Безумие

Меня зовут Элизабет. То, что вы сейчас прочитаете — пожалуй, моя исповедь. Потому что я согрешила. Я влюбилась так слепо и так безрассудно, что забыла, кто я такая. Забыла, как дышать. И как жить дальше. Кажется, эта история будет долгой, так что приготовьтесь. Начну с самого начала — с того дня, который расколол мою жизнь на «до» и «после». Десять лет назад. Мы с отцом ехали на школьную линейку — как тысячи других детей с родителями в то утро. Точно, мама… Где же была мама? Все просто - в больнице. Она боролась с раком, который подступил к ней так неожиданно и так жестоко. Только представьте: пройти через долгие годы трудностей с зачатием, наконец-то забеременеть, перенести тяжелую беременность и пережить еще более тяжелые роды… А когда, казалось бы, черная полоса наконец осталась позади — заболеть раком. Я очень хорошо помню тот день. Для меня тогда это была самая долгожданная дата за последние два года — первый класс! Мой переход во взрослую, школьную жизнь. Это была моя новая ступень «взрослости», которую я так ждала. Мы должны были сразу после линейки поехать к маме, чтобы показать ей меня — уже не малышку, а настоящую первоклассницу. Папа говорил, что скоро у нее будет операция, а после мы вместе поедем в отпуск. Впервые за долгое время — все вместе, без больничных стен. Я так сильно в это верила. И вот мы едем в машине. Я смотрела в окно, считая прохожих и деревья. Папа улыбался мне в зеркало заднего вида, и в тот момент мне казалось, что всё будет хорошо. Но в тот день мы так и не доехали. Ни до школы. Ни до мамы. Мы отъехали от дома и ещё минут пять плутали по дворам и узким улочкам. Школа находилась далеко, но это было временно — родители уже купили квартиру рядом с ней, и там вовсю шёл ремонт. Потому мы пока и оставались в старом доме. Наконец мы выехали на большую дорогу. Машин было так много, что они казались одним сплошным потоком, и все неслись непривычно быстро. И тогда у папы зазвонил телефон. Он снял трубку, и в тот же миг я заметила, как его руки задрожали — стали будто слабее, словно он вдруг постарел на десять лет. Именно в это мгновение машина на встречной полосе резко вильнула и вылетела прямо на нас. Удар пришёлся на папину сторону. Он каким-то чудом успел инстинктивно прикрыть меня собой. Мне почти не досталось — весь удар он принял на себя. Позже я узнала, что в том звонке ему сообщили: мамина операция прошла неудачно. Она умерла. И в тот самый день, которого я ждала так долго, за несколько минут я лишилась всего. Я потеряла сознание. Очнулась уже в больнице. Подробностей о травмах не помню — кажется, сотрясение и перелом правой ноги, но диагнозы стёрлись из памяти. Зато я отчётливо запомнила то чувство, с которым «проснулась»: дикая, пульсирующая боль в голове, такая острая и яростная, что слёзы сами потекли по щекам. Рядом никого не было. В палате — только я и тишина. Потери памяти, к счастью или к сожалению, не случилось — хотя, наверное, было бы легче забыть то утро целиком. Я попыталась сползти с кровати, чтобы пойти искать хоть кого-то. Может быть, в коридоре меня ждал папа… Но я увидела капельницу и замерла — боялась даже шевельнуться. Тогда я решила позвать на помощь, но только набрала воздух в грудь, как дверь открылась, и вошёл врач. В следующие дни и недели мне никто ничего не говорил. Я знала только одно: мои родные в другой больнице. Вместе. Это слово меня тогда успокаивало — ведь значит, они друг у друга есть. Меня держали в больнице как можно дольше. До сих пор не до конца понимаю зачем. Возможно, чтобы отсрочить тот момент, когда меня отвезут в детский дом. Чтобы не рушить детскую психику сразу, а дать мне хотя бы немного окрепнуть физически. Сейчас я понимаю, что ко мне постоянно приходили психологи, сотрудники опеки, какие-то другие люди в строгих костюмах — но тогда я не придавала этому значения. Самое нелепое и горькое — о смерти мамы и папы я узнала из новостей по радио. Прошло около двух-трёх месяцев. Меня уже выписали, и сотрудники опеки везли меня в детский дом. Мне тогда сказали, что это лагерь, и я наивно поверила. И вот в машине, по радио, диктор ровным голосом рассказывал ту самую историю: про аварию, про погибших родителей, про то, как девочку долго прятали в больнице, и про то, что сегодня её наконец доставляют в детский дом. Я сидела и слушала эту историю, не сразу поняв, что речь обо мне. Казалось бы, что можно рассказать нового про аварию и смерть спустя три месяца? Но по радио прозвучала деталь, от которой у меня похолодело внутри: человека, влетевшего в нас, признали виновным. Он оказался важной шишкой, к тому же пьяным. Он тоже погиб в той аварии. Но дело моей семьи вдруг стало громким — слишком громким для обычной трагедии. Видимо, из-за статуса того человека. СМИ мусолили историю неделями, и я оказалась в центре внимания, сама того не желая. Я не поверила тому, что услышала по радио. Я повернулась к женщине из опеки, сидевшей рядом, и забросала её вопросами. Помню, как она посмотрела на меня, и на её глазах выступили слёзы. Тогда я подумала — от стыда, что я узнала всё вот так, из эфира. Но ни на один мой вопрос она так и не ответила. Позже я уже сама все разузнала. Дальше — туман. Первую неделю в детском доме я почти не помню. Друзей не заводила, разговаривала мало, всё время была в каком-то трансе. Я могла сидеть на кровати часами, глядя в одну точку, и не замечать, как пролетает день. Не буду рассказывать, как мне было больно и плохо — это займёт слишком много времени и вряд ли будет полезно. Скажу только, что это чувство пустоты осталось со мной надолго. Но, как ни странно, в детском доме я задержалась недолго. Примерно через полгода нашлась семья, которая захотела меня взять. Обычная корейская семья — До Ун и Ха Ныль. Они услышали мою историю, долго раздумывали, потянут ли второго ребёнка, а потом начали собирать документы. Мне они тогда показались идеальными — наверное, потому что слишком напоминали моих собственных родителей. И я стала жить у них. Меня водили в школу, но не в ту, которую когда-то выбрали родители. Новый дом, новая школа, новый район, новые лица и семья. Всё было чужим. Долгое время я не могла принять их тепла. Любая ласка, любой заботливый жест отзывались во мне болью и стыдом. Болью — потому что на их месте могли быть мама и папа, мои мама и папа - самые родные и любимые. А стыдом — потому что До Ун и Ха Ныль отдавали мне всю душу, а я в ответ только пряталась в своей комнате и избегала их. Они оплатили похороны моим родителям. Настоящие похороны. После смерти тела моих родителей некуда было деть — родственников не осталось, и их кремировали, оставив прах где-то в архивных хранилищах. Кимы, узнав об этом, решили поступить по-человечески. На похоронах никого не было, только До Ун, Ха Ныль и я. Мы стояли втроём, и я впервые за долгое время позволила себе заплакать. Лишь спустя несколько месяцев я узнала, что у меня есть старший брат - Ким Тэхен. Он учился в Америке, и родители навещали его только на летних каникулах. Я видела только его детские фотографии — пухлощёкий милый мальчик с тёмными глазами, который, слава богу, не имел ко мне никакого отношения. До шестнадцати лет я ни разу не видела его вживую. Родители каждый год звали меня в Америку на каникулы, но я отказывалась. До двенадцати лет они оставляли меня с няней, а потом уже одну. Мне было спокойнее одной. Так я привыкла пока закрывалась от няни и по возможности от всех людей, кто не был мне близок. Но в шестнадцать лет — а если точнее, год назад — всё перевернулось. Он вернулся.