Поднося вино / Bringing wine / 将进酒 / Часть 1 / Главы 1-100

С наступлением последних дней года улицы Цюйду заполнились людьми в праздничных бумажных украшениях — «мотыльках», вырезанных из чёрно-золотой бумаги. В преддверии Праздника первого дня года в каждом доме готовили пироги и тушёное мясо. Дворец за полмесяца начал закупать продукты для великого пира в честь всех чиновников, и в результате всё ведомство Гуанлу сбивалось с ног, тогда как придворные евнухи вновь набили карманы серебром. Сяо Чие с громким шелестом перелистывал реестр. — Когда чиновники из провинций приезжают в столицу, они непременно подносят столичным ведомствам денежный подарок, а этот Пань Жугуй, смотри-ка, какой важный! Даже составил подробный список: плати строго по нему — и будешь жить спокойно. — Это ещё только новогодние «мелкие серебряники», — фыркнул Лу Гуанбай, снимая с чая пенку. — Я тебе лучше счёт расскажу. Самый мелкий евнух у Паня за год собирает серебра больше, чем гарнизон на границе получает жалованья за два года. Великая Чжоу воюет каждый год. Когда Министерству доходов нужно отправить нас в поход, они готовы на коленях умолять, чуть ли не отцами родными нас называют, а как война заканчивается — мы сами превращаемся в жалких должников, выпрашивающих своё же жалованье. — У кого деньги — тот и хозяин, — усмехнулся Сяо Чие. — Перед Новым годом мы, Либэйская конница, шли по снегу спасать государя. Люди выбились из сил, снаряжение тоже нужно успеть починить до весны. Мастерским уже давно задолжали, деньги требуются повсюду. — Чжао Хуэй мысленно быстро подсчитывал расходы. — Пока мы ещё не вошли в столицу, всё зерно военных поселений Либэя переводилось в серебро, и каждую монету приходилось считать. Даже наша наследная княгиня не решается покупать для дома дорогую одежду к праздникам, а Пань Жугуй — всего лишь евнух, а собирает серебра больше, чем весь налоговый доход Даньчжоу. Императорские цензоры, оказавшись в провинции, важничают и строят из себя грозных сановников, а стоит им попасть в Цюйду — и пикнуть не смеют! — Бедность... — тяжело вздохнул Лу Гуанбай. — Каждый год одно и то же. Где взять серебро? На этот раз Цзимин прибыл в столицу, и ради его имени Министерство доходов не осмелилось тянуть: документы заранее передали в Кабинет, Пань Жугуй честно поставил красную резолюцию. Думаю, деньги перечислят ещё до нашего отъезда. — У нас есть старший брат, — сказал Сяо Чие, взглянув на Лу Гуанбая. — А ты что собираешься делать? — Император меня не принимает. — Лу Гуанбай покачал головой. — Семья Лу в Цюйду никому не нужна. Восемь великих родов всегда смотрели на нас как на дикарей пустыни, а семья Хуа и вовсе не удостаивает взглядом, но и подкупать Паня Жугуя мне нечем. Дома такая бедность, что хоть стены разбирай. В других местах можно распахивать военные поселения — хоть какая-то подмога, а у нас на границе — песок до самого горизонта, ни клочка земли. В этот поход мы выступили стремительным маршем, и все двадцать тысяч солдат питались за счёт личных средств маршала Ци. Скажу прямо: если бы она нас не пожалела, мои люди даже не добрались бы до перевала Тяньфэй. Но сколько у неё самой серебра? Она тратит приданое, которое оставила ей покойная великая вдовствующая княгиня! Её собственные солдаты скоро последние штаны продавать будут! А Министерство доходов каждый день морочит мне голову, просто не перечисляет деньги, прекрасно понимая, что такой деревенщина, как Лу Гуанбай, ничего им не сделает. Редко когда Лу Гуанбай выходил из себя. Он действительно оказался в безвыходном положении. Его гарнизон стоял на самом краю Великой пустыни, и после Либэя именно ему чаще всех приходилось сталкиваться с всадниками Двенадцати племён Бяньша. Из года в год он мотался по бескрайним пескам, каждый день рискуя жизнью под ятаганами врага, почти не зная полноценного сна и никогда не имея возможности досыта накормить своих людей. Цюйду душил его. Титул князя Пограничных Песков давно стал притчей во языцех — все знали, что это самый бедный из всех князей. Все награды, которые получала его семья, без остатка обменивались на серебро и уходили на военные нужды. Сяо Цзимин уже переоделся к выходу, служанки одна за другой покинули комнату. Внутри остались лишь четверо. Он спокойно поднял чашку, сделал глоток и неторопливо произнёс: — В этом году случай удачный — впереди новогодний пир всех чиновников. Ци Чжуинь уже должна была прибыть? — Именно. — Лу Гуанбай кивнул. — Сначала я переживал, а потом махнул рукой. Пусть тянут сколько хотят. Когда маршал войдёт в столицу, пусть сами молятся о своей удаче. — Сейчас в Цюйду её влияние огромно. Даже уличные головорезы относятся к ней с почтением. Старые долги вернуть удастся, но нельзя же вечно полагаться только на неё. Пограничные земли слишком важны. Вчера я слышал, что в этом году Министерство доходов снова собирается обязать тебя набрать новых солдат. Поглаживая край чашки, Лу Гуанбай покачал головой. — Набор? Пусть даже не мечтают. После бедствия в шести областях Чжунбо они до смерти боятся, что Двенадцать племён прорвутся и к нашим границам, потому считают, будто двух моих десятков тысяч солдат недостаточно. Но людей набрать можно, а содержать их на что? Мне уже нынешних кормить нечем. В этом году хоть нож к горлу приставьте — не соглашусь. Вдруг Сяо Чие ехэ выпрямился. — Вот оно что. Раньше быстрее всего Министерство доходов выделяло жалованье и продовольствие именно войскам шести областей Чжунбо. Теперь все там погибли. Ладно деньги, а зерно? Всадники Бяньша ведь не могли увезти с собой такие запасы. Остальные трое одновременно посмотрели на него. Лу Гуанбай вздохнул. — Глупый мальчишка, перестань надеяться. Всё зерно давно изъяли и пустили на выплату прошлогоднего жалованья тринадцати городам Цзюэси. Знаешь, почему Министерство доходов всё время выкручивается? За последние годы восемь великих родов превратились в восемь лагерей столичной армии, и всё их вооружение и снабжение оплачивается напрямую из налоговой казны. Двести миллионов — только вдумайся в эту цифру! Любой поймёт, что счета давно сошли с ума. Но вдовствующая императрица молчит, старший советник Хуа тоже молчит — кто осмелится поднять этот вопрос? Казна опустела именно из-за этого. В прошлом году в тринадцати городах Цзюэси случилось нашествие саранчи — урожая не осталось вовсе. На помощь уже не было денег. Всё держалось лишь на губернаторе Цзян Циншане, который приказал местным чиновникам открыть личные зернохранилища и спасать народ. Он спас сотни тысяч людей, зато все местные чиновники возненавидели его до зубовного скрежета. Перед Новым годом я слышал, что кредиторы осадили его дом. Он — сановник второго ранга, правитель целой области, а его восьмидесятилетняя мать до сих пор ткёт полотно, чтобы расплатиться с долгами! Если Цюйду и дальше не перечислит деньги, людей попросту загонят в могилу. Лишь после того, как старший советник Хай полмесяца спорил с Кабинетом и Панем Жугуем, эту брешь кое-как удалось закрыть. Чжао Хуэй не выдержал: — Все говорят о бедности, а на взятки уходят несметные суммы. Те же, кто действительно делает дело, каждый день ходят по краю гибели и затягивают пояса всё туже. Чем дольше мы остаёмся в Цюйду, тем сильнее хочется вообще сюда не приезжать. Одно разочарование. За окнами падал снег, но в доме совсем не чувствовалось приближения праздника. Столица походила на груду прогнивших развалин, прикрытых красивой ширмой. Раны ещё не зажили, но их старательно скрывали, хотя гной уже давно растёкся по земле. Хорошо, что выпал снег: он укрыл всё белым покрывалом, позволив каждому сделать вид, будто ничего не происходит, и продолжать жить в пьяном забытьи. __________ Глубокой ночью Пань Жугуй сидел на тахте с закрытыми глазами. Рядом лежали бумажные цветы из небелёной бумаги — ими он вытирал руки после медитации. Сяо Фуцзы не смел даже громко дышать и, стоя на маленькой подставке у его ног, бережно держал футляр с кистями. Прошло полчаса. Пань Жугуй медленно выдохнул и открыл глаза. Сяо Фуцзы тут же подал кисть. Пань Жугуй нахмурился и вывел несколько иероглифов прямо у него на ладони. — Старый предок всё больше перенимает истинное учение государя! — поспешил польстить Сяо Фуцзы. — Сегодня, когда вы медитировали, мне даже почудилось, будто вокруг вас поднимается фиолетовое сияние. Вытирая руки, Пань Жугуй спросил: — Знаешь, почему тебя до сих пор не взяли в Управление церемоний? — Потому что старый предок любит меня. — Это одно. А вот то, что ты совершенно не умеешь чувствовать обстановку, — совсем другое. Государь уже два года постигает Дао, и даже у него ещё не появилось никакого фиолетового сияния. А я всего лишь раб. Как я могу возвыситься раньше него? Это ведь было бы величайшим святотатством. Передавая ему горячий чай, Сяо Фуцзы заискивающе улыбнулся. — Для меня старый предок — господин, старый предок — само небо. Когда я вижу, как вы медитируете, мне кажется, будто сам Верховный владыка Дао сошёл на землю. Разве могу я думать о таких тонкостях? — Хм. — Пань Жугуй прополоскал рот. — Вот за эту преданность тебя ещё можно терпеть. Сяо Фуцзы радостно хихикнул, присев у его ног. — Скоро Новый год, и мне тоже хочется достойно почтить старого предка. Перед праздником, когда ездили за закупками, я увидел в поместье князя Чу настоящую красавицу. Думаю, государю она без надобности, а вот преподнести её вам — дело куда более достойное. — Настолько красива? Даже прекраснее третьей госпожи? Да и разве она не принадлежит князю Чу? С его нравом он вряд ли легко согласится её отдать. — Каким бы важным ни был князь Чу, разве он важнее самого государя? Если государь не возражает, почему бы не преподнести её старому предку? Не беспокойтесь, я всё устрою до весны. Когда увидите её — брать или нет, уже будет зависеть только от вашей милости. Поставив чашку, Пань Жугуй сказал: — Я не настолько люблю богатство и женщин, чтобы спешить с подобными вещами. Раз уж ты вспомнил князя Чу... Как там поживает второй молодой господин Сяо? Такой же сорвиголова, как и сам князь? Разминая ему ноги, Сяо Фуцзы оживился: — Старый предок, этот второй молодой господин — просто нечто! С первого же вечера после приезда в столицу он только и делает, что пьёт да веселится. До сегодняшнего дня ничего другого! Ни единого серьёзного дела — сплошные пирушки. Вся компания князя Чу от него без ума. Что и говорить — рыбак рыбака видит издалека. — Это, пожалуй, неплохо... Но всё же он из рода Сяо. Государь слишком близко держит его при себе, в Управлении императорского эскорта. Это заставляет тревожиться. — Пань Жугуй немного подумал и вдруг улыбнулся. — Кажется, я нашёл для него подходящее место. Самое то, чтобы отправить его подальше. Принеси обувь. Я отправляюсь в павильон Минли прислуживать государю. __________ На следующий день, во время новогоднего пира ста чиновников, всё проходило спокойно, и лишь под конец торжества император Сяньдэ неожиданно обратился к Сяо Чие: — А-Е, как тебе живётся в столице? Освоился? Сяо Чие перестал очищать мандарин от кожуры и ответил: — Благодарю, государь. Всё прекрасно. Император повернулся к Сяо Цзимину. — Я долго размышлял и пришёл к выводу, что держать А-Е в Управлении императорского эскорта — значит растрачивать его талант. Он уже бывал на поле боя. Постоянно находиться при дворе для него слишком тесно. Лучше пусть отправится в Запретную гвардию. Её начальником раньше был Си Гуаньань, но сейчас он одновременно командует и Восьмью лагерями, так что не справляется. Пусть А-Е займёт его место. Лу Гуанбай сразу нахмурился. Управление императорского эскорта всё же находилось рядом с государем. Случись что — император не смог бы закрыть глаза. А Запретная гвардия? Теперь это всего лишь столичная прислуга. Разве это награда? Разве так награждают? Он уже собирался подняться, но Сяо Чие успел первым поклониться. — Звание начальника звучит внушительно, почти как полководец, — с привычной беспечностью улыбнулся он. — Благодарю государя! Старший советник Хуа громко рассмеялся. — Государь поистине мудр! Наследник князя, вот он — герой нового поколения! Поздравления прокатились по залу волной. Сяо Цзимин лишь молча улыбался, не сводя взгляда с младшего брата. Опустив голову к кубку, Лу Гуанбай тихо сказал Чжао Хуэю: — …Такое назначение — всё равно что вырезать сердце Цзимину. __________ После окончания пира Сяо Чие мгновенно исчез: приятели потащили его отмечать повышение, и пирушка затянулась далеко за полночь. Когда они наконец вышли, все уже едва держались на ногах. Князь Чу Ли Цзяньхэн был на несколько лет старше Сяо Чие и считался настоящим отпетым негодяем. Уже садясь в паланкин, он всё ещё цеплялся за рукав друга и, запинаясь от вина, говорил: — Ну ты даёшь! Запретная гвардия! Ни патрулей, ни забот — сплошная лафа. Жалованье получаешь, жизнью не рискуешь. Лучшего места на свете и придумать нельзя! Радуйся! Сяо Чие тоже рассмеялся — весело и с какой-то лукавой насмешкой: — Именно поэтому и устроил сегодня пир. Теперь будем вместе гулять по Цюйду так, будто он принадлежит нам. — Верно! Верно! — Ли Цзяньхэн с силой хлопнул его по плечу. — Вот это настрой! Через несколько дней приходи ко мне. Я велю... устроить тебе ещё один праздник… Проводив взглядом удаляющийся паланкин, Сяо Чие вскочил в седло. Коня он сам вывел из диких табунов у подножия гор Хунъянь. Жеребец был свирепым и великолепным: угольно-чёрный, лишь на груди белело снежное пятно. Он погнал коня вперёд. Хозяева лавок по обе стороны улицы уже собирались зажечь фонари ему вслед, но Сяо Чие поднял руку. — Погасите, не нужно зажигать. Лавочники переглянулись, но ослушаться не посмели. Один за другим фонари погасли, и улицу освещали лишь тусклый свет луны да отражение снега. Сяо Чие коротко свистнул и из ночного неба с пронзительным криком камнем упал его беркут. Он пришпорил коня. Боевой жеребец с шумом выпускал пар из ноздрей и сорвался в бешеный галоп. Ледяной ветер мгновенно развеял винный жар. В ночной темноте Сяо Чие походил на загнанного зверя, который отчаянно бьётся о стены своей клетки. Грохот копыт отдавался ударами сердца. Он мчался по пустынным улицам, и вместе с тьмой с его лица исчезла улыбка — остались лишь холод и одиночество. Неизвестно, сколько длился этот безумный бег, но внезапно Сяо Чие рухнул с коня. Он тяжело ударился о снег и некоторое время лежал, не двигаясь. Конь, тревожно фыркая, обошёл его кругом и ткнулся мордой в его плечо. Беркут уселся на спину жеребца и, наклонив голову, внимательно смотрел вниз. Сяо Чие стиснул зубы, приподнялся на локтях и его вырвало. Лишь спустя долгое время он сумел подняться и прислониться к стене. Костяное кольцо на его большом пальце исчезло и он начал искать его в снегу, когда неподалёку раздался осторожный голос: — Кто там? Сяо Чие не ответил. Младший офицер Запретной гвардии поднял фонарь и посветил. — Как вы смеете ночью... господин? Сяо Чие повернул голову. — Узнал меня? Офицер честно покачал головой. — Не знаю, кто вы, господин… — Я твой старший брат. Сяо Чие отбросил испачканный плащ и, опустив глаза, продолжил искать кольцо. Раздражённо выругавшись, он сказал: — Дай фонарь и можешь проваливать. Офицер осторожно подошёл и протянул ему фонарь. — Второй молодой господин, верно? Мы только что получили приказ. До рассвета ещё далеко, проверка слишком ранняя. Если придёте завтра… Сяо Чие взял фонарь. — Где мы? — У северной стены Цюйду. Возле храма Покаяния. — Всё, свободен. Офицер уже начал пятиться, когда услышал новый вопрос: — Шэнь Цзэчуань здесь? За этой стеной? — Да... — офицер заметно занервничал. — Его держат… — Выведи его. Тот остолбенел. — Да как же можно! Даже начальнику Запретной гвардии нельзя! Государь строжайше приказал… Сяо Чие чуть приподнял фонарь. — Теперь Запретной гвардией командую я. Офицер неуверенно пробормотал: — Только... не убивайте… — Да сдалось мне его убивать?! — внезапно взорвался Сяо Чи, с силой швырнув фонарь на землю. Огонь в фонаре мгновенно погас. В полутьме Сяо Чие стоял неподвижно, и в его глазах застыл мрачный, хищный блеск.