Сплетенные

Утро началось с того, что принцессы спустились к завтраку с совершенно разными настроениями. Женевьева — идеально причесанная, в платье цвета слоновой кости, с жемчужным ожерельем на безупречной шее. Изабелла — в алых кружевах, с огромными серьгами, которые звенели при каждом шаге. Астрид — в том же темно-синем платье, с простой косой через плечо, без единого украшения. Королевская семья уже сидела за столом. Король Артур — во главе, с газетой и чашкой кофе. Королева Элеанора — по правую руку, с легкой улыбкой, которая ничего не значила ровно до того момента, когда нужно было что-то значить. Чимин — по левую руку от отца, свежий, выбритый, но с темными кругами под глазами, которые не скрывал даже легкий загар. Чонгук, как обычно, стоял у стены — но сегодня в нескольких шагах от своего привычного места, ближе к принцессам. Вчерашний план требовал разведки. Завтрак был пышным. Длинный стол ломился от яств: запеченная рыба, мясные рулеты, свежие булочки, мед, джемы, сыры, фрукты. Слуги разливали вино и сок. — Ваше величество, — обратился Чонгук к королю, когда тот отложил газету, — я всю ночь думал над одной загадкой. — И над какой же? — спросил король, подозрительно щурясь. Обычно шутовские загадки заканчивались чем-то неудобоваримым. — Почему принцесса Изабелла сегодня в красном? — Чонгук склонил голову набок, изображая глубокую задумчивость. — Я думал, что алый цвет — это цвет страсти. Но разве можно носить страсть с утра пораньше, когда еще даже не выпито кофе? Изабелла фыркнула, но обижаться не стала — слишком ей нравилось внимание. — Шут, ты просто не понимаешь высокой моды, — парировала она. — Высокая мода? — Чонгук прижал руку к сердцу. — Сударыня, я однажды надел павлинье перо туда, куда обычно не надевают даже штаны. Это была высокая мода. Меня потом три дня не пускали в библиотеку. Королева Элеанора прикрыла улыбку салфеткой. Король крякнул, но уголки его губ дрогнули. — А что скажет принцесса Женевьева? — Чонгук переключился на блондинку. — Ваш жемчуг сегодня особенно ослепителен. Он напоминает мне слезы радости. Или, возможно, слезы тоски по родине? Я слышал, на Западе дожди идут так часто, что тамошние жемчужины вообще не вылезают из воды. Женевьева одарила его ледяным взглядом. — Мой жемчуг — семейная реликвия, шут. Не смей над ним шутить. — Ни в коем случае, — Чонгук поклонился. — Я только над собой шучу. И над его высочеством. И над этим прекрасным утром. И над тем, что виконт де Креси до сих пор не прислал благодарственное письмо за тот ночной променад. Чимин поперхнулся вином. Король Артур нахмурился, но промолчал. Изабелла рассмеялась. — Ты несносен, шут! — Это моя работа, ваше высочество. Астрид, сидевшая на дальнем конце стола, не участвовала в этой перепалке. Она ела — нет, не так, как другие. Перед ней стояла тарелка с горстью свежих ягод: малина, ежевика, черника. Рядом — кувшин с водой и два ломтика темного хлеба. Больше ничего. Изабелла заметила первой. — Святой небеса, принцесса Астрид, — воскликнула она на весь стол, — вы питаетесь как птичка! Неужели на Севере нет мяса? Или вы готовитесь к посту? Мы не в монастыре, знаете ли, здесь можно есть всё! Астрид подняла глаза. Спокойные. Ледяные. — Монастырская пища, ваше высочество, — ответила она ровным голосом, — это не ограничение. Это привычка. Когда с семи лет ешь то, что вырастил своими руками, жирная еда кажется… излишней. — С семи лет? — переспросила Женевьева с деланным удивлением. — Вы с семи лет в монастыре? А как же балы, охота, приёмы? Разве принцессе не подобает… — Монастырь Каэр Морхен, — перебила Астрид, — лучшая школа для будущей королевы. Там учат не танцевать, а думать. Не сверкать украшениями, а держать меч. Не есть жирное мясо по утрам, а знать, что твоё тело — храм, а не таверна. Изабелла раскрыла рот. Женевьева побледнела. — Вы держите меч? — спросил король Артур с неподдельным интересом. — Да, ваше величество. И неплохо. В монастыре была своя академия фехтования. Я занималась с семи до семнадцати. Наставник говорил, что у меня природный дар. Чимин, который до этого ковырял вилкой в тарелке, поднял голову. — Вы фехтуете? — в его голосе смешались удивление и уважение. — Принцесса Астрид, вы полны сюрпризов. — Я полна недостатков, ваше высочество, — поправила Астрид. — Просто они не лежат на поверхности. Чонгук, наблюдавший за этой сценой из своего угла, почувствовал, как внутри опять ёкнуло. «Держать себя в руках», — приказал он себе. Но глаза всё равно выдавали. — А что вы едите, принцесса? — не унималась Изабелла. — Только ягоды и хлеб? Это же смертельная скука! — Я ем то, что даёт земля, — ответила Астрид. — На Севере нет теплиц с апельсинами и гранатами. Зато есть ягоды, которые не растут больше нигде. Эти, например, — она подняла одну, тёмно-синюю, почти чёрную, — они называются «волчьи глазки». Растут только на склонах Ледяных гор. Их собирают девственницы на рассвете, иначе ягоды теряют вкус. — Девственницы? — переспросила Изабелла и покраснела — то ли от смущения, то ли от того, что поняла намёк. — Монахини, — уточнила Астрид. — Я была одной из них до вчерашнего дня. Тишина. Королева Элеанора отставила чашку и с интересом посмотрела на северную принцессу. Король хмыкнул. — Необычная диета, — сказал он. — Но, видимо, эффективная. Вы выглядите очень… здоровой. — Благодарю, ваше величество. Чимин смотрел на Астрид так, будто видел её впервые. Ягоды, хлеб, вода. Никаких излишеств. Никакой показной роскоши. И при этом — ни капли смущения, ни тени желания оправдываться. Она просто ела то, что привыкла. И отстаивала свой выбор без крика, без пафоса, без желания кого-то переспорить. «Она железная», — подумал Чимин. — «Не лёд. Железо. Лёд тает. Железо — нет». Обед закончился. Королева Элеанора сложила салфетку и сказала с лёгкой улыбкой: — Дорогие мои принцессы. Я слышала, что каждая из вас талантлива. Женевьева пишет стихи. Изабелла танцует. Астрид… — она сделала паузу, — на Севере говорят, что вы поёте, как соловей. Не устроить ли нам небольшое представление в музыкальной гостиной? — С превеликим удовольствием! — воскликнула Изабелла, вскакивая. — Если его высочеству будет интересно, — добавила Женевьева, стрельнув глазами в Чимина. Чимин кивнул. — Буду рад. Матушка, вы гениальны. — Я знаю, — скромно ответила королева. — Пойдёмте. Музыкальная гостиная была самой изящной комнатой в замке — с высокими окнами, выходящими в сад, с мраморным камином, с арфой, клавесином и несколькими струнными инструментами на подставках. Воздух пах старым деревом и воском для натирки полов. Первой выступала Женевьева. Она вышла в центр, держа в руках изящную кожаную тетрадь. Открыла, прокашлялась и начала читать: — «О, мой принц, ты свет в окошке, ты как месяц в тёмной ночке, твои очи — два бриллианта, твои плечи — два атланта…» Чонгук, стоявший у двери, прикрыл глаза. Его лицо мучительно скривилось. — «Я дышу тобой как воздухом, я пишу тобою строчки, если ты не скажешь "да", то я умру на этом вздохе…» — Превосходно, — сказал король Артур, когда Женевьева закончила и сделала реверанс. В его голосе не было особого энтузиазма. — Ваше высочество, — Чонгук не удержался, выступил вперёд и поклонился принцессе, — это было великолепно! Я прямо сейчас побегу в ближайшую таверну, там, за углом, сидит менестрель с одноглазым котом. Он напишет таких сто штук за один червонец. И при этом ещё и споёт, а не просто прочитает. Женевьева вспыхнула. — Как ты смеешь! — Сударыня, я шут. Моя работа — смеяться над тем, что другие принимают всерьёз. Но рифма «окошко-немножко» была действительно оригинальна. Я такого раньше не слышал. Королева Элеанора прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Чимин отвернулся к окну — его плечи тряслись. Второй выступала Изабелла. Она скинула туфли, попросила музыкантов сыграть быстрый южный мотив и начала танцевать. Это был страстный, почти неприличный танец — бёдра ходили ходуном, руки извивались, как змеи, глаза метали молнии в сторону Чимина. Она танцевала хорошо — это было видно. Но слишком откровенно. Слишком вызывающе. К концу танца её платье сбилось, волосы растрепались, а на лбу выступила испарина. — Браво! — крикнула Изабелла сама себе, когда музыка стихла. — Потрясающе, — произнёс Чонгук, выходя вперёд. — Сударыня, мне стало так душно от этого танца, что я сейчас, кажется, украду вас прямо из рук его высочества и унесу в ближайшую башню, чтобы вы станцевали там ещё раз. Для меня лично. Изабелла расхохоталась. — Шут, ты невыносим! — Но вы улыбаетесь, а это значит, что я хорош в своей работе. Чимин бросил на Чонгука быстрый взгляд — тот едва заметно подмигнул. План работал. Изабелла таяла. Настала очередь Астрид. Она не подошла к инструменту. Не взяла ноты. Просто встала в центре комнаты, сложила руки перед собой, закрыла глаза. — Это древняя баллада моего народа, — сказала она тихо. — На языке Севера. О том, как дракон подарил людям огонь, а они сожгли его крылья. И он улетел в небо, и с тех пор смотрит на нас звёздами. Она запела. Голос Астрид оказался не таким, как ожидали все. Не высоким, не нежным, не оперным. Он был низким, глубоким, чуть хрипловатым — как ветер в горах, как треск льда на реке, как далёкий гром. Слова баллады звучали странно — гортанно, певуче, непонятно — но в них было что-то такое, от чего хотелось замереть. «Draakoni tuli, tuli ja jää, Lendab ta öösel, ei teda näe…» Она пела без музыки. Одна. И её голос заполнил собой всю комнату, вытеснив воздух, вытеснив мысли, вытеснив всё, кроме чистого, ледяного звука. «Inimene võttis, inimene põletas, Draakoni tiivad tuhaks, ja nüüd…» — «И теперь он смотрит с неба,» — перевела она последние строки, открывая глаза, — «и ждёт, когда люди поймут, что огонь нельзя украсть. Его можно только получить в дар.» Тишина. Женевьева замерла с открытым ртом. Изабелла забыла похлопать. Король Артур смотрел на Астрид так, будто видел привидение. Королева Элеанора медленно, очень медленно, начала хлопать — одна. Чонгук стоял у двери. Его лицо ничего не выражало. Но внутри, за грудиной, разливалось что-то горячее, несмотря на ледяной голос принцессы. Мурашки — настоящие, физические — бежали по спине, по рукам, по затылку. Он не мог пошевелиться. Не мог пошутить. Не мог выдавить из себя ни звука. — Я… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Я не знаю, что сказать. У меня… у меня побежали мурашки по спине. Впервые в жизни. — Шут, — тихо сказала Астрид, глядя прямо на него, — ты не обязан шутить всегда. — Я знаю, — ответил Чонгук, и его голос сел. — Но я обычно не умею иначе. Они смотрели друг на друга три секунды. Длящихся вечность. Чимин, сидевший в кресле, сжимал подлокотники так, что побелели костяшки. Он видел этот взгляд. Он всё видел. — Принцесса Астрид, — произнёс он громко, чтобы разрушить тишину, — вы заслужили сегодняшний ужин в моей компании. Если, конечно, согласитесь. Астрид перевела взгляд на него. Кивнула. — Я согласна, ваше высочество. — И без ягод, — добавил Чимин. — Сегодня вы будете есть мясо. Как королевская особа. — Как скажете, — уголки её губ дрогнули. Королева Элеанора посмотрела на Чонгука. Потом на сына. Потом снова на Чонгука. И ничего не сказала. Только улыбнулась чуть заметно — той улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего для тех, кто не понимал, что происходит. А происходило то, что музыкальная гостиная стала полем битвы, где одна принцесса с белыми волосами одним своим голосом разбила всех соперниц. И двоим мужчинам — принцу и шуту — предстояло теперь научиться делить не только вино и приключения. Но это будет потом. А пока — только мурашки, только тишина и первые трещины в ледяном сердце Севера. Вечером малая столовая была приготовлена для двоих. Слуги расставили серебро, зажгли свечи в канделябрах, накрыли стол тонкой льняной скатертью, которую королева Элеанора лично достала из сундука с приданым. Розы в хрустальной вазе. Два кубка. Две тарелки. И тишина. Чимин пришёл первым. Он сменил парадный камзол на более простой — тёмно-синий, без вышивки, но идеально сидящий. Волосы уложил небрежно, чтобы выглядеть «случайно красивым». Пахло от него сандалом и дорогим мылом. Он ждал. Астрид пришла ровно через семь минут — ни рано, чтобы не показаться нетерпеливой, ни поздно, чтобы не сочли невежливой. Простое тёмно-зелёное платье, коса через плечо, никаких украшений. Свежая, спокойная, как горное озеро. — Добрый вечер, ваше высочество, — сказала она, садясь напротив. — Добрый вечер, принцесса, — ответил Чимин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы прекрасно выглядите. — Я выгляжу так же, как утром, — ответила она, разворачивая салфетку. — Только платье другого цвета. Не будем терять время на комплименты, они ничего не меняют. Чимин открыл рот и закрыл. Слуги подали суп — лёгкий, прозрачный, с зеленью. Чимин взял ложку и решил начать заново. — Принцесса Астрид, я хотел спросить вас о монастыре. Каково это — провести там одиннадцать лет? Астрид поднесла ложку ко рту, аккуратно отпила, поставила обратно. — Пища вкуснее, когда ешь её молча, — сказала она, не поднимая глаз. Чимин замер. — Простите? — Я говорю, — повторила она, нарезая хлеб, — что вкус еды раскрывается лучше без разговоров. Монастырское правило. За едой не говорят. Только благодарят и едят. — Но мы не в монастыре, — осторожно заметил Чимин. — А я всё ещё — в какой-то степени монашка, — ответила Астрид. — Мне нужно время, чтобы привыкнуть к мирской болтовне. — Болтовне? — Я не имела в виду, что вы болтаете, ваше высочество, — она подняла на него свои ледяные глаза. — Я имела в виду, что любые разговоры во время еды отвлекают от пищи. А я сегодня голодна. Если вы не против. Чимин сидел, сжимая ложку. Его ещё никто и никогда не отправлял в такое молчаливое плавание. Ни одна женщина. Ни один мужчина. Ни даже король, его отец. А эта — с белыми волосами и ледяными глазами — сделала это так естественно, будто всю жизнь только и делала, что затыкала принцев за ужином. — Хорошо, — сказал он наконец. — Будем молчать. Они молчали. Долго. Так долго, что слышно было, как потрескивают свечи, как шуршит платье Астрид, когда она поправляет салфетку, как где-то в коридоре проходят слуги. Чимин чувствовал себя неловко — впервые за много лет. Он привык быть центром внимания, привык, что женщины сами тянутся к нему, привык, что его шутки, его улыбка, его статус плавят любой лёд. Но этот лёд не плавился. Он просто… был. Спокойный. Неприступный. Наслаждающийся ужином, на котором принц играл роль молчаливого свидетеля. Когда подали второе — запечённую рыбу с травами, — Чимин не выдержал. — Принцесса Астрид, — сказал он тихо, — вы всегда такая? — Какая? — она аккуратно отделила филе от кости. — Такая… — он запнулся, подбирая слово, — непроницаемая? Она положила вилку. Посмотрела на него в упор. — Ваше высочество, я одиннадцать лет прожила в монастыре, где мой главный учитель — мадам Грета — вы бы её знали. Она считает, что слова — это сорняки, которые заглушают смысл. Есть, молиться, молчать, работать — вот четыре столпа Каэр Морхен. Я не умею вести светские беседы. Я не умею флиртовать. Я не умею делать комплименты и принимать их. Я умею есть, молиться, молчать и работать. И, кажется, ещё фехтовать. Если вы ждали от меня ужина с кокетством и томными взглядами — вы ошиблись адресом. Чимин молчал. Потом — неожиданно для себя — улыбнулся. Не своей коронной улыбкой, которой улыбался сотням женщин. А другой — настоящей, удивлённой. — Вы мне нравитесь, — сказал он. — Это пройдёт, — ответила Астрид и вернулась к рыбе. Ужин закончился. Слуги унесли посуду. Астрид поднялась, сделала лёгкий реверанс. — Благодарю за ужин, ваше высочество. Он был очень вкусным. Особенно в тишине. — Она повернулась, чтобы уйти, но замерла на полшага. — И всё же… — она посмотрела на него через плечо, — спасибо, что не пытались говорить, когда я просила молчать. Это было… благородно. — Спокойной ночи, принцесса, — сказал Чимин. — Спокойной ночи, ваше высочество. Она вышла. За ней, как тень, проследовала мадам Грета, которая, как оказалось, всё это время ждала в коридоре. Чимин остался один. Посидел минуту. Другую. Потом встал, хлопнул ладонью по столу так, что звякнули кубки, и быстрым шагом направился в свои покои. Чонгук уже был там. Сидел в кресле, пил вино, листал какую-то книгу. — Ну? — спросил он, поднимая голову. — Как прошёл романтический ужин? — Она сказала, что пища вкуснее, когда ешь её молча, — выпалил Чимин, начиная ходить по комнате. — Представляешь? Я пытался заговорить — она меня заткнула. Просто. Взяла. И заткнула. Сказала, что в монастыре не разговаривают за едой. Чонгук отставил книгу. — И что ты? — А что я? Я замолчал. Мы ели молча. Весь ужин. Я чувствовал себя идиотом. — Но ты ел? — Ел. И она ела. Молча. Это было… — Чимин остановился, провёл рукой по волосам, — это было унизительно и восхитительно одновременно. — Ваше высочество влюбляются? — в голосе Чонгука прозвучала странная нотка — смесь иронии и горечи. Чимин подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. — Нет, — сказал он. — Не влюбляются. Это уже… это уже больше похоже на азарт. Понимаешь? Она — как крепость, которую никто не брал. Каждая стена выше предыдущей. И вместо того чтобы плюнуть и пойти штурмовать другую, я хочу взять именно эту. Словно… словно она — мой личный вызов. Я просто обязан влюбить её в себя. Обязан. Чонгук молчал. Пил вино. Смотрел в камин. — А если у тебя не получится? — спросил он тихо. Чимин повернулся. В его глазах горел тот самый огонь, который Чонгук видел только на турнирах и в драках. — Получится, — сказал он. — Я принц. Я первый меч королевства. Я умею добиваться своего. — Он помолчал. — Но… я не хочу её сломать. Понимаешь? Я не хочу, чтобы она стала такой, как все. Я хочу, чтобы она… чтобы она сама захотела. Это и есть азарт. Самый опасный. Чонгук поставил кубок. Встал. Подошёл к принцу, встал рядом — плечом к плечу, глядя в то же окно, на ту же луну. — Ты знаешь, — сказал он, — я думал, что ревность меня съест. Когда вы пошли ужинать вдвоём. Я сидел здесь и представлял, как она улыбается тебе. Как ты берёшь её за руку. Как… — он сглотнул. — А потом ты пришёл и сказал, что она заставила тебя молчать весь ужин. И я… я зауважал её ещё больше. Она не такая. Она ничья. — Она — дракон, — тихо сказал Чимин. — Белый ледяной дракон. И я, кажется, решил, что хочу приручить дракона. — Или чтобы дракон приручил тебя, — поправил Чонгук. Чимин повернул голову, посмотрел на друга. — Ты идёшь со мной? Не как шут. Как… как брат? — Всегда, — ответил Чонгук. — Даже если это будет битва с драконом. Они помолчали. — Завтра я попробую снова, — сказал Чимин. — Буду говорить с ней не за едой. Может, в саду. Или в библиотеке. Она любит книги, я заметил. — Она любит тишину, — поправил Чонгук. — И правду. Говори с ней правду. Не принцем — человеком. — А ты? — спросил Чимин. — Ты что будешь делать? Чонгук усмехнулся — грустно, одними уголками губ. — А я буду делать своё дело. Шутить. Смешить принцесс. И ждать, когда дракон выберет, кому подарить свой огонь. Луна светила в окно. Двое мужчин стояли плечом к плечу, глядя на звёзды. И никто из них не знал, что ответит им небо. Астрид в это время сидела в своей комнате, перед маленьким зеркалом, и расчёсывала свои белые волосы. Мадам Грета ворчала где-то за спиной, что «этот принц слишком настойчив», а «этот шут слишком дерзок». — Мадам, — тихо сказала Астрид. — А вы помните, что сказала матушка перед смертью? Мадам Грета замолчала. — «Лучший способ узнать мужчину, — процитировала Астрид, глядя на своё отражение, — это заставить его замолчать. И посмотреть, что он сделает в этой тишине». Она отложила гребень. — Сегодня принц промолчал. Это уже много. Посмотрим, что будет завтра.