Моя Фаворитка

Грехи сближают – в Сеуле у многих найдутся общие. Притягают и пороки, преступления, аттракционы, призванные размыть границы между криминальным логовом и обыденностью. Даже не сказать, что в нескольких сотнях метров перепродают чужие почки или кого-то убивают. Лисоль кружится безумным волчком под вереницей неоновых пятен, нагревает спиной стальную палку, обхватывает шест и забирается наверх, откидываясь корпусом назад, будто пытаясь вытряхнуть из души весь этот чёртов город. Искрящаяся, яркая: сиреневые губы, стрелки-молнии в уголках глаз, короткое платье без рукавов цвета открытого космоса. Представляет себя балериной в шкатулке, вырезанной из золота шарнирной куклой – такой, которую так рьяно хочет уничтожить Гым Сон Джэ. Дураку понятно, что она не сверчок. Тело блестит астрологической картой, каблуки цокают о платформу. Ни на чём не сосредоточенный взгляд направлен в бесконечность, разбиваясь о зеркальные потолки. Тонированные гофрированной бумагой косы растрепались и походили на рождественскую ёлку. Она вычерчивает каждое движение, но не спешит раздеваться, выжидая, пока светодиодный пол не покроется купюрами полностью. Прожекторы тухнут, улыбка слетает с лица, словно стёртая тряпкой, и она быстро соскакивает с шеста, даже не поворачивая головы. Его здесь нет. А она закончила ровно в шесть. Кан вытирает взмокший лоб тыльной стороной ладони, мимоходом стягивает с голени портупею. Пластично вывешивается через перила, хватает халат с манекена, и рассыпается на мириады астероидных осколков. Миран встречает её у бара и ставит на стойку высокие стаканы. Лисоль смотрит на подругу и целует её дважды в щёки так беззаботно, будто последние двадцать минут не существовали. — Помнишь того торчка, который мне обещал яхту? — Лисс подносит к губам тонкую соломинку, запрыгивая на высокий стул, — А на деле яхта оказалась ведром на дизеле и с дырой в потолке. — Зато с открытым видом, — хохочет школьница, едва не расплескивая остатки коктейля «Дайкири», — У тебя талант находить отвратных альфонсов. Столько лохов попустила до нуля. «Ага, расскажешь тоже» – старшая верила, что Миран слишком «святая», чтобы понимать, как устроена эта грязь. И никогда не предаст просто потому, что не умеет дышать этим ядовитым воздухом. Сон Джэ бы умер от безвкусного новодела местных девиц. Ненавидел фальшь, которая даже не пыталась быть красивой. Лисоль знала: он ценил её не за яркость, а за то, что под ним бился живой нерв, в то время как будучи завсегдатаем у бара, он видел только конвейер из пластика и обрубков цветных проводов. Они все пестрят красками и совершенно несочетающимися между собой арсеналами: серые ветровки и длинные сарафаны, кислые яблоки, клубничная жвачка за щекой и одноразовые стаканы с колой. — А у тебя – динамить всех подряд, — парирует Кан, — Я, конечно, понимаю: духовные практики, целибат, но хоть один-то был? У Миран начинают зудеть руки. Со рта осыпается острая крошка невысказанных слов. ​«Да, Лисс. Один был. Тот самый, который выжигает в твоей спине дыру взглядом. Тот, чьи засосы ты тайком стираешь с шеи, пока я стираю слёзы со своих тетрадок. Довольна?» Точнее, позволяла ему использовать себя как перевалочный пункт, пока он, затаив дыхание, пялится на задницу подруги. Сон Джэ не любил драмы, особенно на рабочем месте. Когда Миран подошла к нему в подсобке, вся такая правильная и с надеждой в глазах, которую он за версту чуял, – у него внутри всё окончательно зачерствело. ​— Мы ведь... ну, после тех выходных, ты даже не звонил, — она попыталась коснуться его плеча, но тот просто сделал шаг в сторону, проверяя шнуровку на кроссовках. ​Он выпрямился, медленно выдохнул дым и посмотрел на неё так, будто она была кеглей, которую забыли убрать с гладкой дорожки. ​— «Мы», Мир? — он щёлкнул пальцем по стакану, расплёскивая кофе на её пальцы, — Ты классная девчонка, правда. И помощница на экзаменах из тебя – золото. Но давай ты не будешь путать разовый заезд с началом большой любви. ​— Но ты же говорил... — прошептала она, стараясь улыбаться так, чтобы это не выглядело как мольба. ​— Мало ли что я говорю, когда мне хорошо, — отрезал он, застёгивая ветровку, — Короче, закрой рот и не путай берега. ​Он снисходительно похлопал её по щеке, как приблудную собаку, которую подкормили один раз, а она решила остаться навсегда. ​— Забудь, а то лицо потечёт. Это не сексуально. ​Он развернулся и ушёл, даже не обернувшись на звук её всхлипа. Для него это было просто закрытой вкладкой в браузере, а для неё – девятым кругом ада, который она теперь послушно прятала за улыбкой. Ей хочется выплюнуть обиду прямо в стакан со светлым ромом, разбить иллюзию честной женской дружбы и вывалить всё: и про его руки, про то, как он в бреду шепчет не её имя, и про то, что её одноклассник из параллели сейчас, скорее всего, выжидает у чёрного входа с отпечатком помады на щеке. Лисоль опирается на кассовый аппарат и играется ногтем с металлической пивной крышкой – нетривиальное действие подстрекает коллегу в уме разложить всё по категориям: молчание – золото, болтовня – бриллиант. Нутро, обострённое веществами до предела, начало улавливать фальшь. Миран суетливо протирала и без того чистый фужер, и эта её внезапная послушность выглядела тошнотворно. Лисоль доверяла ей свою тайну, свою работу, свою уязвимость, а теперь видела перед собой не опору, а побитую собаку, которая боится поднять глаза. Ей стало противно от мысли, что её «тихая гавань» может оказаться таким же сточным рвом, как и всё остальное в этом порочном месте. — Если ты решила поиграть в моралистку, то лучше иди домой, — Кан придвинулась ближе, алкогольное омбре ударило в лицо, — Здесь нет места праведницам. Здесь либо едят, либо смотрят, как едят другие. Определяйся со своей ролью, пока я не сделала это за тебя. «Такая же наглухо отбитая, как он. Его так кроет, что руку из штанов вынимает, дабы сигарету прикурить. Дай ему уже то, что он хочет, пока сам себя не извёл». ​Она знала, что Сон Джэ выкинул её из своей жизни ради Барби, и этот позор зависти жёг её изнутри. Но смотреть на Лисоль – такую сильную, одурманенную и такую слепую в своём доверии, смотрящую на неё своими подведёнными ярким фиолетом веками, – было для неё высшей мерой наказания. — Мои практики слишком скучные для твоих мемуаров, — под пристальным взглядом она окончательно теряется и чувствует, как плывёт пространство, — Я предпочитаю тех, кто вообще ничего не обещает. — Забываешь истину: эскортницы – самые суровые существа в этом проклятом мире, — Ли скрывает болезненную грусть и оглядывает зал, — Всё это дерьмо. Все они. Их обожание заканчивается, когда перестаёшь быть удобной, — она потянулась к портсигару, сделанному на заказ, выудила оттуда пару штук, слишком выбивающихся из её разноцветного стиля. Миран узнала их мгновенно. Это сигареты Сон Джэ. Забродившая вишня. Тот самый вкус, который он сухо оставлял на её губах перед тем, как выставить за дверь. У неё заныли кончики пальцев, которыми она ещё вчера собирала такие же бычки в пепельницах боулинг-клуба, втихую расставленных по углам. Она покорно вычищала их, прятала в карман и утилизировала, лишь бы босс не орал за курение в неположенном месте. Берегла репутацию, затирая следы его присутствия, а теперь они красовались в руках Лисоль, как трофеи. Миран спрятала лицо в ободке стакана по самый нос, борясь с накрывающей истерикой. — Влюбишься в смазливого козла, он тобой покрутит, навесит сказок... — несмотря на грубый выпад под количеством выпитого, Кан держит спину прямо, и кошачьим движением, накрывает ладонью макушку подруги, — Пока на деле будет поёбывать на стороне свою бывшую. «Боже, умоляю, замолчи, Лисоль. Ничего не говори. Не смотри так, будто догадалась» – ей хочется признаться, что один такой принц уже выпил из неё все соки, но она лишь послушно кивает наставнице, прячась за маской прилежной ученицы. — Будь для каждого единственной, но пусть у тебя будет целая коллекция сутенёров-таксистов, — продолжает она свой беспощадный инструктаж по древней профессии, — Это безопаснее, чем верить одному подонку, который врёт о своём доходе. — Чтоб меня потом нашли в реке Чхонгечхон – вывернутую и едва живую? — голос Миран срывается, она отчаянно пытается увести разговор в сторону горькой шутки, но выходит плохо. — Когда-то это должно случиться, — кивает, сжимая стакан, — И это не худшая часть. «Откуда в тебе столько желчи, что ты так дрожишь, милая?» – пронеслось в голове у Лисоль. — Худшая часть... — в глазах школьницы горит лихорадочный блеск, — Это то, что мы слишком часто верим, будто обязаны заслужить любовь. Если он из-за тебя готов грызть стены, значит, в этом есть какой-то смысл. Может, пора уже перестать ломать комедию и просто взять то, что дают? Миран говорит это почти в губы Лисоль, и её слова – это личная исповедь перед той, кто её неосознанно уничтожил. Идеальный тандем. ​— А ты не приз. Ты не награда. И ты не вещь, чтобы тебя выбирали. А целая вселенная. Без них. Ты сильная, красивая, умная и не обязана никому доказывать, что ты лучше... той, другой. Лисоль смотрит на неё долгим, нечитаемым взглядом, а затем радушно смеётся, разбивая её циничную добродушность очередными фокусами. ​— Ты напилась, радость моя. Школьницам не положено. Меня уволят, если ты здесь начнёшь буянить. ​Она убирает руку с головы Миран, заправив прядь за ухо, и та чувствует, как на этом месте мгновенно становится холодно. Изнанка шоу-бизнеса оказалась слишком похожа на обратную сторону её собственной жизни, неизбежно разрушающую всё вокруг. — Ну и пусть! Давай напьёмся! — она перекрывает даже эквалайзер у диджейской стойки, — Забудем на пару часов обо всей хрени, которую сверхурочно навешивает Бэк Джин. Они чокаются с таким остервенением, что капли ликёра разлетаются по одежде. Выпивают половину барного меню, ставят телефоны на беззвучный. — Да пошло оно, — Лисс кокетливо переминается с ноги на ногу, — Пора на танцпол. В опустевшем зале музыка отдаёт вибрацией в теле, не даёт и шанса друг друга перекричать и заставляет грудную клетку ходить ходуном. Лисоль, подмигнув бармену, на выдохе тушит напомаженными губами с неоновой полоской посередине стопку B-52, закидывает слоистый шот залпом. Забравшись на стойку, демонстрирует бесконечные ноги в блестящих колготках в сетку, и хватает девушку за руку, утягивая в эпицентр лазерных вспышек. Они кружатся, размахивают под бит волосами, вваливаются в объятия друг друга, когда трек стихает, тяжело дыша прямо в объектив старой мыльницы, запечатлевшей момент: выстрел хлопушки, искренний смех и ощущение, что они обе снова просто девчонки, а не винтики в чьей-то жестокой игре. Смех разносится по танцполу, попадая в паузу между песнями заказанного плейлиста. Девушки сползают по стене, увлекая за собой искусственный лисий хвост, пачку презервативов и забытый элемент БДСМ-костюма. Разваливаются прямо на ярком покрытии подиума, усыпанном бахромой и воздушными шариками. Световые импульсы напольных голографических плит синхронизировались с частью шоу, фантастическими кадрами оживляя полное погружение в эйфорию. Миран кладёт голову на плечо подруги, по-детски доверчиво и тактильно, как умеет только с самыми близкими. И в этот момент она готова отдать всё, чтобы этот вечер никогда не заканчивался, а её секрет так и остался лежать на дне стакана со льдом, затушенный раскрасневшейся феей. Светомузыка в зале всё ещё пульсирует, но для юной девушки она превращается в неразличимый шум, затихающий под весом одного-единственного взгляда. Сон Джэ стоит в тени колонны с неоновыми вишнями, и его неподвижность кажется Миран более угрожающей, чем любой истошный крик. Лисоль, заметив, как подруга буквально каменеет, лишь расплывается в торжествующей улыбке. ​— А вот и наш главный кобель, — устало шепчет Кан, — Лёгок на помине. ​Миран не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто вошёл в зал. Она чувствует его присутствие кожей. Тот же холод и та же невыносимая уверенность, с которой Сон Джэ привык забирать то, что ему не принадлежит. Но всё-таки оборачивается. Танцовщица замечает, как побледнела девушка, как вжалась в её руку, пытаясь стать невидимой, и в голове Кан, помимо беспокойства о количестве ею выпитого, проносится мгновенная догадка о разбитых сердцах. ​— Так вот о ком ты так складно пела, подруга, — едва слышно произносит Ли, в её помутневших радужках мелькает тень сочувствия. ​Она медленно поднимается, поправляя короткое платье текучим, гипнотическим движением. ​— Смотри и учись, — бросает она через оголённое плечо, — Сейчас покажу тебе, как нужно дрессировать щенков. Но Сон Джэ не даёт ей шанса начать игру по её правилам среди вырвиглазного андеграунда. Очки опущены, тело расслаблено, и только скользящий по шее нервный перекат сухожилий выдаёт его состояние. Он смотрит на неё в упор. Внутри гудит едва заметное волнение, как перед ударом шаровой молнии. — Я закончила работу, что за фокусы? — тихо отвечает она, пытаясь удержать дистанцию. — Со мной не закончила. Он хватает девушку за запястье, не дожидаясь ответа, и, сопровождаемый раздражённым пыхтением Миран, тащит её за бордовые шторы. Лисоль волочется по грязному линолеуму с нечитаемым граффити, сжимает зубы, руки дрожат от сдерживаемого приступа агрессии. Она чувствует, как его пальцы сильнее сжимают кожу, но он филигранно контролирует силу, и это самообладание усиливало эмоциональное напряжение. Девушка бегло бросает сочувственный взгляд на выжигающие сетчатку люминесцентные трубки. Между намокших ресниц читается: «Видишь? Я же говорила – они все козлы». Она уходит. С ним. И она вознамерена покорить его силой, превращая своё поражение в триумфальное шествие. Миран медленно поднимает маленький фотоаппарат, затерявшийся в конфетти. На экране всплывает их последнее общее фото. Яркое, спонтанное, фальшивое. Она нажимает кнопку «удалить», и вспышка в её глазах окончательно гаснет.