Сплетенные

Рассвет над Эстергардом разливается розовым и золотым, когда две усталые фигуры появляются у ворот замка. Стража провожает их понимающими ухмылками — принц и его шут возвращаются не в первый раз с таким видом, будто их вываляли в канаве, а потом заставили бежать марафон. Пак Чимин, наследный принц, сегодня выглядит так, что ни одна фрейлина не признала бы в этом помятом красавце гордость королевства. Камзол расстегнут, рубаха выбита из-под пояса, на скуле — царапина (откуда? он уже не помнит). Высокие сапоги в грязи, а на воротнике — следы чужой помады, которую он даже не пытается стереть. Он зевает, не прикрывая рта, и трет затекшую шею. Чон Чонгук, вопреки всему, выглядит почти прилично. Почти. Потому что, если присмотреться, на его бархатной куртке не хватает трех пуговиц, волосы спутаны в тугой колтун, а под левым глазом красовался свежий синяк — результат вчерашней драки с теми самыми вышибалами, когда Чимин решил, что «эта девушка уходит с ними, а не с бородатым уродиной». Чонгук держится ровно, но зрачки его расширены, а шаг чуточку пружинист — тело еще помнит танцы, выпивку и всё остальное. — Ваше высочество, — шепчет один из стражников, когда они проходят в главный зал, — их величество королева уже изволили завтракать. И они спрашивали о вас. Чимин моргает, и в его глазах на секунду проступает что-то вроде паники. Потом он поправляет воротник, понимая, что это бесполезно, и смиряется. — Чонгук, — говорит он хрипло, — ты выглядишь так, будто тебя переехала телега. — Ваше высочество, — отвечает Чонгук, подавляя очередной зевок, — вы выглядите так, будто телега была запряжена четверкой лошадей. И проехалась дважды. В малой столовой, где воздух пропах свежими булочками и медом, за длинным дубовым столом сидит королева Элеонора. Ей под сорок, она все еще прекрасна — темноволосая, с острым подбородком и глазами, которые видят всё. Абсолютно всё. Она не повышает голоса. Даже не хмурится. Она просто поднимает взгляд от чая, окидывает двух молодых мужчин медленным, всеобъемлющим взглядом — от грязных сапог до спутанных волос — и отставляет чашку. — Садитесь, мальчики. Чимин садится. Чонгук, как полагается, остается стоять у стены, но королева машет рукой: — Чонгук, не смеши меня. Садись. Ты выглядишь так, что я боюсь, ты упадешь в обморок прямо на мой персидский ковер. Он дорогой. Они садятся. Чонгук — через два стула от принца, из уважения, но Чимин тут же пинает его под столом, и Чонгук пододвигается ближе. Королева видит всё. — Не желаете рассказать, где вы пропадали всю ночь? — спрашивает она мягко, как спрашивают у детей, разбивших вазу. — Матушка, — начинает Чимин с напускной беззаботностью, но тут же давится булкой. — Мы играли в карты, ваше величество, — ровно отвечает Чонгук. Королева смотрит на него с легкой усмешкой. — В карты. До шести утра. В том самом дублете, на котором не хватает пуговиц. И с розовой помадой на щеке принца. Играли, значит. Чимин проводит рукой по лицу, стирая помаду, но размазывает её только сильнее. Он выглядит лет на пятнадцать — виновато и упрямо одновременно. — Матушка, мы просто… отдыхали. Молодость, знаете ли. Королева молчит. Потом откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, и в её глазах загорается тот огонь, который Чимин знает с детства — не злой, но насмешливый и всепроникающий. — Чимин. Тебе двадцать пять через месяц. Чонгуку — через три. Двадцать пять, — она произносит это число так, будто называет приговор. — А вы ведете себя как… как… — она ищет слово, — как котята, которым под хвост насыпали крапивы. Чонгук давится смешком и прикрывает рот кулаком. Королева переводит взгляд на него: — И ты туда же. Ты, Чонгук, должен быть голосом разума, а ты — первый заводила. — Ваше величество, я шут, — напоминает Чонгук с абсолютно невинным лицом. — Мое дело — веселить. — Веселить! — Королева всплескивает руками. — Вы сожгли половину таверны в прошлый раз! — Половину, — поправляет Чимин. — И мы её отстроили. — На деньги из моей казны! Завтрак продолжается в этом духе еще четверть часа. Королева то смеется, то грозит пальцем. Она не может злиться — слишком хорошо помнит свою молодость, слишком сильно любит этих двух безобразников, хоть один из них и не родной ей по крови. Но её королевский долг требует хотя бы сделать вид. — Я не говорю вам жениться завтра, — вздыхает она под конец, когда Чимин доедает третью булку, а Чонгук тайком под столом передает принцу свое яйцо, потому что тот голодный. — Я говорю: оглянитесь вокруг. Вы не мальчики уже. Вы — мужчины. Самые завидные холостяки королевства, между прочим. А у вас… — она запинается, подбирая приличное слово. — Шило в одном месте, — любезно подсказывает Чонгук. Королева закрывает глаза ладонью. — Господи, за что ты мне послал этого шута… — Ваше величество, я подарок судьбы, — улыбается Чонгук, и улыбка эта так ослепительна, что даже королева не удерживает ответной улыбки. Чимин тянется за четвертой булкой и шепчет Чонгуку, наклоняясь почти вплотную: — Она права, знаешь. — О, ваше высочество наконец-то обрел мудрость? — Нет. Я обрел аппетит. И ты меня подождешь, пока я доем? У входа, как верный пес? Чонгук встает, поправляет куртку (безнадежно), бросает на принца взгляд снизу вверх — и в этом взгляде столько всего, что королева снова отворачивается, чтобы не видеть. — Как скажете, ваше высочество. — Он разворачивается и идет к выходу, но на пороге оборачивается. — Только я не пес. Я волк. Вы не забыли? Чимин смотрит ему вслед, сжимает зубами булку, и его глаза вдруг становятся совсем не мальчишечьими. Королева вздыхает и наливает себе еще чаю. — Шило в причинном месте, — повторяет она себе под нос. — У обоих. И, боюсь, это взаимное шило. Никто из них не слышит. И, наверное, это к лучшему. Завтрак в столовой королевы Элеаноры внезапно теряет всю свою домашнюю теплоту, когда дверь распахивается с той особенной тяжестью, с какой это могут делать только короли. Король Артур — мужчина под пятьдесят, широкий в плечах, с проседью в тёмной бороде и таким взглядом, от которого даже опытные генералы прячут глаза. Он не кричит. Он никогда не кричит. Его оружие — тишина и тяжёлое, давящее молчание. — Ваше величество, — Чонгук, стоявший у окна, мгновенно выпрямляется и опускает глаза — жест уважения, которого он не сделал бы ни для кого другого. Чимин давится булкой. Артур обводит комнату медленным, ледяным взглядом. Останавливается на Чимине — камзол нараспашку, царапина на скуле, синяк на запястье, помада (всё ещё) на щеке. Переводит взгляд на Чонгука — синяк под глазом, пуговиц нет, сапоги грязнее, чем у принца, что уже достижение. Король молчит. Молчание затягивается так сильно, что королева Элеанора ставит чашку и сцепит пальцы, готовясь к буре. — Ваше величество, — начинает она мягко, — я как раз говорила им… — Я знаю, что ты говорила, — отрезает Артур, не глядя на жену. — Я стоял за дверью. Чимин бледнеет. Чонгук внутренне готовится к смерти. — Виконт де Креси, — произносит король чеканя каждое слово, — сегодня утром подал официальную жалобу. Не мне. Нет. Твоему дяде, Чимин. Который направил её лично мне. С подробностями. — Артур вытаскивает из-за пояса свиток, разворачивает. — Цитирую: «Его высочество наследный принц вместе со своим… шутом… принудили меня к обнажению и с позором гоняли по улицам, подгоняя шпагами, в то время как простолюдины бросали в меня…» — король прищуривается, — «гнилые помидоры и дохлых крыс». — Это были не крысы, — тихо вставляет Чонгук. — Это были… просто большие мыши. — Замолчи, — Артур смотрит на него так, что Чонгук мгновенно забывает, как дышать. — Ты, шут. Ты должен был быть голосом разума. А ты подбиваешь принца на то, что любой другой монарх назвал бы государственной изменой. — Ваше величество, я не подбивал, я… — Я сказал — замолчи. Чонгук замолкает. Чимин открывает рот, чтобы защитить друга, но Артур щелкает пальцами перед его носом: — И ты. Ты, мой сын. Ты охамел в край. Оба охамели. Я знаю и про вчерашнее посещение дома сэра Бернарда. Луиза, да? Рыжая? Жена командира гарнизона? — голос короля становится опасным. — У тебя нет совести, Чимин. Ни капли. Чимин сидит, уставившись в тарелку. Его уши горят. — И это не единичный случай, — продолжает Артур, расхаживая по залу. — Это уже система. Вы — позор королевской семьи. Два самых распутных, безбашенных, беспутных… — он заканчивает фразу жестом, выразительнее любых слов. Королева Элеонора тихо вздыхает. — Артур, они молодые… — Молодые? — король резко оборачивается. — Элеанора, им скоро двадцать пять! Я в двадцать пять уже правил этим королевством! А этот… — он тычет пальцем в Чимина, — этот голышом гоняет по городу знатных юношей и спит с женами собственных рыцарей! Чимин поднимает голову. В его глазах — смесь стыда и вызова. — Отец, я… — Ты женишься, — обрубает Артур. Тишина. Такая густая, что слышно, как потрескивают поленья в камине. Чимин моргает: — Что? — Ты слышал. Ты женишься. Сегодня в полдень состоится совет. Прибудут послы Западных, Южных и Северных земель. Они привезут портреты принцесс. Ты познакомишься с ними. — Но отец… — Я не закончил, — голос короля звенит сталью. — Через две недели сами принцессы прибудут в замок. Ты будешь с ними общаться. Ухаживать. Показывать себя. И выбирать. — А если я не хочу выбирать? — вырывается у Чимина. Он встаёт, отодвигая стул. — Если я не готов к браку? Артур улыбается. Это страшная улыбка. — Тогда, мой дорогой сын, я лично позабочусь о том, чтобы ты и твой… твой Чонгук — никогда больше не видели друг друга. Чонгук, до этого стоящий как статуя, вздрагивает. Чимин бледнеет ещё сильнее. — Что вы имеете в виду? — голос принца становится тихим, почти шёпотом. — То и имею. Либо ты женишься, ведёшь себя прилично и становишься тем наследником, которым я могу гордиться. Либо я отправляю тебя в монастырь — да-да, в тот самый, на границе, где дисциплина и молитвы. А Чонгука — в армию. В самый дальний гарнизон. Где, как говорят, дизентерия и смертность среди новобранцев достигают семидесяти процентов. Чонгук открывает рот. Король смотрит на него: — И я позабочусь, чтобы вы никогда, слышишь? — никогда больше не пересеклись. Ни в карты, ни в тавернах, ни в… — он кривится, — ни в постелях. Вообще. Нигде. В комнате такая тишина, что зазвенело бы стекло, разбей его кто-нибудь. Чимин сжимает кулаки. Его ногти впиваются в ладони до крови. — Вы не посмеете, — выдыхает он. — Я — король, — спокойно отвечает Артур. — Я посмею всё. Ты забыл, кто дал тебе эту золотую цепь? Я. И я же могу тебя её лишить. А Чонгука, напомню, моя жена вытащила из канавы. Он здесь по нашей милости. И эта милость может закончиться. Королева Элеанора встаёт, кладёт руку на плечо мужа: — Артур, может, не так жёстко? Они поймут. — Не поймут, — отрезает король. — Эти двое понимают только шпагу и юбку. Всё. Поэтому — женитьба. Или изгнание. Или разлука. — Он поворачивается к Чимину. — Выбирай, сын. Сейчас. Прямо. Чимин смотрит на отца. Потом на Чонгука. Чонгук стоит, прислонившись спиной к стене, и в его глазах — странное выражение. Не страх. Скорее — горькая усмешка. Он едва заметно качает головой — не спорь, не стоит, ты проиграешь. Принц выдыхает. Каждое слово даётся ему с трудом. — Я… явлюсь на совет. В полдень. — Вот и славно, — Артур кивает, и его лицо чуть смягчается. — А ты, Чонгук. Ты пойдёшь с ним. Будешь сидеть тихо, как мышь. Потому что если я услышу хотя бы одну твою шуточку в адрес послов или их госпож… — Я буду нем как рыба, ваше величество, — без тени обычной насмешки отвечает Чонгук. — Рыбы, как известно, не умеют открывать чужие спальни по ночам, — замечает король. — Будьте как рыбы. Оба. Он разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что картины на стенах качаются. Тишина. Чимин падает обратно на стул, закрывает лицо руками. Чонгук медленно подходит, садится рядом — теперь уже не соблюдая дистанции. Кладёт ладонь на затылок принца. — Ваше высочество… — Не называй меня так сейчас, — глухо говорит Чимин в ладони. — Пожалуйста. — Чимин, — тихо, почти ласково, произносит Чонгук. — Всё будет хорошо. — Он разлучит нас. Ты слышал? Он правда это сделает. — Сделает, — соглашается Чонгук. — Поэтому ты выберешь самую красивую принцессу. Будешь с ней мил. Остепенишься… насколько сможешь. — А ты? — А я буду рядом. Как и был. Шут принца. — Чонгук горько усмехается Чимин поднимает голову. В его глазах — тоска, злость, нежность и страх, перемешанные в смертельный коктейль. — Я не хочу жениться. — А я не хочу умирать в гарнизоне от дизентерии, — пожимает плечами Чонгук. — Так что выбирай. Принцесса или монастырь. Третьего не дано. С кухонной двери за ними наблюдает королева Элеанора. Она вздыхает, качает головой и уходит, не сказав ни слова. Ей слишком хорошо известно, что любовь не выбирает. И что принцу, возможно, придётся научиться жить с разбитым сердцем под короной. Большой тронный зал к полудню вычистили до блеска. Солнечные лучи пробиваются сквозь цветные витражи, ложась кровавыми и синими пятнами на мраморный пол. Вдоль стен выстроилась стража в парадных доспехах. За длинным дубовым столом восседают члены королевского совета — старые, мудрые, с лицами, которые видели столько интриг, что их хватило бы на дюжину романов. Король Артур — на возвышении, в тяжелой мантии, с короной, которую он явно надевал нехотя. Королева Элеанора — справа от него, в изумрудном платье, с лицом, не выражающим ничего, кроме легкой скуки. Чимин сидит по левую руку от отца. На него нацепили парадный камзол с золотым шитьём, затянули в корсет, причесали — и всё равно он выглядит так, будто его только что выдернули из постели. Под глазами — тени, губы поджаты. В одной руке он нервно крутит перстень, в другой — сжимает подлокотник кресла. Чонгук стоит за его спиной, как и положено шуту. Сегодня на нём — простой зелёный дублет без украшений, волосы собраны в низкий хвост. Он молчалив. Это пугает всех, кто его знает. — Ваше величество, — провозглашает герольд, — прибыли послы Западных, Южных и Северных земель! Двери распахиваются. Входят трое мужчин. Западный посол — высокий, седой, с аккуратной бородкой и масленой улыбкой. Южный — низкий, круглый, в бархате и золоте, пахнет пряностями за версту. Северный — тощий, угловатый, в простом темном плаще с меховой оторочкой, с лицом, обветренным вечными морозами. — Прошу к столу, господа, — кивает король Артур. Чимин выпрямляется и надевает на лицо вежливую улыбку. Улыбка выходит похожей на оскал. Чонгук тихо кашлянул за его спиной. Тот едва заметно мотнул головой — сам знаю, держусь. Первым встаёт Западный посол. Он разворачивает портрет на роскошной золотой раме с такой торжественностью, будто показывает самого бога. — Его высочеству наследному принцу Чимину, — вещает он, — Западное королевство предлагает руку принцессы Женевьев. Двадцать один год. Образованна, благочестива, владеет арфой и пятью языками. Портрет являет взору девицу с белокурыми локонами, бледно-голубыми глазами и лицом, на котором застыло выражение праведного недовольства. Чимин молчит секунду. — Она похожа на мою тётку Агату, — выносит он вердикт. — Ту, которая морила голодом своих слуг. Западный посол теряет дар речи. — Ваше высочество, это... — Следующий, — обрывает король Артур. Южный посол, почуяв выгоду, выкатывается вперёд с портретом в тяжелой серебряной оправе. — Принцесса Изабелла! Девятнадцать лет. Славится своей красотой на всё Южное море. У неё — самые длинные ресницы в мире, талия как у осы, и она... — Она... — Чимин щурится на портрет, — она смотрит так, будто уже прикинула стоимость моих земель и приданого. Следующий. — Ваше высочество! — возмущается посол. — Я сказал — следующий, — рявкает Чимин. Король Артур смотрит на сына с опасным спокойствием, но не вмешивается. Северный посол молча подходит. Он не произносит пышных речей. Просто ставит на стол портрет в простой деревянной раме. — Принцесса Астрид Северная. Чимин наклоняется. С картины на него смотрит девочка. Лет тринадцати, не больше. Угловатые плечи, худые руки. Волосы — чёрные, как смола, прямые, падают на лицо. Глаза — такие же чёрные, огромные, испуганно-упрямые. Она кусает губу. Одета в какое-то серое платье, без украшений, без улыбки. Чимин застывает. — Это... — он поворачивается к отцу, — вы издеваетесь? Мне что, хотят подсунуть ребёнка? В зале пробегает нервный смешок. Король Артур хмурится. — Посол, объяснитесь. Северный посол — человек по имени Бьорн,— кланяется без подобострастия. — Ваше величество, это единственный портрет принцессы Астрид. Она... не любит позировать. Этот был написан пять лет назад, когда ей было тринадцать. — Пять лет назад? — переспрашивает Чимин. — Значит, сейчас ей? — Восемнадцать, ваше высочество. Почти восемнадцать. Принцесса Астрид находится на обучении в монастыре Каэр Морхен уже семь лет. Она изучает древние языки, медицину, историю и... боевые искусства, — последнее слово посол произносит с лёгким смущением. — Боевые искусства? — королева Элеанора поднимает бровь. — Монастырь Каэр Морхен славится своей академией фехтования и верховой езды. Принцесса... она предпочитает меч арфе. Чимин снова смотрит на портрет. Всматривается внимательнее. Девочка с чёрными глазами, сжавшая губы. Не принцесса, которая улыбается с портрета. Не девица, которая будет ждать принца, как спасения. Скорее — волчонок, загнанный в угол и готовый царапаться. — И где же она сейчас? — спрашивает Чимин тихо. — В монастыре. Она прибудет в замок через две недели, как и договаривались, — отвечает Бьорн. — Но предупреждаю, ваше высочество. Принцесса Астрид — не из тех, кто польщён вниманием. Она... — Она страшна как смерть? — не удерживается Чимин. — Она своенравна, — жёстко поправляет посол. — И, поверьте, она не станет бегать за вами, как другие. Тишина. Чонгук, стоящий за спиной принца, чуть наклоняется и шепчет так, чтобы слышал только Чимин: — Ваше высочество, мне кажется, или у вас появился шанс? — Заткнись, — шипит Чимин, но в его голосе нет настоящей злости. Он отодвигает портрет Северной принцессы, затем портрет Западной, затем Южной. Смотрит на них всех по очереди. — Блондинка — дура. Брюнетка — хищница. А эта... — он снова возвращается к чёрным глазам на портрете, — эта — ребёнок. — Ей восемнадцать, — повторяет король Артур. — Почти. Твой возраст, между прочим. — Отец, вы серьезно? Посмотрите на неё! Она выглядит так, будто убежит от меня в первую же ночь! — Может, это и к лучшему, — замечает королева Элеанора с лёгкой улыбкой.  — Я... — он мнётся, — я... возьму время подумать. — У тебя две недели, — напоминает король Артур. — И ни днём больше. А сейчас — все свободны. Послы раскланиваются. Западный и Южный уходят, перешёптываясь и бросая на Чимина обиженные взгляды. Северный посол Бьорн задерживается на секунду, смотрит на принца, потом на портрет, который так и остался лежать на столе. — Ваше высочество, — говорит он тихо, — вы не представляете, кого отвергаете. И уходит. Чимин остаётся сидеть за столом. Берёт портрет Северной принцессы в руки. Смотрит на девочку с чёрными волосами. — Чонгук, — зовёт он. — Иди сюда. Чонгук подходит, встаёт рядом, заглядывает через плечо принца. — Как думаешь, она и правда такая страшная? — Она не страшная, — отвечает Чонгук после паузы. — Она... другая. — Другая? — Посмотри в глаза. Это не глаза девочки. Это глаза человека, который выжил. Чимин молчит. Кладёт портрет обратно на стол, отворачивается. — Через две недели узнаем, — говорит он, и в его голосе странная смесь страха и любопытства. — Но если она окажется дурнушкой, я сбегу в тот самый монастырь. — Ваше высочество, — вздыхает Чонгук. — Вы драматичнее любой фрейлины. — Заткнись, шут. — Слушаюсь, ваше высочество. И они выходят из зала — двое, плечом к плечу, как всегда. Но между ними теперь висит невидимый портрет девушки с чёрными глазами, которой суждено перевернуть их жизнь. Эти две недели вошли в историю замка как «Малое безумие перед бурей». Шторы задергивали плотнее. Двери запирали на засовы, которых раньше никогда не было. Стража получила приказ: «Посторонним — ни звука, королевской семье — ничего не видеть». И двое самых завидных холостяков королевства будто чувствовали — последние дни свободы уходят сквозь пальцы, как песок в песочных часах. Каждую ночь где-то в замке звучал приглушенный смех, звон кубков, шепот. Каждое утро горничные находили в коридорах потерянные туфельки, кружевные платки и один раз — чей-то корсет, застрявший в люстре в библиотеке. — Ваше высочество, если так пойдёт дальше, к утру мы останемся без фрейлин, — лениво заметил Чонгук, откинувшись на груду подушек в малой гостиной. На нём была только рубаха, расстегнутая до пупка, и кружевная подвязка — уже не его и даже не понятно чья — болталась на запястье. Чимин сидел напротив, разливая вино. Камзол валялся на полу, поцелуй красовался на шее, а в волосах запуталась золотая нить. — Ш-ш-шут, — заплетающимся языком произнёс принц. — Ты не прав. Фрейлины — ресурс возобновляемый. Как... как дрова. — Дрова не визжат от восторга, когда их колют. За их спинами, на широком диване, две девушки — светловолосая Адель и рыжая Марго — поправляли платья и приглушённо хихикали. Они были пьяны, счастливы и совершенно не собирались уходить. — Ваше высочество, — мурлыкнула Адель, подползая к Чимину, — говорят, принцессы приезжают завтра. Вы будете по нам скучать? — Я буду скучать по тому, как вы умеете... — Чимин запнулся, поискал слово, — ...слушать. Да. Слушать. С закрытыми ртами. Марго прыснула. Чонгук закатил глаза. — Ваше высочество в ударе сегодня. — Я всегда в ударе, — отозвался Чимин, но улыбка его вдруг померкла. Он сделал глоток, помолчал, потом спросил уже тише: — Слушайте, девочки. А вы бы как сделали, чтобы какая-нибудь принцесса сама отказалась от замужества? Чтобы король не придрался? Адель и Марго переглянулись. Женский разум — штука опасная. — Напугать её, — предложила Марго, накручивая локон на палец. — Расскажите, что вы... ну... например, убиваете жён, которые вам не угодили. — Я не убиваю. — Она не знает. — Умно, — Чонгук кивнул, садясь прямее. — Но рискованно. Послы могут проверить. — Сделайте так, чтобы она сама влюбилась в другого, — мечтательно протянула Адель. — Привезите какого-нибудь красавчика-конюха... — О себе думаешь? — усмехнулся Чимин. — Нет. Не вариант. — А вы её просто напоите, — влезла Марго. — На приёме. До беспамятства. Чтобы она устроила скандал, разругалась с вами при всех... — И тогда вы скажете: «Ваше величество, посмотрите, что за жена мне уготована! Она пьяница!» — подхватил Чонгук. — А вы, милые, дьяволицы. Девушки синхронно улыбнулись ангельскими улыбками. Чимин задумался. Отставил кубок. Прошёлся по комнате — босиком, по ковру, распугивая пыль. — Нет. Всё не то. Король — старый лис. Он поймёт, если подстава. Нужно что-то... естественное. Чтобы они сами, добровольно, развернулись и уехали. — А если попросить Чонгука их соблазнить? — вдруг сказала Адель. Повисла тишина. — Я серьёзно! — воскликнула девушка, видя их лица. — Чонгук красивый, языкастый. Пусть приударит за каждой. А вы, ваше высочество, сделаете вид, что вас это глубоко ранит. Что вы оскорблены в лучших чувствах. «Как же так, моя невеста с моим же шутом!» — Адель картинно всплеснула руками. — И разрыв. Скандальный. С обоюдным согласием. Чонгук присвистнул. — Адель, ты — гений зла. Я тебя боюсь и уважаю. — Погодите, — Чимин поднял палец. — А если они не поведутся? Что если какой-нибудь принцессе наплевать на Чонгука? — Тогда подсыпьте ей слабительного в ужин, — философски заметила Марго. — Чтобы в самый ответственный момент... — она изобразила руками. — Это грязно, — поморщился Чимин. — Зато эффективно, — пожала плечами Марго. Чонгук расхохотался, запрокинув голову. Чимин не удержался и тоже засмеялся, а за ними и девушки. Смех был нервным, с истерическими нотками — потому что все они понимали: шутки шутками, а завтра приезжают настоящие принцессы. И одна из них, возможно, станет королевой. Когда фрейлины наконец ушли — под утро, пошатываясь на шпильках и обещая «придумать ещё что-нибудь гениальное», — Чимин и Чонгук остались вдвоём. Гостиная догорала потухшими свечами. За окнами серел рассвет. — Ну что, — сказал Чонгук, вытягиваясь на диване и кладя голову на колени принцу. Чимин автоматически запустил пальцы в его волосы. — У нас есть план? — У нас есть куча идиотских планов, — устало ответил принц. — И ни одного умного. — Как обычно. — Как обычно. Чонгук закрыл глаза. Чимин смотрел в потолок, туда, где за лепниной пряталась трещина в форме молнии. — Чонгук? — спросил он через минуту. — М-м? — А если среди них окажется... ну... та самая? Чонгук молчал так долго, что Чимин уже решил, что тот уснул. Но потом шут ответил — тихо, не открывая глаз: — Тогда вы женитесь, ваше высочество. А я... я буду улыбаться. Как и положено шуту. Больше они не говорили до утра. Только сопение, только редкое дыхание, только пальцы в чужих волосах. На рассвете в замке начали звонить колокола — принцессы прибывают через пять часов. Чимин и Чонгук встретили этот звон с красными глазами, похмельем и тяжелым чувством, что в их бесконечный праздник кто-то вот-вот ворвётся с парадного входа. И остановить это уже нельзя.