Поднося вино / Bringing wine / 将进酒 / Часть 1 / Главы 1-100

Отвар промочил одежду Шэнь Цзэчуаня и, стекая по уголкам его губ, почти весь пролился наружу. Лекарь обливался потом, беспрестанно вытирая виски и лоб. — Лекарство не проходит, — в отчаянии сказал он. — Он этого не переживёт. Гэ Цинцин стоял, опираясь рукой на рукоять сабли, долго смотрел на Шэнь Цзэчуаня и наконец спросил: — Значит, уже ничего нельзя сделать? Руки лекаря дрожали так сильно, что ложка звенела о край чаши. Он поспешно бухнулся перед Гэ Цинцином на колени. — Всё кончено, всё кончено! Господину лучше заранее приготовить циновку для покойника. На лице Гэ Цинцина отразилось затруднение. — Продолжай поить его, — коротко бросил он и вышел. За дверью уже ждал Цзи Лэй. Поклонившись, Гэ Цинцин доложил: — Господин, лекарь говорит, что он уже не жилец. Цзи Лэй раздавил в пальцах скорлупу арахиса, сдул крошки и спросил: — Уже испустил дух? — Пока ещё держится на последнем дыхании. Цзи Лэй заложил руки за спину и повернулся к нему. — Следи за ним. Пока не умрёт, заставь поставить подпись и отпечаток пальца под признанием. Гэ Цинцин молча кивнул и проводил начальника взглядом. Постояв немного во дворе, он приказал подчинённому: — Позови подсобного работника. Вскоре появился сгорбленный старик, закутанный в грубую холщовую ткань. Толкая перед собой тележку, он медленно въехал во двор. Ночь уже опустилась на землю. В императорской тюрьме проверки были особенно строгими, поэтому Гэ Цинцин поднял фонарь, внимательно осветил старика и только после этого позволил ему войти следом. Лекарь тоже уже ушёл. В комнате горела лишь одна тусклая масляная лампа. Шэнь Цзэчуань лежал на постели без кровинки в лице. Его руки и ноги были холодны, словно у мертвеца. Гэ Цинцин отступил в сторону. — Дядя Цзи… он здесь. Старик медленно снял с себя грубую ткань, и под ней открылось страшно обезображенное огнём лицо. Он долго смотрел на Шэнь Цзэчуаня, а затем сделав два неверных шага вперёд, дрожащей рукой осторожно провёл по его волосам. Увидев, как мальчик исхудал до костей, увидев покрывавшую его кровь, старик уже не смог сдержать слёз. — Чуань-эр… — Голос Цзи Гана давно охрип. — Учитель пришёл. Гэ Цинцин погасил фонарь. — Дядя Цзи, не тревожьтесь. Как только мы узнали, что он ваш ученик, люди в тюрьме начали о нём заботиться. Прежние допросы выглядели страшно, но жизненно важных мест не трогали. Во время наказания палками мы тоже, ради вашего имени, насколько могли, смягчили удары. Двадцать палок он получил, но калекой не останется. Только вот дворцовые палачи — люди опытные, перед ними нельзя было слишком явно проявлять жалость. К счастью, третья госпожа Хуа появилась вовремя. Иначе даже евнух Пань заподозрил бы неладное. Половина волос Цзи Гана уже побелела, со слезами на глазах он хрипло произнёс: — Я, Цзи Ган, непременно отплачу за эту доброту! Гэ Цинцин поспешно замахал руками. — Дядя Цзи! Не говорите так! Мы лишь возвращаем вам долг за помощь и спасённые жизни, которыми обязаны вам ещё с прежних времён. — Он тяжело вздохнул. — Кто же знал, что на полпути вмешается этот неожиданный человек. Второй молодой господин Сяо ударил его так, будто хотел добить. Дядя Цзи… его ещё можно спасти? Цзи Ган взял Шэнь Цзэчуаня за запястье и, прощупав пульс, с трудом улыбнулся. — Хороший мальчик… Способ, которому его научил А-Му, он выполнил безукоризненно. Пока ещё не всё потеряно. Учитель рядом, не бойся, сынок. С семи лет Шэнь Цзэчуань занимался под началом Цзи Гана вместе с Цзи Му. Кулачный стиль семьи Цзи отличался жёстким и стремительным началом. Освоить его можно было лишь вместе с внутренней техникой рода. Без несгибаемой силы воли заниматься этим искусством было невозможно. Сам Цзи Ган, когда бывал дома, целыми днями пил. Научив старшего сына очередному приёму, он тут же забывал о младшем, поэтому старшим наставником для Шэнь Цзэчуаня стал Цзи Му. Каждый раз, освоив новый приём, он тут же обучал ему младшего брата. Так, год за годом, Шэнь Цзэчуань неожиданно овладел всем искусством весьма основательно. Гэ Цинцин наклонился над постелью. — Но он ещё слишком молод. После такого испытания здоровье наверняка уже подорвано. Дядя Цзи, лекарство я велел сварить заново. Посмотрите, удастся ли теперь его напоить. __________ Губы Шэнь Цзэчуаня пересохли от жара. Болело всё тело. Казалось, он лежал прямо посреди главной улицы Цюйду, а по нему без конца проезжали тяжёлые экипажи. Боль была подобна неугасающему пламени, пожиравшему его плоть. Во тьме ему снился падающий снег, кровь Цзи Му, ледяной холод провала Чаши, и тот удар, который он безропотно принял от ноги Сяо Чие. Цзи Лэй был прав — жить сейчас означало лишь продолжать страдать. Он носил кровь и плоть, доставшиеся ему от Шэнь Вэя, а потому обязан был нести и это наказание. Он взял на себя грехи Шэнь Вэя. Он стал тем преступником, которого проклинали все несправедливо погибшие души. Закованный в кандалы, он теперь должен был до конца жизни идти с этим тяжким бременем. Но… Он не хотел с этим мириться. Вдруг чьи-то пальцы разжали ему зубы, и горячая жидкость хлынула в горло. Горечь лекарства защипала глаза. Сквозь забытьё он услышал знакомый голос и, собрав остатки сил, медленно открыл веки. Цзи Ган осторожно поил его лекарством. Грубые, покрытые мозолями пальцы стирали слёзы с его лица. Тихо-тихо он сказал: — Чуань-эр... это учитель. Из груди Шэнь Цзэчуаня вырвался приглушённый всхлип, лекарство смешалось со слезами, и он закашлялся. Он протянул руку, судорожно вцепился пальцами в край одежды Цзи Гана и крепко стиснул зубы, боясь поверить. Вдруг всё это лишь горячечный сон? Обезображенное лицо Цзи Гана чуть отвернулось от света лампы. — Чуань-эр, не думай о смерти. Я всё ещё живу на этом свете только потому... что у меня остался ты один. В этот миг слёзы неудержимо хлынули из глаз Шэнь Цзэчуаня. Он отвернулся, уставившись в чёрный потолок и едва слышно прошептал: — Учитель… — За воем ветра его взгляд постепенно становился всё твёрже. В глубине души рождалась новая, свирепая решимость. — Я не умру, — хрипло сказал он. — Учитель... я не умру. __________ На следующий день император Сяньдэ устроил пир в честь армии. Помимо Либэйской железной конницы и войск Цидуна, расположившихся за пределами столицы, во дворце также накрыли роскошный пир для главнокомандующих. Сяо Чие сменил доспехи на придворное облачение, однако даже в официальных одеждах он резко выделялся среди утончённых учёных мужей. Вышитые на его одежде львы и облака словно несли в себе порыв ветра и запах крови. Стоило же ему присесть и заговорить с соседями — наружу вновь проступила его беспечная, развязная натура. Окружавшие его гражданские чиновники исподтишка беспрестанно поглядывали в его сторону. «Каков отец — таков и сын», — говорили люди, но почему истинное благородство унаследовал лишь наследник князя? Все молча придирались к каждому движению Сяо Чие. Его свободные манеры, вызывающая лёгкость поведения словно резали глаз. По сравнению с невозмутимо сидевшим выше Сяо Цзимином разница была поистине как между небом и землёй. Лу Гуанбай, сидевший рядом, тихо предупредил: — Не думай, что тебя это не касается. Раз государь уже наградил тебя, скоро непременно велит выйти вперёд. Сяо Чие лениво перекатывал в ладони грецкий орех. Вид у него был сонный. Лу Гуанбай покосился на него. — Опять вчера ночью пил с приятелями? — Пока жив — надо наслаждаться жизнью, — развалившись, ответил Сяо Чие. — Если кто-нибудь потом вздумает повторить танец Сян Чжуана с мечом, я, подогретый вином, с удовольствием сыграю роль Фань Куая перед государем. Всем будет хорошо. — И то верно, — Лу Гуанбай налил себе вина. — Но вино губит здоровье. Если хочешь однажды стать великим полководцем, лучше избавься от этой привычки. — Не повезло мне родиться, — Сяо Чие бросил ему орех. — Все четыре места великих полководцев уже заняты. Моё геройство никому не нужно. Вот когда однажды ты сдашь позиции, заранее предупреди меня, тогда и брошу пить. — Боюсь, ждать тебе придётся долго. Они оба рассмеялись. Когда пир был уже в разгаре, разговоры постепенно перешли к роду Шэнь из Чжунбо. Лу Гуанбай, сжимая орех, прислушался и нахмурился. — Разве вчера не говорили, что он уже при смерти? Стоявший позади Чжао Хуэй тихо заметил: — Именно. Разве молодой господин не говорил, что тем ударом отправил его прямо на тот свет? Сяо Чие немедленно сделал вид, будто ничего подобного не произносил. — Я? Разве говорил? Оба молча посмотрели на него. Он недовольно спросил: — Что? Лу Гуанбай спокойно ответил: — Он не умер. — Не умер. — подтвердил Чжао Хуэй. Сяо Чие несколько мгновений смотрел то на одного, то на другого, а потом пожал плечами. — Что мне до того, что у него крепкая судьба? Я же не сын Янь-вана. Лу Гуанбай перевёл взгляд к трону. — Посмотрим, как распорядится государь. И правда живучий… Чжао Хуэй снова опустил голову и продолжил есть, и между делом произнёс: — Должно быть, кто-то тайно помогает ему. — Даже если не умер, калекой останется, — холодно бросил Сяо Чие, мельком взглянув на стол семьи Хуа. — Вдовствующая императрица уже стара, теперь ей остаётся лишь всеми силами вырастить цепного пса. — Грех да и только, — без всяких чувств сказал Чжао Хуэй, отправляя в рот кусок рёбрышка. __________ После нескольких кругов вина, когда настроение за столом окончательно разогрелось, император Сяньдэ наконец заговорил: — Цзимин. Сяо Цзимин поднялся и почтительно склонился. Император, устало облокотившись на драконий трон, произнёс: — Шэнь Вэй потерпел поражение. Что касается обвинения в сговоре с врагом... убедительных доказательств всё ещё нет, а этот Шэнь… Пань Жугуй тихо подсказал: — Ваше Величество, Шэнь Цзэчуань. Император на миг умолк, но продолжать не стал. Он повернулся к вдовствующей императрице. — Что думает матушка? В зале мгновенно воцарилась тишина и все чиновники склонили головы. Вдовствующая императрица восседала на возвышении, исполненная величия. Лоб украшала чёрная шёлковая повязка с золотыми драконами и жемчужинами. На висках покачивались роскошные подвески из золота, нефрита и крупных жемчужин, а её аккуратно уложенные волосы уже серебрились. Никто в зале не осмеливался поднять на неё глаза. Она спокойно произнесла: — После поражения при Чжунбо боевой дух войска был сокрушён. Всё произошло из-за растерянности Шэнь Вэя. Однако он уже покончил с собой. Все его сыновья погибли на войне. Остался лишь этот незаконнорождённый мальчик. Истреблять род до конца — противно милосердию. Если сохранить ему жизнь и научить благодарности, в этом нет ничего дурного. В зале по-прежнему стояла тишина, но неожиданно Лу Гуанбай выступил вперёд. — Я считаю иначе. — Он вышел на середину зала и преклонил колени. — Ваше Величество слишком милосердна, но нынешняя война не похожа на прежние. Даже если доказательств измены Шэнь Вэя нет, подозрения уже достаточно серьёзны. Этот юноша — последний отпрыск рода Шэнь. Если оставить его в живых, однажды он может стать смертельной угрозой. Вдовствующая императрица некоторое время молча смотрела на Лу Гуанбая. — Твой отец десятилетиями охранял пустынную границу, но ведь и он выигрывал далеко не каждую битву. Лу Гуанбай спокойно ответил: — Мой отец действительно не был непобедим, но за все эти десятилетия ни один враг ни разу не смог беспрепятственно прорваться через границы приграничных округов. Жемчужины у висков императрицы тихо качнулись. — Именно поэтому тем более следует воспитать этого мальчика в духе добродетели и справедливости, чтобы он понял последствия нынешней войны. Убить человека проще простого, но всадники Бяньша уже затоптали десятки тысяч подданных Великой Чжоу. Национальный позор ещё не смыт. В чём виновато дитя? В этот момент поднялся ещё один человек, до сих пор он не произнёс ни слова. Заместитель главы Великого секретариата Хай Лянъи опёрся рукой о стол и тоже опустился на колени. — Я также считаю это неверным. — Он продолжил: — Вдовствующая императрица отличается великой добротой, но это дело исключительной важности. Даже если Шэнь Вэй не вступал в сговор с врагом, после такого поражения он всё равно заслуживал казни. К тому же этот юноша уже трижды подвергался допросам, и его показания каждый раз противоречили друг другу. Он упрямо твердит, что Шэнь Вэй не изменял, но если его, незаконнорождённого сына, воспитывали вдали от семьи и он ничего не знал, то откуда такая уверенность, что измены точно не было? Это лишь доказывает его хитрость. Ему нельзя доверять. Как сказал генерал Лу, если оставить в живых последнего отпрыска рода Шэнь, однажды это обернётся бедой! Вдовствующая императрица не разгневалась, напротив, мягко сказала: — Господин Хай, прошу, поднимайтесь. — Лишь после того как Пань Жугуй помог Хай Лянъи встать, она продолжила: — Всё, что сказали мои министры, справедливо. Видимо, мои собственные суждения были пристрастны. Пусть окончательное решение примет государь. Под взглядами всего двора император Сяньдэ вновь зашёлся мучительным кашлем. Приняв из рук Паня платок, он долго молчал, прикрывая рот, а затем наконец произнёс: — В словах матушки есть своя правда — ребёнок невиновен. Но Шэнь Вэй всё же потерпел поражение и бросил город. Поскольку из всего его рода осталась лишь эта единственная ветвь, я дам юноше возможность жить, искупая чужую вину. Цзи Лэй! — Ваш слуга здесь. — Заключить его в храм Покаяния под строжайшую охрану. Без особого указа не выпускать ни на шаг! Сяо Чие бросил расколотый орех обратно на блюдо, а Чжао Хуэй спросил: — Господин, больше не будете? — Калека, да ещё и бесполезный. Кому такой нужен? Чжао Хуэй проследил взглядом за блюдом и невозмутимо сказал: — Выходит, все одинаково остались ни с чем. Мы не добились своего, и другие тоже. — Всё же лучше держать его взаперти, чем выпустить наружу, — заметил, возвращаясь на своё место, Лу Гуанбай. — Не обязательно, — Сяо Чие указал пальцем на самого себя. — Меня ведь тоже держат в клетке. Лу Гуанбай и Чжао Хуэй одновременно ответили: — И слава богу!