Экстренный контакт

Суббота 10:12 Субботнее утро не принесло облегчения. Оно выползло из-за угла грязным, ломаным светом, который едва пробивался сквозь плотную пелену замерзших окон. Метель, бушевавшая последние дни, наконец утихла, оставив после себя лишь мертвую, неестественную белизну снаружи и звенящую, удушающую тишину внутри. Я проснулась от резкого спазма. Стоило мне попытаться перевернуться на бок, как стопу прошила острая, горячая боль. Я замерла, судорожно вцепившись пальцами в простыню, пока перед глазами плыли темные круги. Раны на стопе от разбитой еще в четверг вечером кружки, за последние время воспалились еще сильнее. Вчера я весь день провела на ногах — сначала бежала в кофейню к Эрику, потом шла сквозь мороз в офис «Градиента», возвращалась обратно... Вчера в суматохе я просто не замечала этой боли. Но теперь, в тишине субботы, тело решило взять свое. Осторожно откинув одеяло, я посмотрела на повязку: марля намертво присохла к коже, а вокруг нее была болезненная краснота. Каждое мизерное движение отзывалось пульсацией где-то в глубине кости. Кое-как поднявшись, я, сильно хромая и цепляясь за холодные стены, побрела в коридор. Мои шаги в этой пустой квартире казались слишком громкими, почти зловещими. На мои глаза попалась маленькая коробка «Анальгин», думаю это лучшее что я могла придумать на этот момент. Проглотив ее я поплелась дальше. Навещать кухню, которую я наспех прибрала позавчера перед сном, не хотелось. Мне до безумия нужен телефон. Он лежал на тумбочке у зеркала — холодный, безжизненный кусок черного пластика. Я взяла его дрожащими пальцами, села прямо на пол прихожей, прислонившись спиной к прохладной входной двери, и нажала кнопку блокировки. Ни одного пропущенного. Ни одного уведомления от него. Экран оставался чистым, отражая лишь мои растрепанные утренние локоны и бледное лицо. Чувство вины за ту дурацкую ночную сцену и вчерашнюю трусость у кафе вспыхнуло внутри с новой, удушающей силой. Отыскав в контактах «Эрик», я нажала на вызов и прижала трубку к уху. Вместо привычных, успокаивающих гудков динамик отозвался глухим, механическим треском. А затем далекий, безжизненный голос автоответчика монотонно отчеканил: — Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети… Я сбросила вызов и набрала снова. Результат тот же. Сердце сделало болезненный удар. Я быстро написала ему сообщение: — «Эрик, прости за четверг и за то, что не зашла. Я вела себя как дура. Нам нужно поговорить. Пожалуйста, ответь, как освободишься.» Напротив текста загорелась всего одна серая галочка. Доставлено не было. Его телефон был отключен. Тишина в квартире начала сгущаться, приобретало почти осязаемый, липкий вес. Она давила на перепонки, мешая дышать. Я сидела на полу, прижимая колено к груди, и смотрела вглубь темного коридора, который вел в гостиную. Там, на журнальном столике, в полумраке застыл корпоративный ноутбук. Я выключила его вчера ночью, но мне казалось, что даже сквозь закрытую пластиковую крышку я чувствую этот немигающий, зеленый взгляд его веб-камеры. Сидеть на полу прихожей и гипнотизировать выключенный телефон было верным путем к сумасшествию. Мне нужно было срочно переключить мозг, вырваться из этого удушающего круга «Эрик — работа — паранойя». На часах было едва ли день, суббота лениво тянулась, и я решила сделать то, что не делала почти вечность — приготовить что-нибудь. Хромая чуть меньше — боль после таблетки утихла до тупой, ноющей пульсации, — я принялась за уборку кухонного стола. Осколки четверга были убраны, но воздух всё еще хранил едва уловимый, кисловатый запах пролитого чая. Я достала из шкафа тяжелую стеклянную миску, муку, яйца и специи. Я собиралась испечь обычный яблочный пирог с корицей — его аромат всегда ассоциировался у меня с уютом. Процесс поначалу действительно возвращал мысли в норму. Я методично просеивала муку, наблюдая, как белое облако оседает на дно миски. Взвешивала сахар на кухонных весах до единого грамма. Круглые, идеальные цифры на электронном табло — 150.0г, 200.0г — возвращали мне привычное чувство порядка. Я нарезала яблоки тонкими дольками, выложила их веером на тесто и посыпала корицей. Но когда я открыла духовку, чтобы поставить форму, иллюзия покоя треснула от самой банальной бытовой мелочи. Душно. Быстро задвинув пирог внутрь, я захлопнула дверцу, установила механический таймер на сорок минут и ушла в гостиную. Я уселась в кресло напротив журнального столика. Ноутбук стоял там — закрытый, похожий на спящего хищника. И тут я поймала себя на мысли, которая заставила меня вздрогнуть. Компьютер был выключен, его крышка была опущена. Но корпус ноутбука... он тихо, едва заметно вибрировал. Настолько слабо, что это можно было заметить, только если долго смотреть на лежащую на нем ручку, которая легонько покачивалась. Я протянула руку и коснулась пластика. На ощупь он был горячим. Компьютер не спал. Даже в закрытом состоянии, с опущенным экраном, его внутренности продолжали работать на полную мощность, разгоняя кулеры и гоняя терабайты данных по сети. За мной не просто присматривали через камеру во время работы — этот прибор жил своей собственной жизнью прямо посреди моей гостиной. Я убрала ладонь, чувствуя, как по коже побежали мурашки. Пирог на кухне пекся, по квартире наконец начал несмело разливаться сладкий яблочный аромат, но он больше не приносил радости. Мой «отдых» превратился в тягостное, затяжное ожидание. Я сидела в абсолютной неподвижности, боясь сделать лишний вдох, а субботний вечер неумолимо опускался на город, приближая воскресенье.

***

Воскресенье 18:42 К вечеру воскресенья квартира окончательно превратилась в склеп. Пирог, который я испекла вчера, так и остался лежать на кухонном столе под полотенцем, один кусок был аккуратно отрезан. Аппетит не приходил ко мне. С того самого момента, как в пятницу утром я увидела Эрика в кафе с той девчонкой, мысль о еде вызывала лишь глухую, подкатывающую к горлу тошноту. Желудок словно сжался в плотный, холодный кулак. Я заставляла себя есть. Я бесцельно ходила по гостиной, от стены к стене, хромая уже так сильно, что мне приходилось опираться на спинки кресел и косяки дверей. В руке я намертво сжимала свой телефон. Батарея была заряжена почти полностью, экран то и дело вспыхивал ярким, ровным светом в полумраке комнаты, когда я в очередной раз судорожно проверяла сеть. За последние двое суток я набрала номер Эрика, кажется, раз сто. Результат оставался неизменным: «Абонент временно недоступен». Он словно испарился из этого мира, оставив меня одну в четырех стенах. Телефон был исправен, но толку от него не было никакого — он оставался бесполезным куском стекла и пластика. Я остановилась у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Снаружи, на серой, занесенной снегом улице, стремительно сгущались сизые сумерки. Фонари еще не зажглись, и редкие прохожие казались бесформенными темными тенями, спешащими скрыться от наступающей ночи. Мне было страшно выходить. Вице-президент Вэнс в пятницу ясно дал понять: две недели я должна безвыездно находиться дома. Антрацитовый ноутбук на столике продолжал тихо, едва ощутимо вибрировать, гоняя по своим платам те самые загадочные, пугающие волновые матрицы, которые я нашла. Его зеленый индикатор веб-камеры, казалось, сверлил мою спину даже сейчас, когда я стояла лицом к окну. Нарушить приказ корпорации означало рискнуть новой должностью ведущего бухгалтера, моей единственной путевкой в нормальную жизнь. «Мне не нужно выходить, — упрямо твердила я себе, кусая губы. — Продукты не важны. Я могу не есть еще день или два. Это не смертельно». Но стоит мне сделать еще один неосторожный шаг назад, как правую ногу прошила такая острая, пульсирующая боль, что я едва не вскрикнула, ухватившись за край подоконника. Колено подогнулось. Я опустилась на диван и осторожно потянула вверх край домашних брюк и сняла теплый носок. Белая марлевая повязка, которую я наложила еще в четверг после погрома на кухне, выглядела жутко. Кожа вокруг порезов воспалилась, став багрово-красной, горячей и тугой от сильного отека. Раны, которые я безжалостно тревожила во время беготни до офиса «Градиента», начали нарывать. Обычный анальгин из домашней аптечки больше не помогал — тупая, изнуряющая боль поднималась уже выше по голени, отдаваясь тяжелым стуком в висках. Мне были нужны лекарства. Может антибиотики, мазь точно понадобится, чистые бинты. Если я останусь здесь еще на одну ночь без лекарств, к утру понедельника я просто не смогу подняться с кровати, чтобы сесть за расчеты. Это был единственный честный мотив, который перевесил мой страх перед Вэнсом и «Градиентом». Я заставила себя подняться. Хромая, дошла до прихожей, натянула теплое пальто и замотала шею шарфом, стараясь не задеть цепочку с маленькой золотой звездой — подарком Эрика, который теперь казался печальным воспоминанием. Телефон, на экране которого всё еще тускнело имя «Эрик» в списке последних вызовов, я спрятала в глубокий карман пальто. Я повернула замок. Дверь квартиры открылась с тяжелым, глухим вздохом, и я шагнула на темную лестничную клетку.

***

Подъездная дверь закрылась за моей спиной с тяжелым, окончательным стуком, отсекая остатки домашней тишины. Я оказалась один на один с улицей, и в ту же секунду меня накрыло осязаемое, плотное ощущение изоляции. Воскресный вечер выпил из города все признаки жизни. Небо над головой напоминало огромный, низко нависший свинцовый купол, из которого на асфальт бесшумно сыпалась мелкая, серая крупа. Она не таяла, а с сухим, шелестящим шорохом каталась по бетону от малейшего движения воздуха. Этот звук в абсолютном безмолвии казался неестественно громким. В воздухе стоял странный, въедливый запах раскаленного железа и сырости — точно такой же, как в пустых коридорах «Градиента». От него во рту мгновенно появился стойкий металлический привкус, от которого перехватило дыхание. Я сделала первый шаг по ступеньке, и правую ногу понизу прошила такая острая, рваная боль, что перед глазами на мгновение вспыхнули серые пятна. Хромая, цепляясь онемевшими пальцами за выступы кирпичной стены, я медленно побрела вдоль глухих фасадов. Улица была абсолютно пуста. Ни одной машины. Ни одного силуэта. Вокруг выстроились немые, массивные многоэтажки со слепыми, темными провалами окон. Изредка в глубине этих бетонных коробок тускло мигал грязный, больнично-желтый свет, но он не приносил облегчения. Напротив, создавалось жуткое ощущение, что за каждым этим темным стеклом, глубоко в черных комнатах, кто-то замер у подоконника и неотрывно, затаив дыхание, следит за моим рваным, хромающим силуэтом. Пространство между домами казалось слишком узким. Редкие уличные фонари гудели — монотонно, прерывисто, на одной давящей частоте, от которой в ушах начинал нарастать тихий, сводящий с ума зуд. Их болезненный, блеклый свет едва пробивал сумерки, выхватывая из темноты лишь скрюченные ветки деревьев, похожие на изломанные линии незаконченных графиков на моем мониторе. Каждый мой шаг по снегу отзывался сухим, предупреждающим треском. Хруст… Хруст… И вдруг этот ритм двоится. Словно там, позади, в густеющей сизой темноте заброшенной аллеи, кто-то идет следом. Ступает точно в мои следы, выдерживая выверенную паузу. Я резко обернулась, едва не потеряв равновесие. Боль в воспаленной стопе заставила меня судорожно вскрикнуть. Никого. Только пустой серый коридор улицы, зажатый между глухими стенами, и уходящая в туман цепочка моих собственных неровных следов. Но липкий, первобытный ужас уже намертво сковал грудную клетку. Воздух стал густым, как кисель, его приходилось буквально заталкивать в легкие через силу. Внутри всё кричало, что я совершила страшную ошибку, покинув квартиру. Зеленый огонек ноутбука остался дома, но это гнетущее, всевидящее присутствие «Градиента» никуда не исчезло. Я прижала ладонь к карману пальто, где лежал тяжелый телефон, и попыталась прибавить шаг, превозмогая пульсирующую боль в ноге. Аптека была уже близко, на углу у той самой кофейни.

***

Я почти доползла до аптеки, толкнув тяжелую пластиковую дверь, над которой уныло звякнул колокольчик. Внутри пахло сухой стерильностью, спиртом и дешевым мелом. Мягкий свет застекленных витрин на мгновение ослепил меня после серого уличного тумана. За кассой стояла пожилая, усталая женщина в наглухо застегнутом белом халате. Посмотрев на мой бледный вид и то, как тяжело я опираюсь на стойку, она нахмурилась. — Мне нужно что-то... для воспаленного пореза, — мой голос прозвучал тихо, надрывно. — Чтобы снять отек и убрать эту пульсацию. Я ходить почти не могу. Женщина молча изучила меня пронзительным взглядом, ушла в подсобку и вернулась с пачкой таблеток и металлическим тюбиком мази. — Вот антибиотик широкого спектра и противовоспалительное, также бинты. — она заговорила тихим, будничным шепотом, который показался мне оглушительным. — Принимайте строго по часам. Ногу обработайте, наложите чистый бинт и не вздумайте на нее наступать ближайшие дня три. Вам отлежаться нужно, милочка. Организм ведь не железный. — Спасибо... — выдохнула я. Я сунула медикаменты в глубокий карман пальто и картой оплатила их. Развернулась и шагнула обратно к выходу. Колокольчик снова звякнул, выпуская меня в звенящую пустоту вечера. И прямо на пороге я едва не врезалась в него. Перед самой дверью неподвижно стоял высокий мужчина в помятом темном пальто. Я испуганно отшатнулась, и нога тут же отреагировала на то, как небрежно на нее наступили, заставив меня судорожно схватиться за косяк. Сердце испуганно забилось в ребра. Я подняла на него глаза, и внутри всё сжалось от липкого беспокойства. Его черты лица показались мне смутно, пугающе знакомыми. Острые скулы, подбородок, пронзительный взгляд из-под нависших бровей... Мой мозг лихорадочно заработал, выстраивая ассоциативные ряды. Где? Где я могла его видеть? В пятницу утром у турникетов? Или в толпе сотрудников СБ, которые сопровождали вице-президента Вэнса? Мужчина молча, резким и четким движением протянул руку вперед, направляя прямо к моему лицу какой-то прямоугольный ламинированный кусок пластика на ленте. Бейджик. Я еще даже не успела опустить взгляд, чтобы прочитать имя или разглядеть логотип. Мне не нужно было смотреть. Мои мысли в одну секунду понеслись с безумной, параноидальной скоростью, выбивая из легких остатки воздуха. «Это они. Это люди „Градиента“. Вэнс узнал, что я нарушила приказ. Они отслеживали меня по камерам или по геолокации. Они нашли меня здесь, у аптеки». Паника, точно такая же, как в пятницу утром в вестибюле, железной хваткой сдавила горло. Я застыла перед этим незнакомцем, боясь сделать даже мизерный вдох, пока снежинки бесшумно оседали на его темных плечах и ресницах. Я заставила себя опустить взгляд, готовая увидеть на ламинированном пластике глянцевый, ненавистный логотип «Градиента». Пальцы в кармане пальто до боли сжались вокруг корпуса телефона. Но вместо эмблемы корпорации на бейджике крупными буквами было выведено: «ПРЕССА». Рядом, во второй руке, мужчина быстро раскрыл строгое кожаное удостоверение с официальными печатями. Это было свидетельство независимого детектива-журналиста. Крупный шрифт гласил: Лерой Матео. Криминальная хроника. — Спокойно, — его голос прозвучал хрипло, но удивительно уверенно, моментально сбивая волну моей паники. Он убрал документы обратно во внутренний карман помятого пальто. — Мне нужна ваша помощь. Я со вчерашнего дня на ногах, у меня только что наглухо разрядился телефон. Мне необходимо сделать один звонок следователю. Буквально тридцать секунд. Липкий, томный страх исчез, но он перерос в глухое замешательство. Мужчина стоявший напротив меня, не имел никакого отношения к этому всему. Для него я была просто случайной прохожей, вышедшей из аптеки в этот воскресный вечер. Я медленно достала из кармана мобильный. Экран вспыхнул ровным, ярким светом, выхватив из темноты лицо Лероя. Я протянула ему телефон дрожащими пальцами, не произнося ни слова. Он быстро перехватил трубку, его пальцы на секунду коснулись моей ладони — они были сухими и теплыми. Он стремительно набрал короткий номер, прижал телефон к уху и, сделав шаг в сторону, чтобы я не слышала, хрипло заговорил в темноту переулка. Пока он говорил, я неотрывно, с нарастающим подозрением всматривалась в его лицо. Этот человек двигался и говорил с каким-то пугающим, неестественным спокойствием, которое резко контрастировало с моим собственным судорожным дыханием. Он казался собранным, выверенным, словно у него внутри работал четкий метроном. Но больше всего меня, в моем нынешнем взвинченном состоянии, пугала его абсолютная отстраненность от мира. На его лице не было ни капли сочувствия к моему хромающему виду, он не замечал метели, не смотрел по сторонам. В полумраке улицы его сдержанность казалась чуждой, почти механической. Но она успокаивала. Давала небольшое доверие и защищенность Он нажал кнопку отбоя. Экран моего телефона снова тускло мигнул, возвращаясь в режим ожидания, и этот блеклый свет выхватил из темноты крупные, ленивые снежинки. Детектив шумно выдохнул, облачко серого пара на секунду скрыло его лицо, и протянул мне мобильный обратно. — Спасибо, — коротко бросил он, его голос звучал глухо, свинцово от дикой, двухдневной усталости. — Вы меня очень выручили. Он забрал свое ламинированное удостоверение прессы, сунул его глубоко в карман и, даже не дождавшись, пока я отвечу, развернулся спиной. Я смотрела как он все больше отдаляется, в голове странным образом промелькнула мысль, что я больше не дрожу в страхе.

***

Я все же заскочила в продуктовый магазинчик. Я заставила себя взять первое, что попалось под руку — пакет молока, пачку овсяного печенья и несколько коробочек готовой еды. Лишь бы на кухонном столе появилось хоть что-то, оправдывающее мой выход из квартиры. Взяв сдачу у засыпающего продавца, я ссыпала всё в сумку и вымелась наружу. Обратный путь до подъезда превратился в удушающий трип. Серая улица давила своей безжизненной тишиной, а под ногами с тихим шорохом, отстукивал асфальт. Я шла, вжав голову в плечи и пряча лицо в шарф, сжимая в кармане телефон. Я делала это неосознанно, каждый раз держа его, я чувствовала поддержку Эрика, что это именно он рядом сжимает мою руку.