Под знаком луны

2010, Эрисейра, Португалия Ее мобильный телефон настойчиво звонил, разрывая тишину неоклассической виллы, построенной на скалах над бушующим морем. Лотти была не в настроении отвечать. Музыка на вилле заиграла, заглушая навязчивый трезвон. Ей было плевать на соседей, которые могли жаловаться, или на раздражающих людей, которые могли прийти к ее двери. Все, что она хотела, это забыть. Забыть боль в плече, унижение, которому она подверглась, но еще больше она хотела забыть собственную наивность. Прошла всего неделя со дня обнаружения пропавших дел, с того момента, как Эмилиана поняла, кто дал доступ первородному вампиру в их архиве. И с этой секунды Лотти чувствовала себя дурой. Звонок раздался один раз, потом два, потом три. При четвертом звонке подряд девушка уже не могла сопротивляться. Она выключила музыку, и в наступившей тишине ее гнев только усилился. Яростно ответив незнакомцу, который не давал ей напиться и развлечься, она прорычала в трубку: — Что тебе, черт возьми, нужно?! — Я не смог его убить, — фраза, произнесенная знакомым, до боли узнаваемым голосом, смутила ее. Мысли в ее голове, до этого хаотично кружившие, тут же замерли, словно по волшебству. Не в силах произнести ни слова, Лотти уставилась в окно. На улице была ночь, море бушевало, его волны разбивались о скалы, на которых была построена вилла — ее убежище, купленное более века назад для тех дней, когда ей хотелось спрятаться от мира и провести периоды безумия в полном одиночестве. Она узнала голос Элайджи. — Я пытался, — продолжал его хриплый голос, словно не понимая, что Лотти меньше всего хотела его сейчас слышать. Она не хотела знать о существовании первородного, разрушивший ее восстановленный рай. Она не хотела знать, что он делает и как у него дела, не хотела каким-либо образом вмешиваться в его жизнь. Почему Майклсон не мог оставить ее в покое? — Я сжал его сердце в кулаке, держал его в руке и просто рывок… Всего-лишь секунда! Я мог бы убить его! И все-таки… Лотти держала телефон к уху, не издав ни звука. Она хотела послать его. Она хотела повесить трубку и забыть об этом звонке. Утром она подумает, что это была просто галлюцинация, вызванная огромным количеством алкоголя в ее крови. Утром она сможет подумать, что этого внезапного признания не существовало. Из-за него ее выгнали из архива и навсегда изгнали из Венеции! Как он смеет теперь звонить ей и признаваться ей в своей слабости? — Когда я посмотрел ему в глаза, я увидел не великого и ужасного Клауса Майклсона, — его голос был едва слышен, пропитанный такой болью и отчаянием, что Лотти могла только догадываться, что происходило в голове Элайджи, поскольку его голос так сильно дрожал. — Я видел своего младшего брата Никлауса, которого я учил стрелять из лука, того, кто был рядом со мной на протяжении восьми столетий. Ребенка, которого дали мне на руки, когда мне было всего четыре года… Я мог вырвать его сердце и отомстить за все… Но я не смог… Каким чудовищем я был бы, если бы отнял жизнь у чудовища, которого должен был защищать от всего зла мира? Элайджа наконец замолчал. Лотти не ответила. Она продолжала смотреть на волны, разбивающиеся о скалы. Вспомнила дни, когда жила под одной крышей с братьями Майклсонами. Тогда она увидела, что между ними существует связь, которую никто никогда не разрушит. Клаус и Элайджа, такие разные и в то же время такие похожие. Два брата, вырезавшие целые города, но готовые умереть друг за друга. В 1933 году положение изменилась. По крайней мере, так думала Лотти. Сейчас Элайджа еще раз доказал ей, что он не тот монстр, созданный легендами и умом Шарлотты. Он другой вид монстра. — Что ты хочешь от меня услышать?» она произнесла эту фразу с трудом, не понимая, почему не повесила трубку. Может быть, причина в милосердии? Может быть, она сочувствует? Или, может быть, дело в том, что если бы Лотти могла спасти своих братьев от смерти, она бы прошла через ад только для того, чтобы они были рядом с ней еще один день. Вот только она их убила. Она своими руками свернула им шеи. — Скажи мне, что я не сентиментальный идиот, — в умоляющей агонии требовал Элайджа. — Скажи мне, что я не чудовище! Скажи мне… Мой волчонок, — его голос сорвался при этом обращении, — скажи мне, что у меня еще есть шанс вернуть их. Что бы она сделала на месте Майклсона? Что бы она сделала, если бы знала, что никогда не вернет свою семью? Она не на его месте. Она приняла их смерть. Все еще винила себя и чуть не потеряла рассудок после того, как узнала о их смерти. Лотти не могла их вернуть, и она даже не пыталась обратиться к магии. Как посмотреть им в глаза? Зачем тревожить их покой? Но Майклсон не сдавался. Он либо сойдет с ума от горя, либо сойдет с ума в поисках решения. Лотти сильно сомневалась, что он все еще в здравом уме после стольких десятилетий поисков. Она не удивилась бы, узнав, что Элайджа давно потерял не только человечность, но и разум. — Пока ты дышишь, шанс еще есть. Ее слова были не утешением, а констатацией факта. Возможно, она говорила это столько же для него, сколько и для себя.