Сплетенные

К полудню замок Эстергард преобразился. Штандарты с королевским гербом — золотым львом на лазурном поле — трепетали на ветру. Главный двор был усыпан свежими цветами, которые меняли три раза, потому что принц сказал, что «вчерашние розы выглядят уныло, как похмелье». Сам Чимин явился к встрече в образце, заставившем ахнуть даже королеву. Он был свеж, выбрит, напомажен и надушен так, что служанки в коридорах падали в обморок. Белый камзол с золотым шитьём сидел на нём как влитой. Волосы уложены, но не напыщенно — такими лёгкими волнами, будто он только что с прогулки. Под глазами — ни тени усталости. И только Чонгук, стоящий за его спиной на два шага, знал, чего стоила эта свежесть: ушат ледяной воды, пять чашек крепчайшего травяного отвара и полчаса самовнушения перед зеркалом. — Ты прекрасен, — шепнул Чонгук, когда они выходили во двор. — Как кукла в лавке. — Заткнись, — так же тихо ответил Чимин, но уголки губ дрогнули. Король Артур занял место на возвышении. Королева Элеанора — рядом с ним, в серебристом платье, с легкой улыбкой. Весь двор выстроился полукругом: герцоги, графы, бароны, все в лучших одеждах, все с лицами, которые ничего не выражают, но видят всё. — Ваше величество, — провозгласил герольд, — прибыли принцесса Женевьева Западная и принцесса Изабелла Южная! Ворота распахнулись. Первой въехала карета Западного королевства — белая, с золотыми завитками, запряжённая шестью белыми лошадьми. Лакеи в ливреях откинули дверцу, и на свет явилась Женевьева. Она оказалась лучше своего портрета. Блондинка с правильными чертами лица, голубыми глазами и кожей, похожей на фарфор. Никакой тётки Агаты — хотя сходство было, если присмотреться, но сейчас Чимин был слишком вежлив, чтобы присматриваться. Женевьева двигалась плавно, каждое движение отточено годами этикета. Она сделала реверанс перед королём — идеальный, как по учебнику. — Ваше величество, — сказала она голосом, в котором мёд смешан со льдом, — благодарю за приглашение. Земли Запада шлют вам свой поклон. — Мы рады приветствовать вас в Эстергарде, — ответил король Артур скупо, но благосклонно. Вторая карета была ярче — красная с золотом, с павлиньими перьями на крыше. Принцесса Изабелла выпорхнула из неё как бабочка — вся в кружевах, лентах, с огромными серьгами-виноградинами. Она была смуглой, черноволосой, с дерзким взглядом карих глаз и родинкой над губой. Увидев Чимина, она не стала ждать представления. — Так вот вы какой, наследный принц! — воскликнула она звонко, на весь двор. — А я думала, вы выше. Или шире в плечах. Чимин улыбнулся той своей улыбкой, которая заставляла девушек терять дар речи, и склонился к её руке: — Простите, что разочаровал, ваше высочество. Обещаю приналечь на тренировки, если вы останетесь. Изабелла рассмеялась — громко, беззаботно. Король Артур одобрительно хмыкнул. Королева Элеанора прикрыла улыбку веером. Чонгук за спиной принца стоял с невозмутимым лицом, но внутри у него всё сжалось: Чимин играл свою роль слишком хорошо. Женевьева посмотрела на Изабеллу с холодным превосходством. Изабелла ответила тем же, но с вызовом. Между ними уже пробежала первая искра соперничества. — А где же третья? — спросил король Артур, оглядывая двор. Северный посол Бьорн вышел вперёд, поклонился. — Ваше величество, принцесса Астрид шлёт свои извинения. Она пожелала встретить своё восемнадцатилетие в монастыре Каэр Морхен, где училась. Это её последний день ученичества. Она почтительнейше просит разрешения прибыть завтра, утром. — Восемнадцатилетие? — переспросил король. — Завтра? — Да, ваше величество. Принцессе Астрид исполняется восемнадцать лет завтра на рассвете. — Что ж, — король кивнул, — почтение к учителям — похвально. Пусть прибудет завтра. Женевьева и Изабелла обменялись быстрыми взглядами. В этих взглядах читалось одно: «Северная выбыла из гонки». Какая дура отказывается от лишнего дня рядом с принцем ради какого-то монастыря? Чимин, однако, не выказал ни облегчения, ни разочарования. Он оставался безупречен. — Тогда, — сказал он, обращаясь сразу к двум принцессам, — позвольте мне быть вашим проводником. Замок Эстергард стар, как королевство, и полон секретов. Я покажу вам самое интересное. — О, я обожаю секреты! — воскликнула Изабелла, беря его под руку. Женевьева молча протянула руку с другой стороны, и Чимин — мастер компромиссов — предложил каждой по локтю. Так они и пошли втроём к главному входу: принц, как солнце, и две принцессы, как планеты по разные стороны. — Она громкая, — прошептала Женевьева, кивая в сторону Изабеллы. — Она холодная, как рыба, — прошептала Изабелла в ответ. Чимин улыбнулся обеим и сказал вслух: — Какая прекрасная погода, не правда ли? Король Артур смотрел им вслед и не мог скрыть довольной улыбки. — Ты видел, Элеанора? — сказал он жене. — Он ведёт себя как принц. — Он ведёт себя как актёр, — тихо ответила королева. — Но сегодня это одно и то же. За ними, на почтительном расстоянии, шёл Чонгук. Он нёс шутовской колпак — сегодня не надевал, только держал в руках, — и на его лице застыло выражение лёгкой отстранённости. Никто бы не понял, о чём он думает. Даже он сам. Вечером был пир. Чимин сидел между двумя принцессами. Он наливал вино Женевьеве, когда та поджимала губы, и подливал Изабелле, когда та слишком громко смеялась. Он шутил, но не пошло. Флиртовал, но не нагло. Он был сама любезность, сама галантность, сама… тоска. Но этого никто не видел. Король поднял тост за «будущее королевства». Все выпили. Чонгук, стоящий у стены, отсалютовал кубком принцу. Чимин поймал его взгляд на секунду — и в этой секунде было столько всего, что он тут же отвернулся к Изабелле, которая что-то щебетала про павлинов. — Завтра приедет Северная, — сказала Женевьева, когда танец закончился. — Вы её видели на портрете? — Видел, — ответил Чимин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она… — Женевьева запнулась, подбирая слова, — говорят, она странная. — Странная — это интересно, — сказал Чимин. — Я люблю странных. Женевьева нахмурилась, не поняв, шутит он или нет. А Чимин думал о чёрных глазах на портрете. О девочке, которая предпочла монастырь лишнему дню в замке. И о том, что, возможно, завтра всё изменится. Но вслух он лишь произнёс: — Не желаете ли ещё вина, ваше высочество? И улыбнулся. Так, как умел только он. Ночь опустилась на Эстергард тяжелым бархатным одеялом. В замке стихли шаги, погасли свечи в парадных залах, и только в личных покоях наследного принца еще теплился живой огонь. Чимин сидел в кресле у камина — без камзола, в расстегнутой рубахе, босиком, с ногами, заброшенными на резную скамеечку. Под глазами наконец-то проступила та самая усталость, которую он так старательно прятал днем. Он держал в руках кубок с подогретым вином, но почти не пил — просто грел пальцы о горячее серебро. Чонгук устроился на подушках прямо на полу, у его ног. В одной руке — бокал, другой он рассеянно водил по струнам маленькой арфы, которую стащил откуда-то из музыкальной гостиной. Он не играл — просто извлекал бессмысленные, тягучие звуки, создавая фон. — Ну, — нарушил молчание Чонгук. — И как вам ваши невесты, ваше высочество? Чимин скривился так, будто съел лимон. — Не называй меня так, когда мы одни. Я сейчас не «ваше высочество». Я — человек, которого хотят женить на… — он запнулся, подыскивая слово, — на двух китах. — На китах? — Чонгук приподнял бровь. — На Женевьеве и Изабелле. Первая — мраморная статуя. Нет, статуя хотя бы красивая. А эта… она двигается как кукла на шарнирах. Говорит как учебник. И смотрит на меня так, будто уже прикинула, сколько наследников я должен ей сделать. Каждое слово — проверка на этикет. Я боюсь чихнуть при ней, потому что она, возможно, сочтет это оскорблением. Чонгук фыркнул. — А вторая? — Изабелла? — Чимин откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок. — Изабелла — противоположность. Она слишком громкая. Слишком яркая. Слишком… везде. Она пять раз за ужином коснулась моей руки. И каждый раз — будто проверяла, настоящая ли это рука или пришита. И разговаривает она только о себе. О своих павлинах. О своих платьях. О своих попугаях. — У неё есть попугаи? — Боже, Чонгук, я не слушал. Наверное, есть. Или нет. Я перестал слушать после третьей минуты монолога о том, как трудно быть красивой. Чонгук отложил арфу, отпил вина. — Значит, никакая не подходит? — Никакая, — выдохнул Чимин. — Я бы лучше… я бы лучше любую фрейлину взял. Адель. Марго. Ту рыжую, которая вчера потеряла подвязку в моей комнате. Да даже ту толстуху-кухарку, которая поет на кухне такие неприличные песни! Они хотя бы живые. — Кухарку? — Чонгук усмехнулся. — Ваше высочество, вы сдурели от безбрачия. — А ты? — Чимин наклонился, заглядывая ему в лицо. — Тебе-то они как? Чонгук задумался. — Женевьева смотрит на меня как на таракана. Шут, мол, что с него взять. Я для нее — мебель. Ходячая. — Он помолчал. — Изабелла, наоборот, смотрит слишком пристально. Как на… игрушку. Кажется, она бы с удовольствием затащила нас обоих в постель, просто чтобы потом хвастаться подругам. — Ты думаешь? — Я знаю. У таких, как она, в глазах написано: «Экзотика». И я не хочу быть чьей-то экзотикой. Чимин кивнул, задумчиво покусывая край кубка. — Они обе глуповаты, — сказал он наконец. — Разве что Женевьева умнее, но её ум — мертвый. Как книга, которую переписали сто раз, но ни разу не открыли. — А Изабелла — книга с картинками для детей младшего возраста, — добавил Чонгук. — О, так ты поэт, — усмехнулся Чимин, впервые за вечер улыбаясь по-настоящему. — Я шут. Поэзия — побочный эффект. Тишина. Треск камина. Где-то за стеной прокричала ночная птица. Чонгук поставил бокал на пол, повернулся к принцу и вдруг — просто, без пафоса — положил голову ему на колено, как делал иногда только здесь, в этой комнате, ночью, когда никто не видел. — Брат, — сказал он тихо. — Что будем делать? Чимин вздохнул и запустил пальцы в его волосы — привычно, как делал это сотни раз. — Я не знаю, Чонгук. Серьёзно. Я надеялся, что хоть одна из них окажется… ну, нормальной. С кем можно поговорить. Посмеяться. Выпить не боясь, что она упадёт в обморок от количества градусов. — Он помолчал. — А они обе — как на подбор. Одна — лёд. Другая — пламя, которое обжигает. Мне нужна вода. — Вода? — Ну, понимаешь… Тёплая. Прозрачная. В которой приятно плавать. — Вы, ваше высочество, странно выбираете метафоры для женщин, — Чонгук прикрыл глаза, чувствуя, как пальцы принца распутывают узелки в волосах. — Но я понял. — И что ты понял? — Что вы — привереда. И что нам надо придумать, как сплавить этих двоих. Женевьеву и Изабеллу. До того как приедет Северная. — Северная, — Чимин нахмурился. — Эта… странная. С портрета. — Да. Девочка, которой завтра стукнет восемнадцать. Которая не захотела приезжать на день раньше. — Как думаешь, она тоже дура? Чонгук открыл глаза, посмотрел в огонь. — Не знаю. Но она… интригует. Тот, кто может отказаться от дня в замке с принцем ради монастыря… либо святая, либо сумасшедшая. Либо и то и другое. — Святые и сумасшедшие мне нравятся больше, чем пустые куклы, — признался Чимин. — Тогда, — Чонгук сел ровнее, отстраняясь, но оставаясь близко, — давайте сначала избавимся от этих двоих. А потом разберемся с той. — И как? Чонгук усмехнулся той своей опасной усмешкой, которая предвещала неприятности. — У меня есть пара идей. Женевьева боится скандалов. Значит, нужен скандал. Изабелла боится показаться смешной. Значит, нужно заставить её выглядеть дурой. Но так, чтобы выглядело естественно. — Ты хочешь их подставить? — Я хочу им помочь, — поправил Чонгук с невинным лицом. — Помочь понять, что Эстергард — неподходящее место для их замечательных талантов. Чимин хмыкнул. — Ты — дьявол, Чон Чонгук. — Я шут. Дьяволы и шуты часто работают в одной конторе. — Он поднял свой бокал. — За избавление от принцесс? Чимин поднял свой, чокнулся. — За наше спасение. И за то, чтобы утром у нас хватило совести не жениться на ком попало от отчаяния. Они выпили. Потом еще. Потом говорили до тех пор, пока свечи не догорели почти до основания — шепотом, в полутьме, как в старые добрые времена, когда не было никаких принцесс, а была только свобода.