и позже. Если в этом вообще еще оставался хоть какой-то смысл. Я аккуратно отпустила дверную ручку, и дверь закрылась с негромким, жалобным скрипом. Развернувшись, я побрела в сторону автобусной остановки, но, мельком взглянув на экран телефона, увидела светящиеся цифры: «7:20». До начала рабочего дня оставалось еще сорок минут, так что я вполне могла дойти до главного офиса пешком — тут было не особо далеко, всего пара кварталов. Но стоило мне свернуть с центрального проспекта, как темные, заброшенные закоулки промышленного района, как обычно, начали навевать глухую, липкую жуть. По улице шли редкие, одинокие прохожие. Они двигались бесшумно, сгорбившись от холода и намертво пряча лица в воротники пальто. Основная масса людей предпочитала толпиться на автобусных остановках, не имея ни малейшего желания тащиться пешком сквозь этот адский мороз. Сама улица казалась абсолютно выцветшей, мертвой, будто из неё насильно удалили все живые краски, специально оставив лишь грязные, смазанные пятна серых оттенков. Массивные здания по обеим сторонам не издавали ни звука, давя на сознание своими слепыми фасадами. Определить, что в этих бетонных коробках вообще живут люди, можно было лишь по редким, одиноким окнам, в которых тускло горел свет. Сверху на город продолжала сыпаться мелкая, снежная крупа — она не ложилась мягкими, красивыми хлопьями, а безудержно билась о ледяной асфальт. Легкий ветер больше не выл, он глухо и прерывисто свистел между возвышающимися стенами домов, навевая липкое, паническое ощущение, что сама эта серая улица медленно, но верно затягивает меня куда-то в бездонную гладь. Воздух пах давно остывшими машинами, сыростью и чем-то смутно химическим, отчего дыхание перехватывало. Кислород будто не шел в легкие, он доходил до горла и переставал существовать. «Паническая атака? Из за Эрика и его несчастной подружки?» Золотая звездочка на шее теперь казалась тяжелой и ледяной. Эрик снова исчез, даже стоя в паре метров от неё. Она прибавила шаг. Впереди уже маячила стеклянная глыба офиса «Градиента». Нужно было оставить личную драму за порогом.

***

Стеклянные вращающиеся двери захлопнулись за спиной Эбигейл с глухим, герметичным чмоканьем, отсекая шум улицы. Она оказалась в гигантском вестибюле из серого полированного гранита и матовой стали. Потолок уходил так высоко вверх, что рассеянный свет ламп казался больничным, мертвым. Здесь, внутри, ледяной уличный воздух сменился удушливой, пересушенной кондиционерами тишиной. И в эту секунду ее накрыло. Ей резко перестало хватать кислорода. Горло словно сжала невидимая холодная ладонь — точно так же, как в детстве, когда родители запирали её в комнате за малейшую провинность и требовали идеального молчания. Пульс оглушительно застучал в ушах. Гранитный пол под ногами качнулся. Ей показалось, что стены вестибюля медленно сдвигаются, превращаясь в ту самую стеклянную клетку, от которой она бежала. Золотая звездочка, подаренная Эриком, сейчас жгла кожу на шее, напоминая о его таком чудном смехе. Эбигейл судорожно схватилась за край массивной стойки рецепции, пытаясь достать пол ногами. На ощупь камень был холодным, как могильная плита. Она закрыла глаза и заставила себя сделать три глубоких, рваных вдоха. Один. Два. Три. Считать она умела лучше всего на свете. Цифры всегда подчинялись логике, в отличие от чувств. — Эбигейл Брукс? Пройдите к третьему терминалу СБ, — сухой, механический голос охранника заставил её вздрогнуть и открыть глаза. Удушье медленно отступало, оставляя лишь липкий пот на спине и легкую дрожь в пальцах. Она на неслушающихся ногах подошла к стеклянной кабине. Из темноты за бронированным стеклом к ней потянулась бледная мужская рука. Человек в форме, чье лицо оставалось размытым в тени, либо же только ее глаза не могли увидеть его нормально, молча протянул ей тяжелый, прямоугольный кусок пластика на черной ленте. Бейджик. На нем тускло поблескивала голограмма «Градиента», а под её фотографией красовалась свежая, еще пахнущая краской надпись: Ведущий бухгалтер. Рука все еще протянутая оставалась в таком положении недолго. Эбби порылась в сумке и отдала ему старое «свидетельство». — Поздравляю с повышением, Эбигейл, — раздался сверху тихий, вкрадчивый голос. Она обернулась и увидела господина Вэнса, вице-президента по внутренней безопасности. Он стоял слишком близко, заложив руки за спину. Его улыбка была безупречной, но глаза оставались равнодушными. — Теперь вы — часть нашего аналитического ядра. Ваша ответственность выросла кратно. Он протянул ей на подпись плотную пачку листов — дополнительное соглашение к контракту. Каждая страница была испещрена мелким, убористым юридическим шрифтом. — Обязанности просты, но критически важны, — Вэнс заговорил тише, почти гипнотически. — Перед крупным международным слиянием вы будете проводить аудит скрытых транзакций наших логистических цепочек. Данные конфиденциальны. Из-за риска промышленного шпионажа руководство приняло решение: следующие две недели вы работаете строго из дома. Полная удаленка. Эбигейл удивленно моргнула, собираясь возразить, но Вэнс мягко, но безапелляционно перебил её, положив ладонь на черную крышку выданного ноутбука: — Правила жесткие, Эбигейл. Вы не имеете права приходить в офис. Вы не имеете права выносить этот ноутбук из своей квартиры или подключать к нему сторонние устройства. В него встроен корпоративный VPN высшего уровня защиты. Любая попытка скопировать данные или войти в сеть через незащищенный роутер заблокирует систему. Мы доверили вам ключи от финансового сердца компании. Сидите дома, сводите матрицы и ни на что не отвлекайтесь. Через две недели, когда вы закроете финальный баланс, мы ждем вас здесь для официального вступления в должность. Эбигейл сглотнула сухой комок в горле. Подписав листы, она прижала тяжелый ноутбук к груди, словно щит. Ей казалось, что она получает свободу и независимость, но ледяной взгляд вице-президента и тяжесть пластикового бейджа на шее кричали об обратном. Её сознание буксовало, цепляясь за абсурдность происходящего. Было ровно восемь утра. Пятница. Её повысили прямо у турникетов, сунули в руки тяжелый ноутбук, заставили подписать бумаги на колене и фактически выставили за дверь, развернув обратно в уже бушующий город. Она стояла на крыльце «Градиента», прижимая к груди холодный пластиковый корпус ноутбука. По всем правилам она должна была подняться на свой седьмой этаж, сесть за привычный рабочий стол и принять дела. Вместо этого её вышвырнули в домашнюю изоляцию под предлогом высочайшей секретности. Внутри росло томное, гнетущее чувство, что её не повысили, а изолировали. Словно она сделала что-то глубоко противозаконное, и теперь её мягко, но непреклонно изолируют от общества. Обида, смешанная с нарастающей тревогой, давила на грудную клетку сильнее, чем утренний приступ паники. Пытаясь спастись от этого ментального давления, Эбигейл послушно побрела в сторону дома, и её мысли, ища хоть какую-то опору, снова соскользнули к Эрику. К его нежным, почти невесомым объятиям, в которых она впервые за долгие годы почувствовала себя легко. Эрик умел говорить слова, которые действовали на неё как сильнее любых успокоительных. «Моя умница», «Ты со всем справишься». Эти ласковые фразы, произнесенные его вкрадчивым, теплым шепотом, заставляли её забывать о вечном одиночестве чужого мегаполиса. Он был её личным убежищем. До вчерашнего вечера. «Почему я его оттолкнула?» — этот вопрос пульсировал в её голове в такт шагам по хрустящему серому насту. Эбигейл до боли сжала пальцы на ремне сумки. Пытаться снова свалить всё на удушающее воспитание родителей было скучно и глупо — в конце концов, она взрослая женщина, а не героиня дешевой драмы, чтобы из каждой детской обиды раздувать экзистенциальный кризис. Дело было в другом. В её собственной голове, которая привыкла воспринимать мир. Она почувствовала его дыхание на своей коже — оно было неестественно холодным, почти мятно-металлическим, словно он только что рассосал какую-то таблетку. Но оттолкнула она его из-за другой, крошечной детали. Когда его лицо оказалось в паре сантиметров от её лица, Эбигейл посмотрела в его глаза, освещенные лишь тусклым светом кухонного бра. Его зрачки. Они не среагировали на близость. В темноте они должны были расшириться, но вместо этого зрачки Эрика оставались неестественно суженными до размеров маленького шарика, застывшими. В этих глазах не было страсти. Там был странный, пустой, механический фокус, будто на неё смотрел не влюбленный парень, а объектив скрытой камеры, выверяющий расстояние до миллиметра. Её тело среагировало быстрее мысли. Это был не страх близости, а чистый животный ужас перед чем-то глубоко неправильным, чужеродным. Ей показалось, что под знакомой кожей Эрика скрывается сложный, холодный механизм, который просто имитирует человеческое тепло. Его губы глухо ткнулись в её щеку. В панике от этого ледяного прикосновения она просто развернулась и сбежала. Эбигейл остановилась посреди пустой, занесенной снегом аллеи. Из-за воротничка платья она достала маленькую золотую звездочку на цепочке. Теперь, когда рассвет вступал в свои права, этот ночной страх казался ей абсурдным. «Я сошла с ума на почве дурного повышения, парень перенервничал перед важным диалогом, может выпил чего, а я сбежала как дура». Ей было невыносимо стыдно за свой утренний побег из кафе. Теперь, когда она распутала клубок своих мотивов, сцена у стойки виделась иначе: Эрик просто обижен. Он пришел к ней с чистым сердцем, подарил кулон, попытался поцеловать девушку — и получил резкий, унизительный отпор. А та брюнетка... возможно, она правда просто подруга, с которой он пытался забыться после вчерашнего скандала. Эбигейл 8:12 пятница — Эрик не хочешь увидеться завтра? Я поступила до ужаса глупо, я хочу искренне извинится перед тобой.

***

Эбигейл повернула ключ в замке, и тяжелая дверь её квартиры захлопнулась, отсекая серый, промозглый гул улицы. Внутри царил полумрак. Пахло ее малиновыми духами и той специфической, звенящей тишиной. Она не стала включать верхний свет. Разулась, повесила пропитанное влажным снегом пальто на вешалку и прошла в гостиную, по-прежнему прижимая к груди антрацитово-черный корпоративный ноутбук. На часах было всего половина девятого утра. Пятница только начиналась. Впереди были две недели изоляции. Эбигейл опустилась на диван, положила компьютер на журнальный столик и несколько минут просто сидела неподвижно, глядя в окно. За стеклом медленно и косо летела серая крупа. Ей всё еще было не по себе после утреннего приступа паники в вестибюле «Градиента». Мысли путались, но Эбигейл знала лучшее средство от хаоса в голове — работа. Жесткие, бескомпромиссные цифры. Она потянула за край тяжелой пластиковой крышки. Ноутбук открылся с тихим, едва слышным щелчком. Стоило ей коснуться круглой кнопки питания, как кулеры внутри корпуса тихо, но напряженно завыли,словно тот самый сквозняк в ее квартире. Экран не загорелся привычным логотипом операционной системы. Вместо этого монитор залил ровный, синий свет. По центру поползла серая полоса загрузки корпоративного VPN «Градиента». Раздался короткий, системный писк, и на экране появилось окно авторизации: «Внимание. Доступ к защищенному финансовому сектору. Введите персональный ключ». Эбигейл достала из сумки заветный пластиковый бейджик «Ведущий бухгалтер», на обратной стороне которого был напечатан её новый личный шестнадцатизначный пароль. Тонкие пальцы быстро, без единой заминки вбили буквенно-цифровой ряд в пустую строку. ENTER. Синий экран мгновенно погас, сменившись строгим рабочим столом. И в ту же секунду на верхней панели ноутбука, прямо над экраном, вспыхнул крошечный, зеленый огонек светодиода. Веб-камера включилась сама по себе, без её команды. Эбигейл на мгновение замерла, почувствовав, как по спине пробежал легкий холодок. Она невольно поправила чуть забившийся воротник платья и села ровнее. Мысленно успокоившись, она вспомнила слова вице-президента Вэнса о безопасности и промышленном шпионаже. — Корпоративная паранойя больших корпораций, такое было и на прошлой работе. Она заставила себя замолчать и кликнула по иконке базы данных. На экране развернулись гигантские, бесконечные таблицы скрытых транзакций. Эбигейл углубилась в работу, выстраивая первые математические макросы.

***

К одиннадцати часам ночи за окном была непроглядная тьма, как и утром. Серый снегопад сменился глухой черной ночью, а колючий ветер продолжал с монотонным стуком бросать в стекло снег. Эбигейл сидела на диване в одном и том же положении уже несколько часов. В комнате горел только торшер, и синий свет от экрана ноутбука резко очерчивал её бледное лицо. Глаза невыносимо резало от напряжения, а в висках пульсировала тупая, тягучая боль. Чтобы свести воедино первый массив данных, присланный «Градиентом», ей пришлось вручную перелопатить тысячи строк. Но чем глубже она погружалась в эти таблицы, тем сильнее внутри неё нарастало раздражение, смешанное со ступором. Цифры вели себя неправильно. Эбигейл знала наизусть, как выглядят финансовые потоки крупных логистических компаний. Деньги — это дискретные величины. Они имеют четкую структуру: круглые суммы, налоги, дробные центы, которые всегда округляются до второго знака после запятой. Здесь же, в столбце, который был помечен как «Транзитный объем субподрядов», творился абсолютный математический абсурд. Цифры менялись непрерывным, волнообразным потоком. Они содержали до семи знаков после запятой и колебались в строго ограниченном, замкнутом диапазоне: от 0,5 до 30.0. Никаких миллионов, никаких нулей на конце. — Так не бывает, — тихо прошептала Эбигейл, потирая переносицу. Она невольно покосилась на зеленую точку камеры, словно проверяя, не видит ли куратор её замешательства. Она открыла чистый лист Excel и скопировала туда случайный отрезок из пятисот строк этого «финансового отчета». Затем запустила стандартную функцию построения графика. Она ожидала увидеть столбчатую диаграмму движения средств. Но программа выдала плавную, бесконечно изгибающуюся синусоиду. Настоящую волну с четко выраженной амплитудой и периодичностью. Эбигейл замерла, глядя на экран. Ее память мгновенно извлекла из самых глубин старые лекции по физике и биомедицине, которые она оцифровывала на младших курсах. Диапазон от 0,5 до 30. Это были не доллары. И даже не объемы грузов. Это были Герцы — единицы измерения частоты колебаний.