Почему Боги любят шафран

Быстрорастущий Гермес каждый раз радовал мать своими новыми изобретениями. В два месяца он придумал алфавит и письменность. — Что ты делаешь такое, сын? — Майя села на корточки, рядом с Гермесом, который палкой выводил на сухой земле необычные символы. — Это буквы, мамочка. Числа ты уже знаешь, но ними нельзя описать предметы, наши чувства. Гляди, — указал младенец на одну полосу знаков. Μαίη. — Это имя твоё. Долго я думал над ним, как бы написать его красивее, чем все остальные. Ах, вот скоро я придумаю ещё больше способов прославить тебя! Майя внимательное рассматривает написанное, пытаясь понять как из непонятных закорючек можно узнать её имя. Рядом было написано Ἑρμῆς. — Гермес? — Да, мамочка? — Нет, — Плеяда ткнула пальцем в землю, рядом с надписью. — Здесь написано твое имя. Гермес. Верно? — Верно! Ты так быстро учишься, с первого раза научилась считать, а ещё скоро и читать! Так я люблю тебя, мамочка. Спасибо, что подарила жизнь мне в беспроглядной пещере, потеряв ту жизнь, к которой ты уже привыкла. За место спальное моё, вкусную еду, приготовленную твоими руками из ингредиентов тобою собранных. И за развлечения, игрушки. Как ты уставшая прижимаясь меня к себе спящего, распутывая кудри. Майя замерла, слушая; а после подняла взгляд на сына, что улыбался, показывая почти все свои маленькие зубы. Он благодарит её за те вещи, за которые не должен. Она лишь делает то, что обязана каждая мать: заботится и любить своего ребёнка, каким бы он не был. — Что же ты говоришь такое? За что такая благодарность? За то родила тебя? Так, а что же мне делать было? Я мечтала о тебе, да, хоть и зачатие твоё случилось не по воле моей, но взлюбила тебя сразу, — Майя подняла Гермеса на руки. — Твои глаза, смех, твоя жизнь: я полюбила это всё, и ты не должен благодарить меня за то, что я воспитываю тебя. Ты — мой сын и я не откажусь от тебя, что бы не случилось. — Знаешь ты, что не все матери выполняют то, что обязаны, по твоим словам, за это я и признателен тебе, старшая из Плеяд. Заботилась ли ты так о своих сестрах младших? — Так и есть, — ответила Майя, после коротких раздумий. — Я всегда заботилась о тех, кто младше и слабее меня. И ты не исключение, мой не по годам смышлёный изобретатель. В четыре года он придумал астрономию и астрологию. Майе сильно понравилась астрономия. Иногда по вечерам они выходили из пещеры, чтобы разглядеть звёзды. Пока Гермес рассказывал какие-то сложные, но довольно интересные вещи, она сидела, внимательно слушая, со временем, правда, понимая о чём речь. Потом ославляла о том, что небо держит его дед — титан Атлант; хороший отец. Однажды она даже показала заколку в виде голубой бабочки, подаренную им; она бережно хранит её, поэтому не надевает. — Атлант очень хороший отец и именно он научил тебя как правильно заботиться о детях. Вероятно, и тебя должны были наказать после восседания Богов на престол небесный, но он взял всю вину на себя, чтобы защитить детей? — Ты почти прав, — Майя завернула заколку в платок и спрятала её в небольшую коробочку, которую хранила за кроватью. — Судьба разделила нашу семью. Гиас охотится где-то в этих лесах тёмных непроходимых, ни одно животное не проскочит мимо зора острого его. Калипсо одинокая живёт на острове за далеко посреди моря уже сотни лет, но жизнь такая ей по душе, как и мне была. Мы с ней не похожи, возможно. Я не сожалею, что ты родился. В семь он придумал систему мер, весов, а также понятие прибыли. — Смотри, всё проще намного, чем ты думаешь, я ведь не стану хитрить в обычных вещах, наоборот: я упрощаю нам жизнь и ты понимаешь это, так что не упускай ничего, может быть одна ошибка, которая испортит всё начатое. Например, есть у меня одно яблоко краской залитое сочное, духовистым ароматом своим так и просится стать твоим, так вот, как же честным трудом заполучить его, не будь мы друзьями? А если и друзья, то что, всё брать можно? Нет, запоминай: у каждой вещи цена своя есть, даже если говорит кто-то, что безделушка бесценна, хранит воспоминаний много — враньё, её можно таки обменять. А чтобы не путались и под рукой всегда было, легко в сумку помещалось создал я монеты, — Гермес пододвинул к матери четыре плоских камушка. — По размеру и материалу узнать ценность монеты можно, а так же и вещи другой. Станет ли кто покупать яблоки за монеты золотые? Конечно нет, только дурак какой-то! Поэтому не давай обмануть себя. В восемь он придумал шашки и игральные кости, ведь времяпровождение с вязаными игрушками и воровством безделушек стало скучным. — Камешки все стоять должны только там где земля темнее засыпана. Ходить прямо они не могут, только по диагонали. И смотри ещё как могу! — Гермес взял камень «со своей стороны» и перестал его через клетку от камня Майи. — Я его съел! Теперь у тебя меньше солдат! В десять он придумал бой, сражаясь палками, и гимнастику. — Аполлон, лучник и охотник, защищайся! — воскликнул Гермес, побежал на старшего брата с небольшой ветвью, упавшую с умирающего дерева, от которого слышался душераздирающий плач дриады. Аполлон смотрел на проказника сверху вниз, пока тот продолжал атаковать его. — Ах, перестать строить из себя бесстрашного и всесильного, холодного и бескорыстного, поддайся брату младшему своему, притворись что терзает боль тебя от ударов моих! — Я говорил тебе, обманщик, прекратить баловство своё. Гордится отец тобой, ещё как, столько изобретений полезных придумал, словно сам клитометист Гефест иль сам Прометей, запертый во дворце своем, где дым не сходит с небес, почти доходя до Олимпа нашего родного, высоко спрятанного, но тогда веди соответственно себя и изобретения свои все без исключений на благое дело спускай, даже воровство своё. Одна польза была только от него: жертвоприношение, а дальше что? Где дары? — Снова начинаешь ты с начала, Летоид. Не слишком ли ты быстро вырос или позабыл уже, как в детстве развлекался? Уверен я, что нагой и босой ты бегал по лесу с сестрой, охотясь на оленей, даже кабанов. Лук и стрелы ведь тобой и Девою Артемидой придуманы, что ж ты злишься на меня тогда так? Давай научу в кости играть тебя, чтоб покой знала душа твоя после общения со мной невыносимым. Повременил Аполлон с ответом, раздумывая, какую хитрость выдаст Гермес на это раз, с каждым броском напрягаясь сильнее от обычной игры. — Снова две шестёрки, — шикоро улыбается Гермес. — А тебе, я погляжу, не совсем везёт. В этой игре практика не поможет, брат мой, одна только удача. Или если совсем позволяет чистой душе твоей, прибегнуть к обмену можешь. — Не дождешься, вор. Раз игра твоя эта на удачу, почему же выигрываешь только ты? Обманываешь меня и не краснеешь, смотря в глаза мои золотые своими прозорными. — Ничего подобного лучезарный, я честен, как честна была с тобой матерь моя стыдливая Майя, когда доказывала мою невиновность, думая, что спал я под покровом Селены, в то время как из стада священного коровы пропали. В двенадцать лет он придумал месяцы, чтобы год шёл веселее. — Ты любишь гулять лесами среди ночи темной, так что тема близка тебе будет больше, чем близнецу Аполлону, чья кожа сияет как солнечные лучи. Так вот, наблюдай кроме следов зверей диких на тропах за тем как Селена путь свой держит. Как только луна из полной исчезнет, а после появится вновь, то прошёл месяц. Одна двенадцатая от всего года, если тебе будет так яснее, целомудрая. Артемида смотрела на Гермеса, наклонившись; брови её светлые сведены на переносице, в глаза сужены, Богиня полностью погружена в размышления. Аполлон рассказывал ей, каким несносным может быть Гермес примерно всегда, но его изобретения, которые Феб комментировать как либо отказывался, оказались действительно невероятными. Он слишком широко мыслит для своего возраста, даже для Бога. — И что ещё придумал ты, о проказник? Аполлон, братец мой эпикурий, который девять дней родится не мог никак, показал мне только кости игральными, на коих предсказывать он научился. Слышалось мне, что на этот способ глянула сама премудрая Афина, а её заинтересовать дело не из лёгких, малец, так что выкладывай мне всё, что когда-либо пришло в твою светлую головушку. Выдал он всё, даже больше, чем можно было придумать, пока Артемида блестящими ресницами хлопала в удивлении. В один из дней агиеи, босоногий Гермес выбежал гулять. Трава, покрытая росой, щекотала ноги, пока колесница Гелиоса медленно поднималась над горизонтом в безоблачное, особенно яркое сегодня, небо. — Надеюсь тебе не так трудно, могучий Атлант! Вон какая чистота, ни одного облака не видать. Догадываться лишь могу какие они тяжёлые, давят на плечи. Будь же спокоен в день этот ясный. Снова путь его извилистый привел в Пиерию. Аполлон, после случая несчастного, от коров своих не отходил ни на шаг, хотя иногда задумывался о том, что ещё прекрасного взамен может предложить тайнорождённый за кражу. — Разве не предупреждал я тебя, вор? — не поворачивая головы спросил Аполлон, пока Гермес крался сзади. — Не приближаться ко мне во время выпала, а к коровам священным тем более. Чего тебе снова надобно? — Мне? — он резко выпрямился, обиженно показывая на себя пальцем. — Как ты подумать мог такое, Летоид? Ах, не оскорбляй меня. Известно тебе, что ничего из принадлежащего тебе я не воровал, вот уже как четырнадцать лет. — Позавчера, подкравшись ко мне сзади, босым, чтобы не создавать лишнего шума, ты, расстегнув фибулу красочною, пытался снять с меня хламиду вышитою золотом по краям и присвоить одеяние, созданное руками Паллады. — Нет, ты исковеркал историю, дабы выставить меня виноватым, обвинить в том, чего не было, — Гермес скрестил руки на груди и отвернул голову. — Холод окутал плечи мои белоснежные голые, я хотел согреться, но ты так занят был скотом своим, что не слушал отчаянные просьбы мои притулить к себе и отдать тепло божественное брату любимому. — Продолжаешь ты лгать мне, как это было в день, когда скот мой был похищен, спрятан в пещере, а некоторый убит. Под жарким солнцем Гелиоса, который на самой высокой точке небоскреба остановился и под дуновением Нота горячего. Можешь сходить к сестре моей Артемиде, что неподалёку от нас. Сегодня особенный день для охоты, как сообщила она мне сегодня утром. Тебе не будет с ней скучно и, насколько мне известно, нравится Деве твои изобретения, выдумки бессмысленные. Узнаешь о новых зверях, о всяких растениях. Законы лесные в конце то концов. Привлекательно тебе ведь всё неведанное. Но станет ведомо мне, что ты к ней чувствуешь большее, чем любовь к сестре, подруге, то суд Зевсом не поможет, как в случае с коровами, что практически ничто по сравнению с целомудрием Базилисы. — Нет! — возмутился Гермес, приторно хныча, чтобы вызвать жалость. — Дева меня пристрелит острою стрелою своею, когда я начну говорить и спугну дикого зверя из-под прицела! Любит она и свита нимф чистоплотных рассказы мои, но не смею на территорию девичью ступать, тем более во время охоты сезона. — А ты проверь правдивость своих убеждений, — оскалился Аполлон, гоня коров дальше, к реке. — Сестрица моя, между прочим, не жестокая Богиня, убивающая без разбору всех, тем более парней. Сопровождают её даже сатиры, похоть свою приглушая. Гермес расстроенный поплёлся за старшим, пытаясь развеселить его, но теперь его усердно игнорировали. Он сел под деревом, кидая кости. Бросок. Второй. Третий раз подряд выпадают обе шестёрки. Это уже неинтересно, тем более играть с самим собой. Гермес начал задумываться, не обманывает ли он необдуманно, Аполлон правду говорил, что везения такого быть не может. Кругом мальчишки только ложь. Взору бросился тростник. Забавно выглядело это растение, оттого решил сорвать его. Оставил себе соцветие в качестве смешного украшения, скорее всего повесит над кроватью. Вырезал в стволе несколько щелей с одинаковым расстояниями между ними. Приложил один край к губам и подул. Слишком сильно. Истошный звук, словно умирающий зверь, заставил Аполлона вздрогнуть и нахмурится раздражённо от новой шалости брата. Тогда попробовал медленнее, перемещая пальцы с одного отверстия на другое. Новая мелодия. Совершенно непохожая, на ту, что исходит со струн лиры, но не менее завораживающая, подобна пению птиц солнечным утром, которые напоминают о том, что пора просыпаться и начинать день. И снова звук донёсся к Аполлону. Бросил он коров одних купаться в прохладной воде, а сам быстро направился к дереву молодому, откуда исходила мелодия. — Что это за диковина очередная у тебя? — лучезарный заглянул за ствол, склонившись над братом. — Музыка, как ты это назвал, напоминает мне Олимп, когда Эрос непоседливый всех будит. Конечно, он раздражает всех подъёмами ранними, в тот же миг, как Гелиос колесницу запряг, но как сильно на ребёнка с голосом нежным гневаться можно? Скажи же мне, что это такое? — Не придумал названия я ещё, Каринос. Названия вещам даются такие, чтобы сразу догадаться о потреби её, без лишних умыслов, — Гермес покрутил в руке новое изобретение. — Сиринга! — Когда говорил ты о банальном для понимания, я и подумать не мог, что ты буквально назовешь изобретение сее в честь тростника из которой инструмент вырезан был. Но восхищён я как никогда вещью этою. Давай договоримся с тобой ещё раз, — Летоид сел рядом с ним. — Хочешь обменять мой посох золотой пастуший на сирингу? — он потянул хрисоррапис. — Конечно хочу, бессмысленные вопросы ты мне здесь задаёшь, сияющий, — Гермес радостно потянулся за жезлом, но Бог быстро отдернул руку. — Для начала давай поклянёмся, чтобы душа моя была спокойна. Хочешь: кивком головы, а хочешь — можем на реке Стикс. Но не кради у меня больше ничего. Взамен я не полюблю никого больше, чем тебя, — заметив недоверчивый взгляд, вздохнув, продолжил. — Никогда не полюблю, не взгляну, в мыслях моих не возникнет сомнений, что брат мой младший не самый лучший среди всех вечно живущих. — Хорошо, ты убедил меня. Клянусь Стиксом, что не украду у Аполлона, сына Зевса Крониона и титаниды Лето ничего, будь то лира или его золотое одеяние, драгоценное время или серебряные стрелы, скот его священный или прекрасный лавровый венок с головы. — Клянусь Стиксом, что не променяю отпрыска Майи ни на кого другого и одарю его вечной любовью и поддержкой. Не укрою тайн, начну уделять внимание, проявлять больше почтения к изобретениям. — Отпрыск? Аполлон, смеясь, отдал Гермесу посох, пока тот, с сомнением в глазах, протягивал ему свирель. — Теперь быть мне Богом музыки. Сбудутся твои слова о навыках моих, что каждый Бог, сатир, нимфа, даже маленький зверёк поддастся сласти, не содержит гордости своей пред ликом моим. — Но это с помощью изобретений, созданных моими руками! — хмыкнул Гермес. — Да. Да, люблю тебя, брат, — Аполлон взъерошил ему волосы. — Чадо кроткой Майи, способный обмануть любого Бога, несравненный с самим Прометеем хитростью и амфигием Гефестом руками умелыми. Союз был подтвержден Зевсом, пославшего орла, который пронёсся над их головами. Аполлон больше не боялся за своё имущество и играл с Гермесом. Боги тесно сдружились и их достижения переплетались друг с другом. А так же, Аполлон уговорил сходить с ним и Артемидой на охоту, хотя Богиня правда пыталась пустить стрелу в болтливого мальчика. — Тебе ведь нравлюсь я, Богиня целомудренная, не желал я зла зверям твоим и нимфам! — Гермес быстрым шагом идёт спиной вперёд, стараясь уследить за стрелою, которая тетиву с такой силой натянула, что нить золотая, крепкая самая, скоро порвётся. — Интересное наблюдение, что... Хорошо, я ухожу! К восемнадцати годам Гермеса, во время их прогулки по горам Киллены, пока он поведал о том, как украл несколько груш из сада Деметры и Персефоны, правда ему пришлось потом очень долго извиняться. — Попробуй, — Аполлон преподнёс брату свою чашу с амброзией. — Уверен понравится вкус тебе сей дивный, что только Богам отданный на пирах пышных, когда Геба каждому в кубок по очереди напиток бессмертия разливает. Сын Майи, удивленный и разозлённый перерывом от его увлекательного рассказа, взял сосуд и, протерев края, поднес к губам. Кисло-сладкий, но непривычный, вкус нектара с ноткой мёда наполнил рот. Сила мурашками прошлась по телу, заставив вздрогнув. Отодвинув чашу, решил взглянуть на жёлтую тягучую жидкость с маленькими плавающими лепестками. Разве можно сравниться неземное питье с вкусами, что каждому подвластны? — Добро пожаловать, — Аполлон наградил брата поцелуем в щёку. Волшебное прикосновения золотистыми протянулось по лицу, оставив еле заметное изображение солнца, которое вскоре растворилось. — Встретят тебя Олимпа ворота, Гефестом выкованные, Музы вознесут тебя с пением на высоты непостижимые, а после Хариты в танцы жаркие утащат, голову вскружат. Кушанья разнообразные, что никогда тебе вестимы не были испробуешь. Но разве нужна Богам сила физическая? Зевс подтвердил его действия, возгласив Гермеса Богом над птицами и сухопутными животными, покровителем воров и торговцев, мастером красноречия и ловкости, проводником душ во владения Аида, наряду с непреклонным Танатосом. Под властью его были так же удача и хитрость, путники и все дороги на земле. А после отец наградил его званием посланником всех Богов, от Величественного Олимпа до Тёмного Царства мёртвых. — Мамочка, мама! — радостный Гермес вбегает в пещеру, где Майя снова вышивала. Ему вдруг стало стыдно. Она почти всю жизнь скрывается от Богов, коим он стал, и занимается одним делом; только когда рядом сын она играет с ним, и, в отличие от того, когда он с остальными, ни разу не мухлевал, а наоборот поддавался. — Я вскоре вознесусь на Олимп, к отцу громовержцу и братьям своим Богам Великим, что миром заправляют, кто светом солнечным, кто кровопролитием, поддерживают жизненный круговорот. Работа важная досталась мне и не одна, обязан я от Олимпа до глубин морских, а после до земли-матери Геи и в Подземное царство спускаться день ото дня, круг совершить, словно Гелиос иль Селена, — без прошлого энтузиазма продолжил он, но стараясь сохранить достойный тон. Майя поднялась, поправляя пыльный, старый хитон, который волочился по земле. Гермес застыл, не понимая, что у неё на уме и что ему самому делать. Крепко обняла сына, гладя его по волосам. Он закрыл глаза, прижимаясь к матери сильнее, в осознании того, что таких моментов у них почти не будет. — Я горжусь тобой, — Майя целует Гермеса в лоб, и продолжает держать его поникшее, как никогда ранее, лицо. — Ступай, и поспеши, как всегда ты это делаешь, как Аполлон на своей колеснице, как Посейдон возносит свои волны. Тебя, должно быть, все ждут на величественный пир. Помни: не наглей перед юной Гебой и попридержи язык свой перед Карпофорой Деметрой. — Я буду приходить каждый день, знать ты будешь о каждой детали из жизни моей небесной, о чём говорят Боги на собраниях своих, какие новые идеи у них, даже больше, если ты так пожелаешь. Огромные горизонты мягких облаков, высокие сияющие горы, просторные золотые дворцы, мягкие подушки на большой кровати, застеленные искусно вышитыми простынями и вечное умиротворение в бессмертии не приносили Гермесу удовольствие вдали от тёмной пещеры, в его маленьким спальном месте, пока мать поёт колыбельные неспокойному сыну. Гефест, по просьбе Зевса, выковал сандалии из золота с крыльями на лодыжках, для быстрого перемещения между мирами. Восхищённый тонкой работой, Гермес попросил так же сделать ему шлём. — Не думай, что много времени у меня, отпрыск Майи. Сандалии твои — тончайшая работа. Поблагодари за это и не отвлекай, дел у меня не меньше твоих. — Но как за торговлю отвечающий, должен предложить тебе сделку справедливую: возвращу щипцы твои кузнечные, а то тяжеловато мне их носить с собой, взамен хочу получить шлём, такой же золотые, а крылья по бокам не забудь. Гефест молот кузнечный, что ростом с него самого, Бога уродливого, низкого, худого, на землю положил, стук по кузнеце разнёсся, оружия, выкованные, время своё ждущие, загремели и почти с мест своих свалились. — Вернёшь что? — А там Афродита гуляет, смотри. Бёдра пышные поясом волшебным обвиты и пеплосом шёлковым. Запястье золотыми браслетами браные, а на голове красуется... — Гермес! Деятельность, однако, ему очень понравились; хотя странно было, когда, приходя за новым посланием к Зевсу, белорукая Гера, сидя на троне рядом, с презрением смотрела на очередного внебрачного ребёнка мужа, хотя Гермес всякими способами пытался сблизиться со своей названной матерью, которую он сам решил так наречить. С Ирис, Богиней радуги и личной посланницей царицы Олимпийской, у него были тёплые отношения. Они любили короткие моменты, когда сидели вместе и обсуждали их обязанности. Ирис рассказала как нереиды воспевают ей каждый раз, как она пролетает над морем, оставляя за собой яркую дорожку, которая медленно растворяется, сливаясь в одно целое с небом. Гермес на это обрадовался, что, возможно, деду его Атланту, хорошо становится от вида радуги. И, как было обещано, приходил обратно домой при первой возможности. — Сегодня Аполлон мусежет знакомил меня с девятью музами, его вдохновительницами! Ах, Урание, астрономии, я больше всех понравился, она никак от меня не отлипала, — Гермес коснулся тыльной стороной ладони щеки, чувствуя как лицо горит. — Ожидаемо, конечно же. Творение моё, стало её сферой искусства. Кстати, даже титанам придумка моя по душе пришлась. Но знала бы ты, мамочка, как сердце болит у меня за Афродиту, красоты Богини. К моему сожалению, она в браке с Гефестом. И удивляюсь каждый раз: как Гера, мать кузнеца и Богиня бракосочетания, самолично благословила их! Но знаешь, в этом смысл есть. Гефеста то, с Олимпа скинули и упал он в море, Фетидой воспитанный. А как обратно на гору позвали, то оскорбленным почувствовал себя сильнее Клитотехнес. Геру матерь к трону приковал и ни у кого сил не хватило освободить её: ни Зевсу громовержцу, ни Аресу ненасытному. Обманом только его удалось уговорить царицу нашу небесную освободить. Тем не менее красавица светлокудрая замужем за хромым Богом, у которого времени даже на сон не хватает! А ты видела его? Почти с меня ростом и такой же тощий, как ветвь сухая на дриаде умирающей! Неужто удовлетворена она таким положением? Но может быть, если бы я таким же рыжим был, то взглянула на меня Киприда! Однако в саже лицо веснушчатое вымазано Бога. Каждый раз Майя сидела с интересом слушая сына о будней жизни на Олимпе, не выдавая своего разочарование от привычной одиночной жизни, в которой внезапно появился ребёнок и так же внезапно исчез. — После ужина праздничного в знакомства честь, пошёл я в лес к Деве Артемиде по просьбе Аполлона, но и остался там за весельем нимф наблюдать... Ой! Мамочка, спешить мне нужно! Секунда — и его след простыл. Пришло время перевозить нового покойника. Путь в подземный мир его был быстр; таким, чтобы упокоенная душа не успела осознать своего положения в полной мере. Ему было жаль тех, кого не погребли должным образом, и теперь их души вынужденные вечно скитаться по подземному миру, ведь жадный Харон не примет никого в лодку без должной платы. — Среди всех обитателей здесь, ты — единственный кто всегда улыбается. Ещё ни одна душа не пришла ко мне с радостью, — хрипит старик Харон, упираясь о весло; лодка легко покачивается на воде, колыхая его длинную, запутанную бороду. — Конечно, — фыркает Гермес. — Ты небрежно обращаешься с деньгами, из-за чего невинные страдают! Нимф и сатиров немного, что мешает тебе перевести их к асфоделевым полям? Для чего тебе такие богатства в том месте, где нет света Аполлона, где нечего купить? Будь как брат твой, Танатос неподкупный! Давай я научу тебя всему, что сам придумал. — Оставь для правящих Олимпийцев их и земных обитателей, — отмахнулся дряхлой рукой. — Раз уж ты и забираешь работу у Смерти, то не поучивай того, кто старше и мудрее тебя, отрок. А как Гелиос на колеснице своей в Тартаре садится, то развидеть что-либо невозможно, не надобен мне свет гордого лучника. — Но зачем тебе деньги? — надул губы посланник. — Ты готов скинуть души в Стикс, если они не заплатят тебе. Нешто для собственного спокойствия ты настолько богат? — Правильно, психопомп, так и есть. — Но это ни в какие рамки, — Гермес развел руками, его крылышки затрепетали от недовольства. — Ко всем относится нужно с уважением, тебе, как древнему существу, что при Хаосе родился, знать это положено! — Не тебе учить меня. Ступай обратно на Олимп. Скучная дорога к покоям, где беспорядок царит, выявилась. Песни сатиров и нимф красота не привлекала больше Бога юного. А Зевс, как отец примерный, грусть сына заметив, громом приказав явиться немедля. Направляясь к дворцу царскому, зелёные глаза наблюдали за остальными: Гефест кует новое оружие для Афины, Артемида завязывает волосы Аполлону, пока он исполняет новую песню, Арес помогает Гебе украсить залу для следующего пира, послушно выполняя её указания, как ни с кем другим. И все они счастливы своей участью? Нравится ли Гестии всю осознаю жизнь провести в укромном уголке Олимпа, охраняя домашний огонь? Нравится ли Гере быть царицей, при неверном муже? Нравится ли Посейдону бескрайнее море, пугающее любого, в отличие от светлого неба? Нравится ли Илифие наблюдать за не самым приятным процессом, в ходе которого рождается новая жизнь, каковой всё равно придётся отправиться в преисподнюю, если он не очередной бастард Зевса? А доволен ли сам Зевс тем, каким мир стал после свержения Кроноса? Доволен ли сам Гермес оказаться здесь и служить каждому после беззаботной жизни, где его хвалили за созданную безделушку, когда сейчас он получает... Ничего. — Я слушаю тебя, пресветлый отец Кронион. Безропотно выполняю все приказы твои, что бы ты не пожелал. Навсегда останусь слугою верным твоим, молниеносно доставляя послания в самые укромные мира уголки. — Лети к Прометею занятому, что на краю света живёт, — опять. — Дело важное у меня к нему имеется и ожидаю не подлежит. Каждый их важным разговор заканчивается тем, как бы заполучить больше власти. Они владеют всем, об ином и желать не стоит. Что им нужно? Земля, которую решили не разделять между Богами, оставить её тем местом, что будет безопасным всем, не считая проклятий Геры для несчастной беременной Лето, ставшей Богиней материнства? Гермес, скрестив руки, когда он был достаточно далеко от Зевса, намного медленнее, чем всегда, полетел к титану. Встречай его снова, река Океан.