Поднося вино / Bringing wine / 将进酒 / Часть 1 / Главы 1-100

В тюрьме Чжаоюй царил полумрак. Факелы едва тлели. Руки и ноги Шэнь Цзэчуаня заледенели, дышать становилось всё труднее. Верёвка так туго стягивала запястья, что он беспрестанно тёр их друг о друга, но без всякого толку. Мешок с землёй давил на грудь, и казалось, его бросили в глубокий омут: в ушах стоял гул, дыхание сбивалось, словно он тонул и уже не мог вдохнуть. Шэнь Цзэчуань медленно перевёл взгляд на мерцающий за решёткой огонёк свечи. В зале несколько стражников пили вино, играли в застольные игры и громко перекрикивались. Никому из них не было дела до узника. Придавленный мешком к грубой соломенной подстилке, Шэнь Цзэчуань чувствовал, как удушье накрывает его, подобно бурному потоку. Перед глазами всё расплывалось. Он стиснул зубы, приподнял голову и попытался пошевелить ногами — после палочного наказания они почти онемели, и теперь казалось, будто вовсе перестали ему принадлежать. Он нащупал ступнёй левый угол деревянных нар, где доски давно были источены жуками. Ещё вчера он случайно надломил их, когда сидел там. Дышать становилось всё тяжелее. Он упёрся ногой в этот угол и изо всех сил наступил, но ноги были слишком слабы. Даже звука не получилось. Доска не шелохнулась. Холодный пот градом катился по телу, насквозь пропитывая одежду. Он хотел жить. Из горла Шэнь Цзэчуаня вырывались глухие стоны. Он прокусил кончик языка до крови и снова ударил ногой по доске. Изуродованное тело Цзи Му словно подгоняло его, как кнут, разжигая отчаянное желание выжить. В ушах всё ещё звучал голос старшего брата. Он должен жить! Шэнь Цзэчуань с яростью ударил ещё раз и наконец раздался глухой треск — половина нар провалилась. Его тело завалилось набок, тяжёлый земляной мешок скатился вниз вместе с ним. Словно вынырнувший из глубины утопающий, он рухнул на пол и принялся жадно хватать воздух. Каменный пол был ледяным. Израненные ноги не слушались. Он с трудом приподнялся на локтях, и его пот стекал по переносице. Хотя в камере было холодно, ему казалось, будто всё тело охвачено огнём. Внутренности словно выворачивало наизнанку. Он больше не выдержал и, опустив голову, закашлялся в приступе сухой рвоты. Шэнь Вэй заслуживал смерти. У Чжунбо было сто двадцать тысяч солдат, распределённых по оборонительным рубежам шести округов. После поражения на реке Чаши всадники Бяньша прорвали линию Дунчжоу. Как и говорил допрашивавший, тогда ещё оставалась возможность всё исправить. Под началом Шэнь Вэя находилась многочисленная армия, запасы провианта были достаточными, а гарнизоны трёх городов Дуаньчжоу могли стать подкреплением. Однако он неожиданно бросил Дуаньчжоу и трусливо укрылся во дворце князя в Дунчжоу. Это бегство стало началом падения всего Чжунбо. Три города Дуаньчжоу были полностью уничтожены. Их гарнизоны потеряли боевой дух и в панике начали отступать к югу. Все были уверены, что в Дунчжоу Шэнь Вэй наконец даст решительное сражение Двенадцати племенам Бяньша, но он снова обратился в бегство. Армия Чжунбо терпела поражение за поражением. Конница Бяньша, словно обнажённый клинок, рассекала земли шести округов. Легковооружённые всадники жили войной, добывая всё необходимое в захваченных городах, и безостановочно преследовали противника, пока не оказались всего в восьмистах ли от столицы Великой Чжоу — Цюйду. Если бы во время отступления Шэнь Вэй приказал сжечь городские зернохранилища и провести политику «выжженной земли», всадники Бяньша ни за что не смогли бы продвинуться так далеко. Они не везли с собой обозов: всё их снабжение зависело от запасов, захваченных в городах. Стоило лишь уничтожить продовольствие — и даже самые свирепые степные воины начали бы голодать, а голодная армия не может долго воевать. Тогда северная Железная конница Либэя перешла бы замёрзшую реку и перекрыла им путь к отступлению. Гарнизоны пяти округов Цидуна, выйдя через перевал Тяньфэй, запечатали бы второе направление отхода. Тогда вся эта армия с ятаганами превратилась бы в добычу, запертую в кувшине. Им было бы не пережить зиму. Но Шэнь Вэй этого не сделал. Он не только отказался сопротивляться — он оставил врагу все городские амбары. Конница Бяньша ела хлеб Великой Чжоу и вырезала города Великой Чжоу. Лошади их, откормленные зерном, оставленным Шэнь Вэем, разжирели. Именно на этих лошадях они согнали жителей и пленных солдат к реке Чаши, где за одну ночь уничтожили всех до последнего. Шэнь Цзэчуань оказался одним из немногих, кому удалось вырваться из смерти, и теперь Цюйду начал сводить счёты. Все приказы, которые отдавал при жизни Шэнь Вэй, теперь выглядели крайне подозрительно. Со стороны действительно казалось, будто он действовал сообща с Двенадцатью племенами Бяньша, но сам Шэнь Вэй, страшась ответственности, сжёг себя вместе со всеми документами. Даже всесильный начальник императорской стражи оказался бессилен. Император хотел докопаться до истины, поэтому они снова и снова допрашивали Шэнь Цзэчуаня — единственного, кто мог хоть что-то знать. Однако его мать была танцовщицей из Дуаньчжоу, а у Шэнь Вэя было слишком много сыновей. Шэнь Цзэчуань был восьмым среди незаконнорождённых. До него никому не было дела. Ещё ребёнком его выгнали из княжеской резиденции в Дунчжоу и оставили расти в Дуаньчжоу. Возможно, даже сам Шэнь Вэй уже не помнил о существовании такого сына. Кто-то хотел его убить и это не было тайной. Его привезли в Цюйду, чтобы он расплатился за грехи отца. Он был последним отпрыском рода Шэнь из Чжунбо. Отец задолжал — сын должен заплатить. После окончания следствия император непременно казнит его, чтобы принести в жертву памяти тридцати тысяч воинов, заживо погребённых в карстовой воронке Чаши, но всё должно было происходить не так. Шэнь Цзэчуань большим пальцем стёр кровь с уголка губ и сплюнул кровавую пену. Если Шэнь Вэй действительно замышлял измену и вступил в сговор с врагом, то Шэнь Цзэчуань всё равно был обречён. Тогда зачем кому-то понадобилось тайно убивать никому не известного незаконнорождённого сына ещё до суда? Значит, в Цюду кто-то боялся самого следствия, а если так… то в поражении Шэнь Вэя наверняка скрывалась какая-то страшная тайна. Шэнь Цзэчуань ничего не знал. В Дуаньчжоу у него был учитель, а его братом был единственный сын этого учителя — Цзи Му. Для него Шэнь Вэй был всего лишь князем Цзяньсина — не отцом. Имел ли тот сговор с врагом или нет — он не знал, но одно он должен был повторять до конца: Шэнь Вэй не предавал. Каменный пол пробирал до костей. Лёжа на нём, Шэнь Цзэчуань неожиданно стал мыслить яснее, чем днём. Он был особо важным преступником, которого начальник стражи арестовал по личному указу государя. Все ордера на арест, все распоряжения и печати были спущены сверху напрямую. Его буквально вырвали из рук наследника Либэя Сяо Цзимина и сразу заключили в тюрьму Чжаоюй, даже не допустив совместного разбирательства трёх судебных ведомств. Это ясно показывало: император не собирался никого щадить, он намеревался расследовать дело до конца. Но кто же осмелился рискнуть всем и попытаться убить его ещё до личного допроса государя? За окном продолжал завывать ледяной ветер, а Шэнь Цзэчуань не сводил глаз с тёмной стены. Он больше не смел закрывать глаза. __________ На следующий день, едва рассвело, его снова вывели в главный зал. За дверями бушевала снежная буря. Допрашивавший, который ещё вчера был холоден и суров, теперь сиял улыбкой. Почтительно держа обеими руками чашку чая, он стоял возле кресла великого наставника. В кресле сидел пожилой евнух с бледным безбородым лицом. На голове у него была тёплая шапка с узором небесного журавля, на груди — чиновничий знак с изображением тыквы-горлянки, поверх ещё не снятого плаща он прижимал к рукам изящную золотую грелку в виде цветка сливы. Услышав шум, старик открыл глаза и посмотрел на Шэнь Цзэчуаня. — Названный отец, — почтительно поклонился Цзи Лэй, который все эти дни вёл допрос по императорскому приказу. — Это и есть последний отпрыск Шэнь Вэя, князя Цзяньсина. Пань Жугуй посмотрел на Шэнь Цзэчуаня и спросил: — До чего же его довели? Цзи Лэй прекрасно понимал, что евнух спрашивает вовсе не о грязной одежде и зловонии узника, он спрашивал, почему допрос до сих пор ничего не дал. На лбу Цзи Лэя выступил пот. Не смея даже вытереть его, он продолжал стоять в поклоне. — Этот мальчишка невежественен. С тех пор как его привезли из Чжунбо, он словно не в себе. Не знаю, кто его научил, но он упорно ничего не признаёт. — Особо важный преступник, которого требует сам государь, — Пань Жугуй даже не притронулся к чаю. — Мальчишке всего пятнадцать-шестнадцать лет. Он уже несколько дней сидит в знаменитой тюрьме Чжаоюй, его лично допрашивает господин Цзи… а вы до сих пор не можете представить ни одного признания? Цзи Лэй криво улыбнулся. — Именно потому, что он особо важный преступник, я не осмеливаюсь применять слишком жестокие пытки. Он прибыл уже тяжело больным. Если случайно забить его до смерти, дело Шэнь Вэя навсегда останется нераскрытым. Пань Жугуй долго рассматривал Шэнь Цзэчуаня и наконец произнёс: — Мы все лишь собаки у ног хозяина. Если зубы уже не так остры, то и держать такую собаку незачем. Я понимаю твои трудности, но это твоя обязанность. Сейчас государь желает видеть этого человека — уже одно это большая милость к вашему Цзиньивэю (начальник императорской стражи), не смей ещё и жаловаться. Цзи Лэй поспешно пал ниц. — Названный отец совершенно прав. Ваш сын принимает наставление. Пань Жугуй тихо хмыкнул. — Приведите его в порядок. В таком виде нельзя предстать перед Сыном Неба. Шэнь Цзэчуаня отвели умыться. Раны на ногах кое-как перевязали и выдали ему чистую ватную одежду. Он безвольно позволял делать с собой всё что угодно. Из-за израненных ног даже забраться в повозку оказалось нелегко. Лишь тогда Пань Жугуй наконец взял у Цзи Лэя чай. Глядя вслед Шэнь Цзэчуаню, он спросил: — Он действительно последний из рода Шэнь? — Именно так. Он — единственный выживший из карстовой воронки Чаши. Его собственноручно задержал наследник Либэя Сяо. Всё время его держали в тюремной повозке Железной конницы Либэя. По дороге никто посторонний к нему даже не приближался. Пань Жугуй отпил уже остывший чай. Спустя долгое время он криво усмехнулся. — Наследник Сяо — человек очень осторожный. Когда повозка остановилась, Шэнь Цзэчуаня вновь подхватили цзиньивэи (стражи) и повели по длинному проходу. Крупные хлопья снега били в лицо. Шедшие впереди евнухи торопились, не проронив ни слова. Добравшись до павильона Минли, Пань Жугуй остановился. Ожидавший под карнизом молодой евнух тотчас помог снять плащ, затем подал ему церемониальное покрывало и принял грелку. О прибытии уже доложили. Пань Жугуй опустился на колени у входа. — Государь, узник доставлен. Изнутри долго не доносилось ни звука, лишь спустя некоторое время раздался тихий, усталый голос: — Введите. Дыхание Шэнь Цзэчуаня замерло — его уже вели внутрь. В зале курились благовония, но воздух не был душным. Он услышал несколько приглушённых приступов кашля и краем глаза заметил стоявшие по обе стороны ноги придворных. Император Сяньдэ был облачён в тёмно-синее даосское одеяние. Его спина исхудала так, что проступали кости. За три года после восшествия на престол болезни почти не оставляли его, и теперь, сидя в кресле, он казался ещё более худым. На вытянутом лице из-за слабого кровообращения проступала болезненная, почти утончённая красота. — Цзи Лэй допрашивал его несколько дней, — император бросил взгляд на стоявшего позади на коленях чиновника. — Что-нибудь выяснил? Цзи Лэй поклонился. — Докладываю государю. Всё, что говорит этот мальчишка, противоречиво и полно нестыковок. Его показания меняются одно за другим, доверять им нельзя. — Представь мне его признания. Цзи Лэй достал из-за пазухи аккуратно сложенные протоколы и передал их Паню Жугую, а тот почтительно поднёс бумаги императору. Сяньдэ просмотрел их. Дойдя до описания карстовой воронки Чаши, он прикрыл рот рукой и закашлялся. Не позволив Паню Жугую помочь, он сам вытер с губ кровь платком и тяжело произнёс: — Тридцать тысяч воинов погибли в этой яме. Если бы Шэнь Вэй не умер, его всё равно прокляли бы и люди, и небеса. Шэнь Цзэчуань медленно закрыл глаза. Сердце бешено заколотилось. Как он и ожидал, в следующее мгновение император приказал: — Подними голову! Ладони, упиравшиеся в пол, были ледяными. Шэнь Цзэчуань медленно поднял лицо, осторожно опустив взгляд лишь до императорских сапог. Сяньдэ внимательно посмотрел на него. — Ты сын Шэнь Вэя, и единственный человек, выживший в карстовой воронке Чаши. Что ты сказать на это? Глаза Шэнь Цзэчуаня покраснели. Плечи едва заметно дрожали. Он только плакал, не произнося ни слова. Лицо императора осталось бесстрастным. — Отвечай! Шэнь Цзэчуань внезапно поднял взгляд и слёзы уже текли по щекам, но лишь на одно мгновение, он тут же с силой ударился лбом об пол. Плечи задрожали ещё сильнее. Сквозь рыдания он выкрикнул: — Государь… Государь! Мой отец всей душой служил стране! После поражения он не смог вынести стыда перед родиной и людьми Чжунбо, поэтому сжёг себя, искупая свою вину! — Ложь! — резко оборвал его Сяньдэ. — Если бы он действительно был предан государству, почему отступал снова и снова? Шэнь Цзэчуань, осипший от плача, ответил: — Он отправил на войну всех своих сыновей! Мой старший брат Шэнь Чжоуцзи погиб на тракте у Чаши, привязанный к конскому хвосту и замученный людьми Бяньша! Разве человек без преданности родине способен пожертвовать всем этим? Император холодно сказал: — Как ты смеешь вспоминать битву при Чаши? Шэнь Чжоуцзи бежал с поля боя. Его преступление непростительно. Шэнь Цзэчуань поднял голову. Слёзы лились без остановки. Хриплым голосом он произнёс: — При Чаши кровь текла, как река… Мой старший брат был слабым и бездарным… Но он держался три дня. За эти три дня вести успели дойти до Цидуна и Либэя. Если бы не эти три дня… Голос окончательно сорвался. Он больше не смог говорить. Император молча смотрел на лежавшие перед ним показания. В огромном зале слышались только тихие всхлипы Шэнь Цзэчуаня. Молчание длилось бесконечно. Пальцы Шэнь Цзэчуаня так сильно впились в ладони, что разорвали кожу. Наконец император тяжело вздохнул. — Шэнь Вэй вступал в сговор с врагом? — Нет, — без малейшего колебания ответил Шэнь Цзэчуань. Но в следующий миг Сяньдэ резко опустил протокол. Его голос мгновенно стал ледяным. — Хитрый мальчишка. Осмелился обманывать своего государя. Оставлять тебя в живых нельзя! Он повернулся к Паню Жугую. — Пань Жугуй! Уведите его и забейте палками до смерти у ворот Дуаньчэн! — Ваш слуга принимает указ! — немедленно ответил Пань Жугуй, низко поклонившись. Шэнь Цзэчуаня словно окатили ведром ледяной воды. Всё его тело мгновенно похолодело. Он отчаянно рванулся, но цзиньивэи крепко зажали ему рот и, не теряя ни секунды, стремительно выволокли его из павильона Минли.