Моя Фаворитка

У Сон Джэ много пороков. Целая гора, гребанный Халласан Нагромождение червивых базальтовых глыб, под которыми заживо погребена любая надежда на искупление. Запах крови, смешанный с металлическим привкусом ржавой арматуры. Следы кофейной органики на стенках гранёной пепельницы. Паяльная канифоль, перемазанная на латунных дужках антибликовых линз. Игровой клуб и разлитая кола без сахара на подсвеченной клавиатуре. Утром он, морщась от боли в разбитых костяшках, снова залил в американо Чёрный «Космополитен», ровно настолько, чтобы почувствовать стекающие капли конденсата по разбитым пальцам, смешиваясь с дорожной пылью. Теперь на языке тянется терпкость клюквенного сока – дурная привычка, от которой он даже не пытается избавиться. Мигающие трубки под потолком флуоресцируют мертвенно-синим неоном; он сочится сквозь зазубрины жалюзи, ломается на мониторах, на которых среди заставок игр можно заметить едва уловимые, микроскопические царапинки – свидетельства его беспокойных ночей, проведённых в прокуренных вертепах. Из-за высоких автоматов обзор сужается до пределов одного стола и игрового кресла. В воздухе витает стойкий запах табака и черничного гляссе. На столе хаос: клавиатура с кастомными кейкапами, недопитый энергетик, в котором плавает замороженная долька лайма и окурок, пара зажигалок, никогда не срабатывающих с первого раза. И чеки. Десятки чеков из конбини на Хондэ-Стрит – свидетельства его бессмысленного дрейфа по ночному городу. Никакого солнца. Ритмичный стрекот механических свитчей «Cherry MX Blue» перекрывает даже гул кондиционера. Кастомные спиральные кабели тянутся по столам. Микрофоны на пантографах облеплены стикерами и логотипами корейских киберспортивных команд. Системники с открытыми боковыми панелями переливаются ядовито-малиновым. Сквозь закаленное стекло видно, как на радиаторах оседает пыль, перемешанная с глицериновым налётом. Выпускники не отрываются от мониторов, в помещении стоит шум ритмичных звуков клавиш и виртуальной перестрелки. — Чёртов идиот, если ещё раз забайтишь меня под вышку и не прожмёшь ульту, я тебе этот монитор на голову надену, — голос Сон Джэ звучит глухо, когда он протирает воротником красного пиджака линзы, перехватывающие свет рабочего стола. ​— Да ладно тебе, Сон, там был стопроцентный ганг! — парень из школы Сокнам за соседним компом судорожно дёргает мышкой, пытаясь выбить крошки чипсов из-под корпуса, — Просто у меня пинг скаканул, клянусь! ​— Пиздец... — Сон Джэ саркастично усмехается, не глядя схватывает с коврика зажигалку, — У тебя мозг лагает с самого рождения, ебанат. Вот почему я не хожу в рейды с биомусором. Внезапно парень справа вскакивает, едва не вырывая из разъёма штекер наушников, амбушюры которых уже стёрлись в труху, обнажая поролон, и торопливо срывается с места. Звук падающей банки кокосового Рэд Булла разносится по всему залу, голубая жижа медленно течёт под коврик. ​— Мониторьте лобби до некст катки! — вопит он, расстёгивая на ходу ширинку и едва не сбивает стул, — Если ливнём – нас забанят на неделю! Держите слот, я сейчас обоссусь и вернусь! — Задроты, — выдыхает Гым, надевает наушники и вводит в чат: "멈춰. 미드 저 식물인간 새끼 지리기 일보직전임. 한 번만 더 던지면 현실에서 밴 시킨다." Когда тиммейт вернулся в игру, на матрице висел таймер возрождения – долгие шестьдесят секунд позора под чавканье лапшой. ​— Сука, горилла, дай ему первый скилл, блять, и нажми на третий! Первый скилл и третий! Просто нажми две кнопки, животное! Тот в панике начал долбить по клавиатуре и затянулся арбузной одноразкой, выпустив густое облако дыма. — Да пошёл ты! Сам ни хера не... — договорить он не успел. Сон Джэ намертво вцепился в затылок парня, грубо сминая пальцами сальные волосы, и с глухим стуком приложил его лицом прямо об угол клавиатуры и край стола. Звук получился сочным. Пластик хрустнул, а по залу разнёсся короткий всхлип. Из разбитого носа на клавиши капнула густая капля, пачкая кнопки «Q», «W» и «E». Гым наклонился к самому уху сокомандника, так что воротник красного пиджака коснулся припухшей щеки. — Не скули, — на губах расцвёл оскал, зрачки казались бездонными, — Там хоть первый жми, хоть десятый – если рождён быть крипом, то им и сдохнешь, — и резко отпустил его, брезгливо вытирая руку о чужое плечо. Парень остался лежать на столе, размазывая кровь по клавиатуре, а Гым с иронией разглядывал, как на соседнем экране персонаж бесславно дохнет под вражеской вышкой из-за того, что тот перепутал кнопки, или просто не успел прожать. ​— Да он просто... бля, ливай, мы в цирке, — сокурсник бессильно роняет голову на клавиатуру, из-за чего в общем чате катки пропечатывается отчаянное: «ыавфыввввввввввввввв». — Пошли курить. У этой падали ебало треснуло. Будет задницей команды вбивать, — Гым с лязгом отодвинул кресло и поднялся, выуживая пачку. Они вышли на лестничную клетку, где неон из зала сменялся моргающим светом уличных фонарей. Сон Джэ достал последнюю сигарету и чиркнул спичкой. Огонёк на мгновение выхватил его спокойное лицо. ​— В следующий раз забань ему доступ, — бросил знакомый, протерев картридж с жидкостью о край футболки, — Это будет лучший сейв за всю твою карьеру.

***

Механический звук раскладывает чужую жизнь перед глазами короткими кадрами. Гым бросает женский дневник на стол, смотрит на него сверху вниз, словно пытается оценить вес слов, что спрятаны под бархатной обложкой архива саморазрушения. Затем снова перелистывает страницы с круглыми следами от винных бокалов, между которыми лежат полароидные снимки. На них лица закрашены красным перманентным маркером и просмолены пеплом. Между листов выпадают засушенные лепестки мёртвых роз и номера телефонов, которые она никогда не наберёт. Каллиграфический почерк исключительно чёрной гелевой ручкой с сильным наклоном влево, вечно мажет, оставляя на рёбрах ладони липкие следы. Иногда она переходит на мягкий карандаш, который оставляет графитовую пыль на пальцах, делая записи похожими на каял под её глазами. Местами размашестые буквы напоминали тупые лезвия, словно она писала в лихорадке. Записи о работе, короткие фразы, выдернутые из разговоров в курилке. Лонг-айленд, клиенты, дешёвая наркота... Нашёлся даже размер бюстгальтера. Он не уверен, что именно её. Грязный мир, в котором Лисоль отчаянно хотелось остаться чистой. Порок, замаскированный под изысканность. Четырнадцатое февраля. Мне снова задержали зарплату. Осталось тысяча, блядь, вон, как будто этого хватит, чтобы стереть раздевающие взгляды с кожи. Но я не жалуюсь. Девятое марта. Я люблю чизкейки со смородиной и флэт-уайт. Ненавижу утро, зато ночь – моё время. В детстве хотела быть актрисой, но жизнь решила, что выступать я буду на другой сцене. Двадцать шестое апреля. Сегодня я не выходила из комнаты. Просто лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной кто-то трахается. Кстати, я пока держусь. Уже три недели без этого дерьма. Не знаю, сколько ещё выдержу. Одиннадцатое мая. Сегодня клиент попросил, чтобы я называла его другим именем. Такое бывает. Они приходят, становятся кем-то, кем никогда не будут в реальной жизни. Я иногда тоже хочу быть кем-то другим. Тридцать первое августа. Он совсем другой. Не такой, как все остальные. Я не знаю почему. Просто чувствую, что хочу его. Себе. Пятое ноября. Кажется, я больше не хочу танцевать для других. Только для него. Сон Джэ резко захлопнул тетрадь и не сразу понял, что именно в этой строке его дёрнуло. Он пришёл сюда за другим: за сухими фактами, за грязью, которую можно было бы упаковать в папку, разложить по полочкам и забыть. Компромат всегда выглядит проще, когда его ожидаешь, и в особенности, когда его создаёшь. Это было ясно с самого начала. В его мире люди делятся на полезных и бесполезных, и в этом всегда есть хоть какая-то ясность. Но она переставала работать, оставляя его в слепой зоне, где вместо чужих грехов он вдруг разглядел собственные. Третьего обычно не бывает. Но он нашёл записи про себя. И это было хуже любой информации, которую можно было бы использовать. Он развернул уголок, проверяя, не ошибся ли в первом впечатлении, не додумал лишнего, мог ли где-то ошибиться в интерпретации. Привычка не доверять даже очевидному, пока не проверишь дважды. Девятнадцатое ноября. Если кто-то когда-­нибудь прочитает этот дневник – не верьте тому, что здесь написано. Звук удара отскакивает от зеркал и гаснет, но из головы почему-то не уходит. Он сидит ещё секунду, потом откидывается назад, как будто это может вернуть привычную дистанцию между ним и тем, что он только что увидел. Значит, вот как. Провела. Осталось только оседающее ощущение, что его не просто допустили к чужим записям, позволив безнаказанно рыться в грязном белье. ​Ему позволили их найти. Скормили эту искренность, как приманку, точно зная, в какой момент он сорвётся с цепи.   Третье октября. Я снова танцевала только для него. Двигалась, как если бы никто не смотрел. Но он смотрел. И этого было достаточно. Шестое октября. Сегодня шла домой одна, и мне показалось, что за мной следят. Может, я схожу с ума.   Восемнадцатое октября. Я видела его вчера, но мне кажется, что этого мало. Я хочу быть с ним. Всегда. Всегда... Он шумно выдыхает носом. — Конечно ты так и напишешь, — его голос сочится ядом пополам с горьким восхищением, — Ремарка для единственного зрителя. Браво, Лисс. Сон Джэ открывает последнюю исписанную страницу. Несколько секунд смотрит, не читая. Потом тянется к столу и находит подводку для глаз. Тонкий чёрный стилус, забытый кем-то. Неважно, чья она. Сейчас это просто инструмент для того, чтобы осквернить её фальшивый алтарь. И именно поэтому проводит жирную линию. Клеймо на границе чужого поля. Он задумчиво задерживает руку на секунду дольше, потом всё-таки пишет факт, сформулированный так, будто это уже произошло: «Интересно, что ты сделаешь, если однажды я всё-таки не посмотрю в сторону твоей сцены.» Это был блеф. Он знал, что посмотрит. Теперь он не просто свидетель её саморазрушения. Он его главный соавтор. Он разглаживает обложку ладонью и чуть усмехается сам себе, закрывая дневник так умиротворённо, как будто ничего не трогал, и вместо препарирования больных откровений просто мимоходом разгадывал кроссворд. Но руку убирает не сразу, впитывая тактильную отдачу от каждого штриха, прежде чем оставить финальный росчерк своего присутствия в её выдуманном мире. Пара случайных встреч, улыбки, прикосновение в салоне машины к внутренней части бедра, обтянутого кружевными чулками. Он закуривает, выдыхает в потолок с мерцающими стразами, наблюдает, как дым сплетается с отблесками светофоров. Снег с дождём, метро, раздавленные ягоды смородины на дне бокала, которые окрашивают напиток в цвет венозной крови, ночи вместо дней, наркота в гримёрке – стандартный маршрут для представительниц этой профессии. Но потом что-то меняется. Тени за спиной, сбивчивые фразы, запретные тайны и коммерция. Они всегда были рядом: красивые, удобные, услужливые девочки-конфетки, женщины-острый-взгляд и ещё сотня таких людей, которых он описывает несколькими словами и возводит в определённый ранг. Любовница на ночь, подружка на вечер, хорошая знакомая, стеснительная одноклассница. Они смеялись, где нужно, плакали тогда, когда выгодно, исчезали, когда кончалось его внимание. Мысль о На Бэк Джине проскальзывает быстро, словно кто-то провёл ногтями по позвоночнику. Гым думает о нём нехотя и с долей пренебрежения. Жестокое и непредсказуемое существо, которому парень когда-то пытался навязать свои правила. Он сильнее сжимает зажигалку, чувствуя, как металл греется в пальцах; шумно выдыхает, напрягаясь всем телом, и через несколько секунд из-под стола показывается Миран. Тонкая школьная рубашка обтягивает грудь и талию, на шее мерцает золотая цепочка, которую он шутливо предлагал заложить в ломбард, чтобы прикупить новый скин в игре. Сон Джэ рефлекторно мажет взглядом по декольте девушки, застёгивая ширинку, пока она протирает сухой салфеткой опухшие губы. Он протянул руку, коснулся её подбородка, заставляя поднять голову, но в его глазах не было ни капли страсти. — Свободна, — бросил он, отпуская её. Секретарша, ассистентка, подручная – ему трижды плевать. Это была высшая точка его цинизма. Все они одинаковые. От блестящих девчонок с подносами до тех, кто когда-то мечтал сделать его жизнь чем-то большим.

***

На Бэк Джин проводит ладонью по лицу, стирая тень мысли, и тут же, без стука и предупреждения, в кабинет входит заместитель. Красный бомбер, медленный шаг, один глаз прищурен и смотрит в самое нутро. Некоторым гостям не нужно разрешение войти. Они и так знают, что дверь для них всегда открыта. — Ты опоздал, — сухо говорит босс, не отрывая взгляда от графиков. — Ты рано освободился, — Гым усаживается на кожаный диван, не снимая куртку. Дождевые капли мочат обивку, — Интересное чтиво? — По утрам говорят, что у нас растёт доход, а по вечерам улицы в крови. Грязновато работаешь, — Джин брезгливо указал на сливовый отпечаток на его подбородке, — Ты бы хоть умылся, прежде ко мне заходить. Смотрю, Кан сменила тон помады? — Чего ты так озабочен этой витринной куклой? — смотрит в сторону, не удержав ухмылки, — Бабла немало приносит? — Налоги, сам понимаешь, — тот ставит пустую чашку на железный стол, прямо поверх чьего-то контракта, — Сразу видно, что ты вместо отчётов её грим по углам собирал. ​— Ты чё, реально думаешь, я на её рожу повёлся? Оставь это малолеткам, — каждое оскорбление, брошенное в лицо Бэк Джину, было попыткой убедить самого себя, — Красивая обёртка, в которую мы завернём то дерьмо, что не должно всплыть. Я из этой шкуры выжму всё до последней капли: и связи, и бабки, и имидж. ​Он прикуривает, пуская дым в низкий потолок, и криво скалится. «Обёртка, значит?» – мысль полоснула по переферии сознания, оставляя за собой едкий привкус лжи. Если Лисоль – лишь расходник в юбке, то почему у него пальцы сводит от желания содрать этот глянец вместе с кожей? Почему он готов перегрызть глотку любому, кто посмотрит на этот «имидж» дольше трёх секунд? ​На самом деле он помнил, как пахнет её шея, когда она забывает про свою «звёздную» броню. Он помнил строки, которые врезались в его память покруче любого складного ножа. Конечно, он бессовестно лгал. Она – его личный ад в подарочной упаковке, и он костьми ляжет, но не позволит никому другому прикоснуться. Она будет танцевать на его сцене. Даже если ему придётся сломать ей крылья, чтобы никуда не улетела. И если это одержимость, то он готов сгореть в ней дотла, лишь бы она продолжала танцевать в свете софитов. Только для него. ​— Так что забудь про заботу. А если эта кукла решит, что у неё голос прорезался... — он смеётся, гася окурок прямо в остатки кофе из автомата, — Я напомню, кто оплачивает её завтраки и затыкает ей рот. — Можешь не докладывать, — На кривится, — Ты сюда припёрся о бабах тереть? Кончай этот порожняк, Гым. Если у тебя на неё встал – иди и решай вопрос в спальне, а не в моём кабинете. Свободен. Бэк Джин медленно откладывает ручку и морщит нос от духов, насквозь пропитавших чужую куртку за версту. Воздух в кабинете становится удушливым, как перед грозой. Он поднимает глаза, и в них нет ничего, кроме ледяного пренебрежения. — А кто сказал, что спальня – это не кабинет? — Гым поднялся, поправил куртку и бросил через плечо уже у двери: — Бумаги занесу, когда у неё ноги дрожать перестанут. Бывай. Он подмигивает боссу, не закрывает дверь, и выходит лёгкой походкой хищника, который только что легализовал свою одержимость под видом производственной необходимости.

***

Сон Джэ миновал стеклянную дверь, не глядя кивнул заспанному кассиру в униформе и направился к стеллажам с лапшой быстрого приготовления. Пока стакан наполнялся кипятком из автомата, он достаёт из кармана телефон. Синий матовый чехол с потёртыми следами игровых баталей был забит до отказа хаотичными игровыми наклейками: пиксельные сердечки теснились рядом с прорезями кнопок, а красный логотип «BOSS FIGHT» перекрывал мелкие надписи «HP +100» и «HIGH SCORE». В центре красовался наглый белый кот-демонёнок с хищной улыбкой. Гым ткнул большим пальцем в треснувший экран, запуская вызов по памяти, и перевёл на громкую связь. Парень, который как раз отрабатывал трёхочковые, и за пару купюр и автограф на баскетбольном мяче мог достать подноготную любого человека в Сеуле, ответил сразу. Да что там, во всей стране. Даже на Севере. — Есть дело, — прижав телефон к уху, он потянулся за упаковкой кимбапа с тунцом и дёрнул за хвостик, вскрывая её, — Нужно перерыть скелеты в шкафу по Кан Лисоль. На той стороне оборвался звук удара мяча о щит. Послышался скрип кроссовок и шуршание сетки кольца – парень, видимо, поймал мяч со съёма. — Брат, она же под Бэк Джином ходит, — информатор выдавал факты без лишних эмоций, обозначая границы опасности, — Её личное дело в архиве Союза. Туда ходу нет. — Мне поебать на архив, — он зацепил палочками острую лапшу и с шумом втянул, игнорируя то, что бульон обжигал рот, — Мне нужно то, чего там нет. Школа, приводы в полицию, старые привязанности, косяки. Всё, за что её можно взять за жабры. И начни с её гребаной семьи. ​«Ты что-то прячешь от меня, принцесса» Внутри всё мгновенно перестроилось, сузившись до одной-единственной точки на стекле с дождевыми каплями, прорисовывая в отражении ломаный изгиб её глаз, сотворённых из световых бликов, и оборки юбки, исчезающей в глубине улицы. Он заставит её саму приползти и выдать всё. До единого вздоха.