Моя Фаворитка

У любого города всегда есть второе лицо. А Сеул прячет свои пороки под неоновой лентой и разливает кровь по шёлковым простыням. Здесь белыми вспышками вспарываются грехи и показываются острые зубы. И кажется, что если остаться здесь чуть дольше и позволить этому сладкому яду просочиться глубже под кожу, то можно забыть, кем ты был до этой роковой ночи, и уже не вспомнить, зачем пытался быть кем-то другим. Потому что этого места нет на карте. Оно не значится ни в одном реестре, не светится в навигаторах и не оставляет адреса в памяти. Сюда безвозвратно проваливаются, как в разрыв между кадрами города, где официальная жизнь перестаёт иметь значение и растворяется без следа. Здесь имена теряют вес, а лица – гарантию на счастливое завтра. И всё, что остаётся, это неосторожные слова на публику, под которыми исчезают договорённости, обещания и попытки вернуться обратно.

***

Ночь туманной пеленой застелила город, открывая настежь двери в мир разврата и похоти. В гримёрке клуба «VOID» на краю высокого стула сидела девушка, застёгивая на щиколотке уже затёртые от частых выступлений стрипы. Облившись бриолином и парфюмом, они все отправлялись в вечное паломничество. Ничто в этом мире не получается свободно, кроме воздуха и лунного сияния – всё остальное должны выкупать кровью, слезами, иногда вздохами, но чаще всего – деньгами. Глядя на своё отражение в зеркале, Лисоль вдавила кончик ментоловой капсулы Sobranie Cocktail в край стола и надела карнавальную маску с павлиньим пером, что является обязательным элементом для каждого, кто переступал порог. Это была концепция клуба, придуманная для сохранения статуса «инкогнито» всех резидентов. Дверь приоткрыл менеджер: — Твой выход через две минуты. Поправив кружевное бельё и сбросив с плеч пеньюар, она вышла в холл и размеренным шагом направилась к сцене. Ли работала здесь уже год. И, если честно, не по своей воле. Отец погиб, оставив её один на один с огромными долгами и кредитами перед хозяином заведения. Теперь Лисоль отдавала На Бэк Джину всё, что зарабатывала: внимание богатых клиентов и их сынков, приходящих за иллюзией власти и удовольствия. Залог, замаскированный под куклу. Она поднялась к сцене, где за стеклянным ограждением на пилонах выступали артистки в костюмах из фольги. Рейв окутывается неоновыми оттенками на платьях, превращая их в падающие кометы и наполняя пространство кислотой; многоцветные каникалоны ниспадают на лица, скрытые за серебристыми масками. Девушки призывно сплетают ноги на металле, демонстрируют сплит языка и облизывают губы с напылением мелких блёсток в цвет дискошара. Они похожи на кибер-кукол, оказавшихся в совершенно неподходящем для них месте. Как ни странно, Лисоль чувствовала себя частью этого сна. Первые звуки музыки, и она, закинув руку на поцарапанный металл, начинала своё шоу, поднимаясь выше, как анаконда под флейту. Сегодня её номером, обещающим бешеную выручку, был Cabaret Heels Performance. Плавно двигаясь и исполняя самые сложные трюки, она проходится сверкающим взглядом по публике, останавливаясь на одном парне, который в течение трёх месяцев не пропускал ни одного выступления. Она практически сразу узнавала его из сотни лиц попросту по одной причине. Он всегда смотрел в её глаза, прожигая своими, цветом как пережареные кофейные зёрна, даже через резьбу маски. Всегда один и тот же. Отработав своё законное время, под аплодисменты и свисты противных ей людей, она уходит обратно в гримёрку, скрывая слёзы под софитами. Зеркала в массивных рамах испещрены разводами, будто кто-то яростно пытался стереть собственное отражение. Лампочки по бокам тускло мерцают, искажая черты лиц. В углу на стуле лежит розовая шубка: искусственный мех облез и слипся, словно в нём застряли грехи этого места. На захламленном столе валяются кисточки, обкусанные карандаши для глаз, разбитые палетки теней, лаки для волос с блёстками. Среди этого барахла кто-то оставил смятые купюры, блеск для губ и телефон с треснутым экраном. Из-под стола тянет чем-то сладковато-протухшим – может, недопитым каркаде, может, гниющим апельсином. Девушки не замечают её появления: одна крадётся к зеркалу и проводит по губам помадой цвета фуксия, другая сидит, закинув ноги на стол, и срывает одну из туфель, массируя стопу. Ещё одна, искаженная дешёвыми уколами красоты, развалилась на диване, играя с подвеской в виде бабочки на тонкой шее. Люминесцентный свет скользит по её лицу, выхватывая впалые щёки с обилием стразов и круги под глазами. — Детка, ты как из склепа, — хрипло говорит танцовщица, дорисовывая стрелки, и цокает проколотым языком, — Надо тебе кислорода в кровь, а то ещё на сцене подохнешь. — Отвали, Союн, — девушка на диване вяло отмахивается, прикрывая глаза дуохромными тенями, и задумчиво вертит в руках пилочку для ногтей. — Дерьмовое место, дерьмовая работа, дерьмовые люди... — устало отвечает Кан, срывая с себя кожаный ошейник. Накинув на полуголое тело лакированный плащ, она не спеша подходит к такси через аварийный ход, вдыхая прохладный ночной воздух с режущим ветром, развивающим влажные волосы. Острые каблуки глухо стучат по пыльному асфальту. «Как же уже тошнит от этого запаха» – это была ещё одна неповторимая изюминка заведения, которая впитывалась в одежду, волосы, и, кажется, даже кожу. Ваниль и чёрная смородина. На пороге её квартиры стояли огромные корзины с чёрными орхидеями, которые под светом фонарей казались охваченными пламенем. Подношения от клиентов в смокингах, которые считают, что её можно купить, если повышать ставку. Слева доживали позавчерашние багровые магнолии, истончавшие аромат сумеречного холода и были аккуратно завёрнуты в серую газету с портретами моделей. «За незабываемый вторник. Вернись, мне скучно. К.» – гласила карточка, пришпиленная к увядающему стеблю. «Твоё молчание стоит дороже, чем этот сад. Жду ответа. Ч.» – короткая строчка на дорогом картоне проваливалась в беспамятство под аккомпанемент удушливого цветочного запаха. Она не забирает ни одного цветка и переступает через хрустящие упаковки, бросает вещи в прихожей и мгновенно засыпает, не дойдя до кровати. Ей казалось, что если она не заснёт сейчас, то эти цветы прорастут сквозь дверь и окончательно задушат её своей бесполезной роскошью.

***

Перед рассветом этот город всегда делает вид, что умеет быть другим. К тому времени, как солнце взойдёт, он медленно выдыхает шум, стряхивает с улиц пепел, тяжесть ночных сделок, чужих обещаний и невысказанных угроз. С первыми лучами солнца стёкла высоток перестают быть зеркалом соблазна и стирают отпечатки кровавых ладоней. В воздухе появляется запах свежего хлеба и дождя, как будто ночь никогда не существовала. Как будто всё, что происходило после темноты, не имело права оставаться в памяти. Сходив в душ, чтобы взбодриться, она покидает апартаменты, которые ей бесплатно предоставил Союз. Дойдя до пункта назначения, шагает к огромному зданию на самой оживлённой улице района Мёндон. Перед входом встречает Миран, старшеклассница из школы Канхак, работающая здесь на полторы ставки. Миловидная девочка, стриженная под химэкат, всегда делала самый вкусный хваджон и имела пристрастие укутываться в домашний плед, расшитый цветным мулине. — Доброе утро, Лисс. — Привет, — коротко ответила Кан, — Бэк Джин просил зайти? — Да. И, кстати, он сегодня какой-то нервный. Тебе бы поторопиться. «А когда он не нервный?» – она чуть дёрнула уголком губ. Боулинг-клуб сиял среди нескончаемого трафика. Внутри уже кипела работа. В кабинете её встретил сосредоточенный начальник. Одинокий стул в круге холодного света резко сделал её центром внимания, в то время как Бэк Джин намеренно оставался в тени. Она как на ладони, а её визави покрыт мраком. Яркая лампа вызывала ощущение дезориентированности каждый раз, когда она врастала ногами в бетон. — Доброе утро, — сказала девушка, слегка поклонившись, — Звали? — Это что? Лисоль не сразу поняла и развела руками. — Рабочая одежда. — Ты пришла сюда работать или продолжать играть в сцену? — он отложил папку. — Я всегда выгляжу одинаково, — она чуть наклонила голову, как будто не уловила претензию. — В этом и проблема, — перебил он резко, сдвинув настольную лампу, — Ты не в клубе сейчас, — понизил голос, — Или я каждый раз должен объяснять? Проводка на секунду моргнула, визуально искажая проницательный взгляд ещё больше, превращая лисий прищур в пренебрежительный оскал. Обсидиановые крошки в затянутых тьмой зрачках перечеркивали напрочь попытки заглянуть в его мысли. — С этого момента ты выглядишь так, как нужно мне, а не тебе, — продолжил он напоминать о её положении, скрещивая пальцы, — Переоденься... — и коротко махнул рукой в сторону её силуэта, вернувшись к записям. Позже она вышла уже в строгом платье, идеально подчёркивающим фигуру. Стёрла вульгарный макияж и собрала волосы. Всё в ней даже так выглядело слишком безупречно для человека, который живёт на износ. — Уже лучше, — но звучало это не как одобрение, — Сегодня приедет Чхве Чан Хи, — добавил он, отходя к узкому подобию окна, — И он не в настроении. — Когда он в нём был? — Он не один, — тот намеренно игнорировал её вопросы, — И это не обычный визит. — Проверка? — Перераспределение. Смотрят, кого можно оставить, — слово повисло в воздухе, — Ты будешь молчать, пока к тебе не обратятся. Не импровизируешь. Не смотришь лишнего. Не привлекаешь внимания. — Поняла, босс. — И ещё... — он наконец повернулся к ней, поправив накрахмаленный воротник безупречно белой водолазки, — Если что-то пойдёт не так, я не буду тебя вытаскивать. Лисоль кивнула. Этого было достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. С утра до вечера ожидание давило на персонал. Никто не знал, кто он и как выглядит. И вот дверь открылась. В помещение, где царит военная дисциплина, вошёл мужчина, появляющийся здесь тогда, когда дела начинают выходить из строя. Человек, которому не нужно представляться дважды. Противоположность хаотичному драйву уличного бандита. — Ты заставляешь меня ждать, — сказал спокойно генеральный директор, плавно поворачивает кисть. Выглаженный манжет рубашки скользнул вверх, обнажая платиновый корпус наручных часов. Едва слышное тиканье механики в воцарившейся тишине показалось грохотом молота, забивающего гвозди в крышку гроба чьей-то карьеры. — Были приготовления... — Бэк Джин уверенно сделал шаг вперёд. — Меня не интересуют твои приготовления, — перебил, даже не повышая голос, — Меня интересует результат. А его я пока не вижу. Бэк Джин уже говорил какие-то формальности, привычный набор фраз. Лисоль слушала вполуха и представилась, протянув руку: — Кан Лисоль, — сказала она, чуть склонив голову, — Операционный менеджер. — Набираешь людей по внешнему виду? — Нет, господин Чхве, — Бэк напрягся. Это был первый раз, когда его власть растворялась в чужом превосходстве. — Тогда объясни, почему они выглядят так, будто ты путаешь бизнес с развлечением, — спросил Чан Хи, поправляя узел галстука, — Эмоции – это лишние расходы. Лисоль медленно опустила руку. Но взгляд на долю секунды сместился на сопровождающего. И этого оказалось достаточно. Глаза встречаются, а дымка горькой ванили тонким шлейфом бьёт в нос. Обладатель тёмных глаз смотрел прямо в душу, давая понять, кем является их владелец. Ровно так же, как смотрел все эти три месяца. Сон Джэ не двинулся и не вмешался. Даже не сделал вид, что его это касается. Лишь чуть склонил голову вбок, будто что-то для себя подтвердил. На секунду теряя самообладание, девушка выдёргивает руку и отворачивается, тем самым оправдывая догадки парня на её счёт. Он поворачивается к смирно стоящим хулиганам в уличной одежде и, вытягивая из головорезов самого высокого, уходит, не оглянувшись.

***

На улице уже светало. Сон Джэ, облокотившись о шершавую, покрытую граффити стену, достаёт из кармана олимпийки помятую пачку и зажигалку. Красный Винстон отдаёт горечью по горлу так же резко, как он бьёт по лицу. Тёплое освещение боулинг-клуба разрезал сумерки, отражаясь в маслянистых лужах ядовитыми всплесками бензина. Это место существовало в двух реальностях: сверху гремели радужные шары и раздавался беззаботный смех, а внизу, в бетонном чреве подвала, воздух застывал в ожидании очередного акта насилия. — Расскажи мне про неё, — произносит, выпуская дым первой затяжки в сторону мигающей вывески. Ему нужен быстрый приток никотина, чтобы соображать в четыре утра. — Почему именно тебе? — Дон Ха хрипло засмеялся, и этот смех, пропитанный гарью и дешёвым пивом, эхом отразился от стен, — Я уж думал, ты о моей судьбушке будешь спрашивать. Сон Джэ лишь холодно глянул на него сквозь стёкла очков, ожидая ответа на поставленный вопрос. Его взгляд, лишённый эмоций, действовал лучше любого допроса. — Живёт одна. Предков нет. Пашет как проклятая, — Дон Ха сплюнул на асфальт, — Нихера в ней особенного нет. Она, вроде как, бабки лопатой приносит, поэтому Бэк Джин её так держит. — Ты даже фамилию её, баран, спросить не удосужился? — тот щурится и тушит окурок, вминая фильтр в бетон. — Да Кан она, Кан Лисоль, — Пэк выуживает из кармана грязную зубочистку, принявшись ковырять в зубах, — У неё вроде как ещё какая-то подработка есть, но девка немая, хрен что вытянешь. Чего ты до неё докопался? Закадрить, что ли, решил? — Кан, значит... — медленно проговорил фамилию, смешивая с привкусом смолы во рту, намертво въевшейся в язык после бессонной ночи. Хрен его поймешь, всерьёз он сейчас задумался или просто забавляется. Фамилия – обычный уличный штамп, в Сеуле с такой в каждой сточной канаве по трое сидит. Совпадение, сто процентов. Мало ли в городе отбитых нищебродов с такой фамилией. Никаких далекоидущих выводов Гым делать не стал, списав всё на внутренние тёрки конторы, но галочку в памяти на всякий случай поставил. Задумавшись, Дон Ха хотел ответить, но подслушавший разговор До Сон Мок сплюнул под ноги, вытер рот засаленным рукавом мастерки и выдал заключительную фразу: — Я, конечно, не уверен, но у меня есть одно предположение... — подошёл ближе, перенося вес тела на одну ногу, припав в типичную позу «на стреме», — От неё пахнет точь-в-точь как в одном клубе нашего города. Я только там встречал этот запах. Говорят, он эксклюзивный. ​— Слышь, Джэ, — Дон Ха понизил голос до хриплого шёпота и коротким жестом поправил кепку, нахлобучив её по самый нос, — Если решишь копнуть под неё, помни: такие девки просто так в подвалах не сидят. ​— Иди к остальным, дебил, — бросил Сон Джэ, вминая в лужу окурок носком кроссовка, и разворачиваясь в сторону входа, — И в следующий раз, когда захочешь поделиться «предположениями», сначала убедись, что твоя собственная шея достаточно крепкая для таких разговоров.

***

Лисоль стояла перед треснувшим зеркалом в туалете клуба, пытаясь привести себя в порядок. Синий свет ламп делал кожу похожей на фарфор, а не до конца смытые блёстки на щеках сверкали, как битое стекло. Руки дрожали, когда она судорожно сжала хладные края раковины. «Он не мог меня узнать. Да ни за что.» ​Но ощущение тревоги уже не отпускало, затягивая удавку. Оно впитывалось вместе с запахом ягодной кислоты и сигаретного пепла, проникающим сквозь щели. Она посмотрела на своё отражение: размазанный по губам матовый след от вишнёвого сока казался настоящей кровью. Где-то наверху с грохотом упала последняя кегля, и этот звук показался ей ударом гильотины. Она направилась к подсобке – крошечному помещению, забитому коробками и старым инвентарём, где она надеялась спрятаться. Кан толкнула дверь, но внутри не было спасения. Он был там. Сквозь сырой воздух, пахнущий воском для дорожек боулинга, шагнул ближе, и точёное лицо оказалось прямо перед носом. Ему даже не нужно было прятаться под перьями в «VOID»; в этом маскараде он был единственным, кто не играл роль. Пока остальные нацепляли серебро, чтобы на одну ночь стать безликим анонимом, он просто продолжал носить свою настоящую маску, что давно вросла в скулы вместе с уличной гарью, сухим табаком и ледяным безразличием ко всему живому. Он наклонился к стеклу на двери, и из его рта вырвалось облако пара. Осело на холодном стекле мутной, влажной пеленой, на мгновение размывая умиротворённое лицо. Несколько коротких движений – и на стекле проступил смайлик. Две полосы вместо глаз и простая, наивная дуга рта. ​Этот инфантильный рисунок смотрелся на запотевшей поверхности как извращённая издёвка. Контраст между нелепой «рожицей» и его настоящим оскалом, проглядывающим сквозь прозрачные штрихи, вызывал подсознательную тошноту и никак не располагал к дружелюбию. Тонкая волна нарисованной улыбки идеально повторяла изгиб его собственных губ, превращая детский набросок в метку садиста. — Посмотри на меня, — прозвучал тихий голос возле уха. Аксиома, от которой некуда было бежать. Он развернул её к себе, одной рукой схватив за лицо, впившись тонкими пальцами в подбородок, заставляя голову подняться. Линзы, в которых отражались сине-фиолетовые блики от дорожек для боулинга, превратились в два холодных зеркала, в которых виднелось её испуганное лицо. — Те самые глаза... Глаза, которые он только что нарисовал на запотевшем стекле. И прежде чем она успела вдохнуть, чтобы ответить, он поцеловал её. Властно и слишком уверенно. Но меж приоткрытых губ не было соблазна, только покорение. Горечь кофе и никотина против приторно-сладкой, химической эссенции слабого алкоголя, расставленного на полках 7-Eleven. Ладонь отозвалась желанием дать хлёсткую пощёчину. Сделать всё, чтобы он, наконец, замолк. Уловив его выражение лица в виде наглой ухмылки и явное удовольствие от её заминки, Кан поняла: он умело и намеренно провоцирует. Когда он наконец отстранился, его очки, съехавшие на переносицу, контрастировали с аморальностью его поступка. В глазах, утопающих в ультрамариновом свете, не было и следа раскаяния. Вместо этого в них горел азарт, отражая удовлетворение от содеянной шалости. — Не думай, что сможешь сбежать, птичка, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом эвкалиптовой жвачки. Обещание, скреплённое невинным смайликом на стекле, равносильное электронному браслету о невыезде. И в этот момент тяжёлая дверь комнаты со скрипом распахнулась. Свет из коридора ворвался в темноту. — Лисоль, ты... — голос Миран оборвался, когда она увидела их. Она стояла в дверях с побледневшим лицом, переводя ошарашенный взгляд с коллеги на парня и обратно. — Стучать не учили? — холодно бросил Гым, не отпуская Лисс взглядом и скрывая внутреннего хищника за фасадом напускного безразличия. Сотрудница отступила, опустив взгляд, и тень страха мелькнула на её лице. Она покинула проход так же стремительно, как и появилась, закрывая железную дверь, вновь погружая их в своеобразное укрытие. — Что ты себе позволяешь? — тихо спросила Лисоль. На языке осталось терпкое послевкусие, слегка горчащее гранатом. Гым воспринял интонацию в свойственной ему манере – как захотел. «Запретный плод» был сорван. — Я зашёл лишь поздороваться, — он чуть склоняет голову и закусывает губы, словно этот вопрос его искренне веселит, — Пока хватит. Темперамент Сон Джэ граничил с восприимчивостью: он напирал, при этом хорошо считывал ответные жесты. Но теперь оба знали, что обратного пути больше нет. Кто-то сорвётся и обязательно перейдёт черту.