Something unto memory

             — Брат, я не уверен... давай не будем?       — Все нормально, не бойся. Это будет очень прикольно, обещаю. К тому же... Я же с тобой, помнишь?       Комната погружена в ночной мрак. Никого нет, никто их не слышит — только луна, сияющая за окном, подглядывает за двумя неспящими мальчишками.       Рин стоит на полу босиком, в руках держит тазик с водой. Саэ склонился рядом на корточках и чертит что-то на полу. Его ноги тоже босы, лодыжки наполовину видны из-под закрученных наверх штанин. Деревянный пол морозит им пятки, в темноте кажется, что по коже вверх ползет лед и она вот-вот навечно прилипнет к полу, что ноги оторвутся потом только с ним вместе.       Руки Рина немного подрагивают. Мальчик встряхивает плечами и неуверенно смотрит на брата – тот трет меж пальцев кусочек мела, закончив рисунок. Линии на полу видно еле-еле и только потому, что они белые. Белые линии мела искривляются в закорючки, сцепляются оборванными крючками, а затем съедают концы друг друга. Плоские линии напоминают толстую змею, которую они однажды видели в зоопарке. Та змея проглотила собственный хвост и медленно умирала, засыхая под палящим солнцем. Сотруднику зоопарка пришлось смазать ей рот антисептиком, чтобы она сама себя выплюнула: змею затошнило, и наружу показался блестящий ядовитой слюной кончик хвоста.       Чем дольше Рин смотрит на линии, тем сильнее ему становится не по себе. Его брат тем временем встает, потирая руки, отряхивая с них мел, мелкие его крупинки летят на пол. Саэ ставит руки в бок, строго оглядывает нарисованное произведение, как художник свой первый и последний шедевр, и, убедившись в безошибочности рисунка, довольно улыбается, хватая книжку с тумбочки.       Саэ садится на пол, скрещивая ножки по поперек, и хлопает по полу, приглашая брата присесть рядом.       Рин не знает, куда ему деть тазик, потому садится с ним, ставя себе между ног. Теперь пол ощущается еще холоднее, а ночь — еще темнее. В приоткрытое окно задувает ветер, а мальчик дергается, когда тонкие летние занавески подлетают вверх.       Вся эта затея ему совсем не нравится. Он бы давно включил здесь большой свет вместе с маленьким светильником да забрался бы под защиту одеяла. Но брат светится искренним интересом и радостью, так что Рин сглатывает дрожащее чувство в горле вниз, дабы не портить ему энтузиазм.       Брат зажигает свечи, в комнате появляется 9 ярких желтеньких точек. В нос залетает горький запах жженого парафина. Свет освещает рисунок на полу, ставший теперь отчётливым, как свежие капли крови на упавшем с утра снегу.       Рин невольно жмется к брату, который улыбается в предвкушении все шире. Что же на него нашло? Будто вселился кто-то.       Кажется, что глаза брата светятся. Хотя они не светятся на самом деле, ему всего лишь кажется. Разыгравшаяся фантазия. Правда, Рин не очень пока понимает это слово, даже выговорить сложно. Столько букв "фан-та-зи-я". Но он уверен, что это именно она.       Саэ, прочитав несколько раз страницу, захлопывает книгу. От резкого хлопка Рин рядышком вздрагивает, вырванный из мыслей, и вода в тазике вздрагивает вместе с ним, облизывая темной волной пластиковую стенку.       — Готов? — брат потирает ладони. Через секунду в них оказывается что-то тонкое, почти незаметное в тусклом свете свечей.       — Саэ...может, не стоит? — мямлит Рин, смотря на блеснувший кончик иглы.       Но брат его не слышит. Игла уклонно надвигается на палец — тык! на подушечке появляется маленькая красная капелька.       Мальчик впивается в нее во все глаза.       Это кровь... Он видел ее раньше, когда сдирал коленки, а еще мама позавчера порезалась, когда чистила ему яблоко. От воспоминаний коленку скребет фантомная боль. Рин морщится, потирая неприятное ощущение пальцем.       Но зачем? Зачем брат сам делает себе больно?       — Братик...       — Тшшшшшш, — Саэ рукой с иголкой прикладывает палец к своим губам, заостренный кончик почти попадает ему в веко.       Он забирает тазик себе, резким движением вырывая его из застывших рук, и опускает руку в воду.       Вода тут же всплескивает, внутри вьется красный узор, как акварель, растворяясь розоватой краской. Тазик заполняется этим странноватым цветом, оттеняемый желтым светом. Он кажется болезненным. А вот кто: брат или оттенок воды — Рин не знает.       Тут Саэ поднимается, поднимает над собой таз, и, широко улыбаясь, провозглашает что-то неразборчивое и –       Рин ожидает, что брат перевернет таз вверх дном и выльет все на пол, но тот только плескает немного воды на рисунок.       Свечи колышутся. Рин взвизгивает, зажмуривается, схлопывая руки на лице, боясь увидеть что-то такое, что призывал брат, зажимая уши.       Но ничего не происходит. Свечи как горели, так и горят; по полу разливается вода, смазывая меловой рисунок, но ничего более. Рин приоткрывает один глаз, смотря на эту картину, которая теперь кажется ему, несмотря на всю любовь к брату, глупой. Становится даже как-то обидно.       — Так, я не понял, — Саэ ставит руки в бок, — И что?       Его брови хмурятся. Мальчик начинает листать книжку, не понимая, как же так, он же делал все по инструкции. Он смотрит вверх-вниз: книжка, рисунок, книжка, рисунок, но в итоге откладывает в сторону, откинув с лица волосы.       — Только время потратили..., — раздраженно цокает он языком.       Рин же облегченно вздыхает. Правда.... Саэ выглядит таким расстроенным, будто эта затея с "призывом" того, так и непонятно кого, была единственным возможным развлечением среди бесконечной ежедневной скуки.       — Саэ, — подползя к нему, он дотрагивается до рукава брата, — ну, может, в следующий раз получится...       Брат отмахивается он него, вздыхая, но потом быстро приходит в себя: на лице появляется легкая улыбка, он притягивает младшего братика поближе и теребит за волосы.       — Хотя знаешь, так даже лучше. А то ты бы испугался, а мне тебя успокаивать бя пришлось.       — Ничего бы я не испугался! — Рин сбрасывает руку с волос, дуя щеки.       — Пффф, ладно-ладно, да, чупакабра под кроватью страшнее.       — Саэ!       — Все, молчу-молчу! - Саэ прижимает брата крепко к своей груди, от чего мелочь начинает активно протестовать и вырываться.       Они катаются так по полу, испачкавшие футболки в грязной от пыли воде, в которой же потухли сбитые их "борьбой" свечи. Рин намочил себе края штанин, а теперь стучит маленьким кулачком брату по плечу. Только когда Саэ смеется, подняв руки: "Сдаюсь, Ринчик, сдаюсь!" — мальчик успокаивается и, стерев рукавом попавшую на лицо воду, усаживается рядом на пятую точку, бормоча:       — Фигня это твоя штука.       Саэ поднимается из положения битого-лежачего на полу, садится рядышком, укладывает подбородок брату на макушку, смотря на свое неудавшееся, смывшееся творение.       — Да, фигня. И как я вообще поверил тому придурку.       — Какому придурку?       — Да так..., - Саэ перебирает брату волосы, сам будто успокоившийся от того, что ничего не произошло, — идиот один в школе.       — Какой из?       Они оба смеются. У Саэ в средней школе в классе все идиоты, естественно, кроме него самого. Вот бы Рин мог ходить с ним вместе в один класс, они бы там устроили...       — Ладно, давай убираться, — Саэ встает и торопит брата сделать то же самое, начать разгребать бардак, который они тут устроили.       — Нуу Саээээ, — младший с отчаянием смотрит на масштаб их проблем, заранее понимая, сколько времени они на это потратят.       — Рин, надо убраться. А то нам прилетит.       Мальчик хочет спросить: " Как в тот раз?", но молча кусает себя за язык, начиная искать тряпку по чердаку. Саэ тогда сильно наругали. Очень сильно. Брат никогда не говорил насколько, но не мог тогда лежать пару дней на спине почему-то. Рин до сих пор понять не мог, зачем же он тогда соврал за него, и о чем же таком они с родителями потом разговаривали.       Они отыскивают ведро и швабру. Отставляют одну догорающую свечку на столе, а другие топят в собранной воде.       — Саэ, а что эти рисунки вообще значат, — спрашивает Рин, отжимая тряпку.       Брат жмет плечами.       — Понятия не имею.       Рин переводит взгляд на книжку. Та лежит тоже на столе, поблескивая корешком, сделанным типо из настоящей кожи. А Саэ, хоть улыбается, все еще выглядит немного расстроенным.       — Знаешь..., — Рин смотрит на него украдкой, — а давай попробуем еще раз? Завтра после уроков?       — Пфт, зачем? Понятно же, что оно не работает.       — Ну вдруг заработает?       — Ага, конечно.       — Да. Вдруг ты просто это... мазила.       — Мазила? Ты хоть знаешь, что это значит?       Младший Итоши беззаботно жмет плечами, держа грязную тряпку в руке.        — Что ты все размазываешь?       Саэ пробивает на легкий смех       — Тц. Дурачок, — говорит он, в очередной раз потрепав брата за волосы.       И они снова начинают шуточную словесную баталию.       — Ладно, хорошо, уговорил. У тебя уроков меньше, так что свечки ты искать будешь, — Саэ показательно закатывает глаза, но видно, что плечи хихикают, на самом деле он сам в глубине души рад, что брат согласился на эту "авантюру" еще раз.       А Рин не против разок в магазин сбегать.       — Хорошо, — лыбится он во все выпавшие молочные зубы, поднимая ведро с пола, — но тогда мне всю пачку чипсов.       Он подходит к брату, протягивая руку, чтобы помочь подняться, хотя брат ведь выше и сильнее, будто они на переговорах больших дядь достигли соглашения по крупной сделке о сотрудничестве.       Саэ фыркает, закатывая глаза, но руку младшего принимает.       — Тц. Мелкий т-       Его голос резко обрывается. Лицо Саэ бледнеет, но в слабом свете свечи это плохо видно. Глаза застывают на какой-то точке за Рином, которую он спиной увидеть не может, от чего недоуменно смотрит на вдруг замолчавшего брата.       — Саэ, ты чего...?       — Знаешь, Рин, я думаю... давай лучше не будем, ладно? — тихо произносит старший брат почти одними губами.       — Не будем что? Делать эту штуку?       — Да... Да, делать эту штуку.       Тут брат отмирает, будто выходя из транса, вскакивает и быстро собирает весь мусор. — Давай пойдем быстрее. Родители скоро приедут, — бросает ему Саэ, сгребая в руки ведро, швабру и тряпки.       Больше на чердаке они не говорят друг другу ни слова. Рин, следуя за братом, утаскивает за собой по лестнице второе ведро, спешно спускаясь вниз, но, прикрывая дверь, оборачивается, смотря на место, куда смотрел до этого Саэ.       И там нет ничего такого. То же окно, с теми же шторами, они даже не забыли прикрыть его. Что же тогда...?       — Рин, ты идешь? — голос брата звал уже из кладовки, где держали обычно все принадлежности для мытья полов.       — Да, сейчас! — кричит он в ответ.       Он сбегает с лестницы, не так и не поняв, почему же брат резко решил не делать призыв.       Может, он просто о чем-то другом подумал или показалось ему.       Рин-то ничего странного не почувствовал. Совсем ничего

***

             Итоши открыл глаза.       Он лежал на подушке поверх покрывала, в верхней одежде., оставшейся грязной после прогулки под дождем. Тело за ночь пропотело, казавшееся теперь запертым в духовой печи, а он был в ней сгнившей непропечённой уткой, из которой вытекали, словно гной, белыми пузырями вскипевшие химикаты. Вся кожа чесалась, требовала, чтобы ее освободили от этой муки. Но даже если попытаться почесаться, все будет бес толку станет только хуже, и зуд распространится по всем конечностям.       Этот сон ему не снился давно. Воспоминания спустя годы перемешались — он уже не помнил, Саэ ли придумал вызывать духов, или он сам, или кто-то другой это предложил, а Рин просто забыл, кто именно. Были ли там свечи или фонарики, были ли линии кривыми или прямыми под выверенные линейкой 90 градусов, нарисовали ли их белым мелом, или мел был красный или вообще это был уголь, Рин всего этого уже не помнил. Единственное он помнил точно: брат с тех пор больше никогда не поднимал тему призраков и призывов и всякий раз прерывал его, стоило ему вдохновиться на что-нибудь такое, огрызаясь, что это все бесполезные глупости.       Откуда-то по телу распространялась боль. Ноющая, размытая, исходящая из одной точки, но не сказать сразу из какой именно. Эта боль усыпляла, убаюкивала разморенное туманом слабости тело заснуть обратно, но в то же время не давало заснуть нормально. Рин попытался повернуться на бок, а эта маленькая точка боли, оказывается, распространялась и по всей спине.       Он понял, что болит у него рука.       В разгибе локтя торчала пластиковая "бабочка", прицепленная к стенду с пустой капельницей пластикой трубкой. Верхушка катетера торчала из-под белых бинтов, испачканных парой капель крови. За ночь она протухла, из ярко-красного цвета превратившись в гниющий коричневый. Из-за бинтов кожа вспотела, намокла, как одежда на теле пылающего жаром больного, и попахивала.       С каждым движением игла в вене будто пыталась проткнуть ее насквозь. Итоши привстал, чувствуя, как дёргается она, длинная и металлическая, в его узком мясном сосуде, отправляя по телу новую волну боли.       Он размотал бинты. Каждый новый слой заставлял тело вздыхать с облегчением. Катетер был приклеен к руке на длинный синий пластырь, который никак не получалось подцепить. Рин поковырял его ногтем, наконец поймал за край и потянул в сторону. Длинная полоска отходила с трудом, даже резкий рывок не помог — пластырь приклеился к коже, отказываясь отлепляться, они будто сплавились вместе в отчаянных объятиях и не хотели друг друга отпускать.       Наконец он отодрал пластырь полностью, морщась от неприятного ощущения сходящего верхнего слоя кожи. Рука тут же зачесалась, но касаться вены, забитой иглой, было ещё больнее, чем двигаться.       Не думая о стерильности и безопасности, он схватился за бабочку катетера и одним сплошным движением вытащил его из себя наружу. Руку наконец окатило блаженное облегчение. С иглы катетера свисала бордовая волосинка застывшей крови. Рин скрутили его пластырем и бросил на тумбочку рядом. Руку удалось согнуть и улечься на бок, согнувшись в глубокую дугу в спине.       Сначала у него еще была надежда, что вчерашние события были лишь сном, вызванным каким-нибудь пищевым отравлением, что его отвезли в обычную городскую больницу и выписали кучу дорогущих лекарств. Но чем дольше Рин рассматривал окружение, тем яснее становилось — нет, то был не сон. Он лежал на старой больничной койке в огромной палате-зале, где не было даже ширм между кроватями, а из высоких, витражных окон заливались лучи рассвета. На потолке видно было пятна облупившейся штукатурки, на плиточным полу ещё лежали вчерашние следы от его грязных ботинок.       Почему их никто не удосужился вытереть? Все настолько плохо, что даже такое быстрое действие местным работникам казалось бессмысленным?       Рин не видел больше черных капель, капающих с потолка, или переполненных жижей глазных лунок, но мог спокойно разглядеть, как неестественно лежат больные на кроватях. Они почти не двигались, только постанывали, разбуженные из болезненного сна началом нового дня.       Рин встал. Огляделся. Кроме его шагов и звука капающей трубы стояла тишина.       Итоши прошелся вдоль коек. Пациенты на кроватях хрипло сопели, морщась от бьющего из окон солнца, но разглядывать их быстро наскучило.       Он решил выйти из этого "отделения первичной помощи". Не было причин полагать, что дверь будет не заперта, он попытался подергать ручку, заранее ожидая провал — но дверь с легкостью открылась.       За дверью его обдало холодным воздухом. Пропитанная вернувшимся запахом сырости темнота коридора резко контрастировала со светом солнца в зале. Темнота сгустилась здесь из-за заколоченных окон — вчера ночью в зеленоватом свете ламп прибитые друг к другу доски плохо были заметны. Здесь, видимо, экономили электричество и днем освещение не включали. Или жалко было тратить энергию для "больных".       — Уже проснулись?       Неожиданный вопрос, прозвучавший где-то сбоку, заставил Рина подпрыгнуть, отскакивая от двери. Недалеко, за столиком сидела вчерашняя медсестра, записывающая сейчас что-то в большом, старомодном журнале учета больных. С детства привыкшего, что медсестры обычно печатают записи на компьютерах, вид этой потертой тетради Итоши в первые секунды даже озадачил.       — Да? — ответил он, как бы спрашивая. Он же проснулся, да? Все это точно не было продолжением безумного, чрезмерно длинного сна?       Медсестра одобрительно кивнула: "Хорошо", — и продолжила строчить ручкой, не поднимая головы. Спрашивать что-либо еще девушка не стала. То, что пациент мало того без дозволения поднялся, так еще и начал самостоятельно бродить по отделению, ее нисколько не смущало.       — А.… мне можно идти?       — Идите, — она снова кивнула ему, не смотря, — Погода сейчас хорошая, на улице комфортно гулять       Ее полная безразличия интонация сбивала с толку. Обычно Рин бы действительно пошел дальше заниматься, чем собирался, но сейчас вопрос сам соскочил с языка.       — Вы даже не спросите, как я себя чувствую?       — Нам и так известно, что ваше самочувствие улучшилось. Спрашивать нет необходимости.       Говоря это, медсестра наконец оторвала голову от журнала. От ее спокойного, бесчувственного взгляда по коже пробежались мурашки. Было в этом лице тоже что-то такое, чрезмерно нейтральное... Мышцы на нем будто застыли, а два больших черных зрачка напоминали объективы камеры — когда она моргнула, Рину показалось, что его сфотографировали.       Быстро откланявшись, он поспешил убраться отсюда. Спустился по лестнице, быстро проходя три пролета, вышел в длинный коридора на первом этаже и зашагал к выходу.       Горящая кислотно-зеленым табличка "exit" висела сверху, как луна над пустынной расщелиной. Двери по сторонам были заперты, шаг влево - шаг вправо сделать было нельзя. Этот темный коридор, как длинный туннель, вдруг задавил со всех сторон. С каждым шагом Рин чувствовал, как гуще становится застоялый воздух, как сердце начинает биться быстрее в этой темноте. Ему постоянно хотелось обернуться проверить, не последовали ли за ним медсестра, не следила ли она жутким взглядом за ним с лестницы.       Наконец он достиг двери, открывая ее толчком.       Улица встретила грубым ударом солнца по глазам. Рин поморщился, прячась от слепящего света. Зато грудь наполнилась свежим воздухом — как только тепло коснулось щек, гнетущее ощущение отступило с плеч.       Солнце правда светило непривычно ярко: огромный шар, обычно окрашенный в яично-желтый цвет, горел чистым белым. Небо тоже было чересчур синим, как из набора токсичных красок. На него больно было смотреть — глаза сразу начинали ныть и слезиться, требуя, чтобы их опустили к земле.       Слепота от этого ярко света потихоньку отступала, и взору начали проступать окружающие здания. В отличии от вчерашней ночи их вид больше не перехватывал дыхания своей неизведанной гротескностью. Днем они больше напоминали налепленные как попало арт-объекты сомнительного качества.       Бегло осмотревшись и поняв, что понятия не имеет, где находится, Итоши попытался найти подсказки в интернете.       Интернета не было. Как и какой-либо связи. Несмотря на то, что все это находилось по красней мере в черте города, четыре белых полосочки в правом углу экрана упорно показывали знак крестика. Что-то подсказывало, что экстренный вызов тут не сработает. (Да и кому он мог позвонить?)       Рин громко цокнул языком, убирая ставшую бесполезной железяку обратно в карман.       Ясно, значит выход придется искать самостоятельно.       Чем дольше Рин блуждал меж странных зданий и хаотичных дорожек, тем больше вчерашняя ночь казалась безумней. Он с трудом верил собственным воспоминаниям о том, что на него действительно наставили пистолет, настоящий, стреляющий реальными летальными пулями, и это, не говоря о мерзких монстрах — в мыслях они были кошмаром наяву.       Сам Итоши был не лучше. После всех родительских лекций о "конфетках и котиках от подозрительных незнакомцев" он взял и сел в подозрительный автобус с подозрительным типом, уезжая хрен знает куда. А ведь его спокойно могли давно разобрать на органы.       От этой мысли мурашки пошли по коже. Не будь он сдержан, поежился бы, обнимая себя за плечи покрепче.       В душе забурлило знакомое чувство гнева. Встреть он себя вчерашнего, точно бы надавал со всей силы по шее, а как его там... Кайзеру... по лицу. Желательно не единожды.       От быстрых шагов калька гравия вылетала из-под ног. Здания все возвышались и возвышались по сторонам, бесконечный лабиринт из стен не заканчивался. Итоши сжал руки в кулаки до белеющих костяшек, желая уже просто пробить очередную каменную стену насквозь.              Он вышел на знакомую площадь. Утром она выглядела куда шире, чем ночью, от высоких зданий вокруг создавалось впечатление, что площадь расположилась в низине. Круглая площадка была уложена белым, контрастирующем на фоне темных зданий, камнем. Пространство было пусто: на площади нигде не наблюдалось лишних кустиков или поворотов, будто ее специально построили так, чтобы она подходила для групповых пробежек. По краям площади стояли такие же белые лавочки и небольшой лесок-аллея. И только одна статуя, вылитая из бронзы, гордо стояла на высоком пьедестале в центре. Это был мужичок, потому что явно коротенький, несмотря на размеры статуи, во фраке и высокой шляпе, опирающийся на палку для ходьбы, задумчиво смотря куда-то вдаль. За статуей явно ухаживали, потому она до сих пор блестела на солнце как новая, ничуть не позеленев.       

На табличке на пьедестале читалось:

      

"Основатель Митага

Первый Хранитель и Сторож Тайн

Да прибудет с нами свет серебряного ключа"

      От статуи исходило некое непостижимое величие, что Рин даже перестал так сильно злиться. Но на табличке не было имени. Этот человек, видимо, чрезвычайно важный почему-то остался безымянным.       Помимо статуи здесь же на площади Рин встретил первого за сегодня человека. До этого улицы были пустынны, словно все обитатели сбежали под землю. С противоположной стороны выбежала девушка, в белом халате и стопкой бумаги в руках, несясь со стуком каблуков о камень вперед. Рин окликнул ее, но она даже не замедлила шаг, полностью игнорируя потерявшегося человека. Итоши хотел было побежать за ней, но передумал, вспомнив поразительно сильную медсестру, мало ли что еще могут выкинуть местные обитатели. Да, именно обитатели, потому что по-другому новых встречных людей назвать было трудно. Они выглядели с первого взгляда нормально, но в то же время нет, и каждый в упор игнорировал попытки заговорить. Рин мысленно материл одного такого вслед, когда сзади не послышался знакомый голос:       — Утра. Выспался, я надеюсь?       Сзади стоял Кайзер. В руках он тоже держал стопку бумаг и черную коробку, давящую своим весом на всю эту макулатуру.       Вопрос задал он, но спрашивать нужно было его — вид у Кайзера был, мягко говоря, неважный: под веками висели темные мешки, превращая голубые глаза в грязно-синие, волосы растрепались. Одежда осталась со вчерашнего дня, и только красную подводку, выделяющуюся тем же противным красным цветом, подвели заново.       Рин заставил брови не хмуриться. Не желая показывать истинной степени своего недовольства, он медленно моргнул глазами, складывая на груди руки.       — Мне бы спалось куда лучше, если бы меня не накачивали всякой херней перед сном.       На это Кайзер загадочно ухмыльнулся, хмыкнув:       — О, поверь, без этого ты бы вообще не уснул.       Рин очень сильно сомневался в данном заявлении, но из вредности даже спорить не стал. Он все-таки не семнадцатилетний подросток уже.       Но лишний раз помучить собеседника вопросами ему не дали: его подтолкнули за плечо, уводя за собой.       — Идем. У нас много работы.       Табличка на статуи осталась позади, так и не дав ответа, почему же все забыли приписать на ней имя.       

***

      Кайзер привел его в какую-то узкую комнатушку. — "его кабинет", хотя это даже среднестатистической общажной комнатой нельзя было назвать. Тут от силы было 10 кв метров, при желании можно было одновременно коснуться обеих стен. "Далеко не всем по бюджету выделяют нормальные кабинеты», — объяснили ему на скептически поднятую бровь.       Рина усадили на единственный стул-кресло, влезшее в это маленькое пространство, а сам Кайзер уселся на узкую кушетку, которая вплотную была приставлена к стене. Помещался он на ней не полностью, коленки висели в воздухе - зато блок питания и несколько мониторов спокойно умещались на столе, воткнутому в конце этого "тупика". Здесь не было даже окна. Из ПК торчали провода, на столе лежала куча бумаг, но они все собраны были в аккуратные, идеальные стопки, что придавало комнате рабочий вид.       Это было, пожалуй, единственным, что делало из нее действительно кабинет.       Кайзер вытащил на стол два больших прибора: микрофон и диктофон, с виду старомодный, в которой вставлялась кассета.       Михаэль попросил Рина рассказать все, что он помнит о Саэ под запись.       — Потом будем по ним сверяться, — объяснил он, нажимая на кнопку включения.       Что он там собрался сверять, если его, вроде как, от чего-то там вылечили не знал, но начал перечислять о брате в диктофон все подряд, что показалось в тот момент важным. Конечно, какие-то детали он опустил, они были либо слишком личными, либо незначительными, вряд ли информация, что Саэ не любит острое, как-то им помогла.       Рин говорил около часа - два. Он сам удивился, какие воспоминания вытаскивал наружу его мозг, в какой-то момент язык начал говорить сам собой.       Когда кнопка диктофона переключилась на "стоп", Кайзер какое-то время молчал. Он уставились куда-то в стену, пальцы стучали ручкой по бумаге, на которой он тоже вел свои записи. Итоши рассматривал его лицо, пытаясь увидеть сосредоточенность, может, жалость, но разглядел только легкую грусть.       — Твой брат звучит как замечательный человек, — произнес Кайзер, выходя из раздумий, и его тихий выдох громко влетел в повисшее между ними молчание.       Рин выдохнул вслед за ним. Плечи упали вниз — он и не заметил, как они по привычке напряглись, готовясь встать на защиту брата.       Это была…необычная реакция на все его рассказы про Саэ. Обычно люди смущались, не зная, как бы помягче обозвать его "мудаком". Рин все равно слышал их реальные мысли сквозь приправленные сахаром слова.              — Обычно его по-другому называют, — честно признался он, смотря на диктофон, в котором теперь были запечатаны все его слова. Ему вдруг подумалось, что, если он все забудет о Саэ, будет ли этот диктофон единственным, что сможет ему напомнить.       — Полагаю, ничем хорошим, — хмыкнул Кайзер. Затем пробормотал себе под нос, — знакомое чувство.       Рин услышал, но комментировать не стал: на самом деле, не смотря на воцарившееся между ними на секунду отголосок понимания, ему было не до Кайзера. Перед глазами появилось уставшее лицо брата, когда он вернулся с очередного мероприятия. Где он сейчас? Живой, но в порядке ли? Он снова среди людей, которые только и могут, что ненавидеть его?       Снова стало душно. Здесь было слишком темно, как в плотной коробке с одной перегретой лампочкой. После часа болтовни язык онемел и скреб сухой шершавостью небо, но Рин не обратил даже внимания, что хочет пить.       Из прострации его вывел звук удара ручки по столу. Кайзер щелкнул ею пару раз и резко зачеркнул что-то в записях. На самом деле так он хотел вернуть концентрацию себе, но царапающая по бумаге ручка вернула в реальность их обоих.       — У твоего брата были враги? Кто-то, кому было бы выгодно его исчезновение?       — Можно ли считать футбольную команду из соседнего университета "врагами"?       — Допустим. Они пытались как-то ему навредить? Подсыпать что-нибудь, покалечить? — Один раз они притащили куклу-вуду на поле и тыкали в нее иголками всю игру, это считается?       — Вряд ли.       — Тогда нет.       Кайзер зачеркнул очередную строчку слов в бумагах, начиная переписывать заметку заново.       — И как? Помогло им?       Сама идея, нет, даже предположение, что его брат мог проиграть какой-то шайке идиотов, отчаявшихся настолько, что те поверили в оккультизм, возмущала до глубины души. Рин демонстративно закатил глаза, громко фыркая:       — Конечно, нет. Разнесли их в 4:0.       — Недурно, — сказал Кайзер, возвращаясь к своим записям, но на лице вдруг появилась легкая усмешка. Увидев ее, Рин тут же враждебно нахмурился.       — Думаешь, это смешно?       — Да нет, ни в коем случаем, просто..., — Кайзер покачал головой, сдерживая улыбку. Он кашлянул в кулак, пытаясь спрятать, насколько эта история про тех идиотов казалась ему забавной, но улыбающиеся по-лисьи глаза выдавали его с головой, — просто это не так делается.       — Что не делается? Кукла-вуду?       — Да. Тыкать иголками бесполезно, они не так работают.       

***

      После того как "допрос" закончился, Кайзер отвел его в очередное новое здание. Это казалось новее, судя по запаху полов и мебели реновация проводилась недавно. Как выяснилось потом этот корпус был своеобразным общежитием для всех пострадавших, кого по той или иной причине не могли отпустить домой.       — Твоя квартира гарантированно, считай, покрыта Растворением со всех сторон, — ответил на вопрос " почему он должен здесь оставаться" Кайзер, перекидывая Рину, который еще не успел привыкнуть к новому слову, в руки ключи.       Растворение — странное это было слово.       — По протоколу я обязан оставить тебя здесь. Если снова подцепишь инфекцию, придется заново тебя лечить, это никому не надо. В общем, располагайся. Душ и туалет комнатный, если нужна стиралка, то она одна на этаж, прямо до конца коридора и направо. Порошком они как правило загружены.       — А с одеждой что делать, предлагаешь голым ходить?       — Можешь попросить пару комплектов у консьержки на первом этаже, — Кайзер пренебрежительно махнул рукой в сторону лестницы, будто проблема того, что Рина оставляют практически без всех личных принадлежностей, для него была обыденным пустяком—вообще по всем таким вопросам лучше у нее спрашивать.       — Вы что, и одежду раздаете? Надеюсь, на меня не повесят какой-нибудь счет в миллиард долларов потом?       — Не повесят, —фыркнул в ответ Кайзер, — просто, когда посчитали, выяснилось, что выдать пару футболок и штанов дешевле, чем заново лечить дебилов, которые уперто прутся за ними домой.       — Ясно.       Рин скептично оглядел комнату. Ничего, кроме противных ассоциаций со студенческим общежитием она не вызывала — даже стены были покрашены в тот же серый цвет, от одного вида которого на языке появлялся привкус пыли. Благо, что кровати с виду были новыми и имели рядом розетки. Жаль, телефон тут превращался в бесполезный кусок микрочипов и пластмассы.       — К тебе могут подселить соседа. Кстати, если ты голоден, на первом есть столовая. Платить тоже не нужно, но еда там так себе. Сильно так себе. Заранее отвечаю на вопрос: да, в кампусе есть кафешки, но их две на весь Митаг и там гигантские очереди, а в одну тебя вообще не пустят.       — С чего это?       — Та работает только для сотрудников. Так что не советую тратить на это время.       — То есть... предлагаешь просто смириться?       — Конкретно в этом случае - да.       — Надеюсь, к своей "работе" ты не такой же подход применяешь?       На мгновение Кайзер замолчал. Сжал губы, смотря сверкнувшими холодом глазами.       — Нет, можете не волноваться, дорогой "пострадавший", — съязвил он, пародируя вежливость. И тут же ушел, хлопнув за собой дверью.       Не успел Рин выбежать за ним в коридор, как его след простыл, даже бега слышно не было... Итоши начал привыкать, что он грубость и наглость свою не сдерживает, не желая просто лишний раз видеть род человеческий, видимо, но что-то подсказывало ему, что в этот раз его собеседника "шутка" вправду задела.       

***

      Итоши ничего не оставалось, кроме как последовать совету добраться до столовой. В комнате делать было нечего: на жесткой кровати лежать неудобно, в телефоне нет интернета, даже не позвонишь никому. Да и оставаться в сильно ограниченном сером пространстве не хотелось.       Запах в столовой полностью соответствовал его аналогу в универе, где Итоши учился. Та же сладковато-запеченная вонь от тонны вареной в длинных кастрюлях моркови. Что ж, даже в месте, где творится всякая паранормальщина (Итоши все меньше сомневаться, что это была именно она, он упертый, а не глупый), на обед подают среднестатистическую по универам дрянь.       Итоши взял себе бульон, побрезговав пробовать местное мясо, рис и тарелочку с овощами. Живот урчал с самого утра, но у него все еще были стандарты в выборе питания.       В столовой народу было мало. Основное время обеда прошло час назад, наплыв стремительно расходился, потому Рин смог, как любил, засесть в тихий угол. Еда на вкус соответствовала виду. Кайзер был прав — вкусным это мог бы назвать тлько человек, голодавший три года, это готовили будто специально исключительно в качестве топлива для желудка. Рис с овощами был точно таким же безвкусным, как он привык. Бульон оказался недосоленным, но пришлось перетерпеть — на одном рисе не проживешь.       Рин ел в одиночестве, заняв целый стол, но постоянно казалось, будто кто-то тщательно рассматривает его спину. Он резко оборачивался, бегая глазами по столовой, но никого подозрительного не находил: люди, видимо, в большинстве своем такие же "пострадавшие", жевали еду, тоскливо жалуясь друг другу на свои беды, либо стояли в очереди, раскачиваясь от усталости после переживаний.       Итоши куда хуже месяц назад, когда все его мысли были заняты братом. Саэ и сейчас не выходил из его головы, но всеобъемлющее чувство страха ушло на второй план. В любом машине, если механизм постоянно перегружен, шестеренки стираются и уже плохо приводят механизм в действие. К постоянному эмоциональному напряжению привыкаешь, оно становится бесконечным шумом двигателя на фоне, с которым ничего нельзя сделать.       Доев последнюю ложку, Рин потянулся. В желудке чувствовалась приятная тяжесть после дня голодовки.       Итоши оглядел столовую повторно, на сей раз критичным взглядом. Среди обедающих в основном были люди болезненного вида, молодые и старые, за исключением детей: их тут было пересчитать пальцами одной руки, разрубленной пополам. Они меньше были подвержены этой "болезни" или просто не доживали? Рину вспомнилось, как часто соседские дети начинали кричать на весь двор всякий бред, а сейчас пришлось задуматься - не правду ли они кричали?       На стенах столовой висели плакаты, похожие на обычную пропаганду по стилю. Рин подошел к ним, чтобы поближе разглядеть.       И снова везде было то слово. "Растворение"       "Внимание! Будьте бдительны! Не доверяйте своему сознанию! " — кричал один белый плакат красными буквами капсом, — " Первые признаки Растворения: 1) путаница в воспоминаниях 2) потеря памяти 3) наблюдение продуктов растворения (см. ниже). Если вы обнаружили у себя или у ваших близких эти симптомы, незамедлительно обратитесь в лечебницу Митага!".       На другом плакате было нарисовано 2д человека из одной сплошной черной линии:       "Помните, Растворение способно передаваться при контакте с инфицированным!       Соблюдайте осторожность!"       С большей частью написанного Рин либо уже столкнулся, либо никаких новых деталей не давала. Все плакаты передавали общую информацию с схожим смыслом, который можно было подставить к любой болезни, например, гриппу при эпидемии. При этом эти плакаты не могли определиться, что же Растворение из себя представляет: хроническую болезнь, инфекцию или поражение органов? Чем дольше Рин читал, тем больше чувствовал, как снова изнутри поднимается раздражение.       — Да, это действительно очень раздражает.       Рядом неожиданно прозвучал знакомый голос. Рин вздрогнул, оборачиваясь на появившуюся сбоку девушку. Увидев ее, он замер, не успев выдохнуть от неожиданности.       В шаге от него стояла...та самая медсестра из отделения первой помощи. Только что-то в ней изменилось. Лицо, выражающее раньше полную безразличность к всему, наполнилось мимикой. Заложив руки за спину и покачиваясь на мысках, от чего белый халат ходил ходуном, девушка тоже подняла глаза плакаты, рассматривая записи из-под челки розовых волос.       — Ах, вы не переживайте так, я не умею читать ваши мысли,- девушка повернула к нему голову, почувствовав на себе его не отрывающийся в взгляд, — Просто меня они тоже очень раздражают.       Итоши сам не успел задаться вопросом, как она уже на него ответила. Он уставился на нее, не понимая, откуда она взялась, как выросла из воздуха, и не знал, что ей на это сказать. А она ответа, похоже, и не ждала.       — Это же так скучно! Не поймите меня неправильно, людей предупреждать нужно, у вас же такая хрупкая психика! Но как же драма? Они хотят уберечь больных от истерики, но, по мне, небольшая истерика им бы не помешала, — девушка продолжила вести монолог сама с собой, — Обманывать людей вообще очень утомительно. Постоянно что-то скрывать, придумывать, — она с сильной наигранностью покачала головой, — Ох, как это надоело. Скажите, ну правда, это все так безрадостно. Да что вы на меня так смотрите, должна же я была как-то завести с вами разговор. Хотя есть люди, которым тяжело заговорить с кем-то в первый раз, но мне показалось, что вы не один из них, неужели вы—       Тут девушка резко прервалась, наконец обернувшись на него. В ее глазах блеснуло осознание. Два больших черных зрачка осмотрели Итоши с ног до головы, и снова пришло ощущение, будто эти два глаза несколько раз его сфотографировали, сверившись с чем-то изнутри головы.       На лицо девушки натянулась широкая улыбка.       — Ааааа, так мы с вами уже встречались..., — протянула она, расплываясь в милой улыбке еще сильнее. В купе с глазами, сузившимся в хитрые щелки, отдающими холодом, она выглядела пугающе.       Рин инстинктивно отступил назад.       Девушка тоже шагнула вслед за ним. Она наступала, пригнувшись, будто рассматривала интересного зверька, попавшему к ней в лабораторную клетку.       — Да, точно, извините, — тут она выпрямилась, на лицо вернулась нормальная, спокойная полуулыбка, — Простите, что я на вас так "напала". Как вы себя чувствуете?       Рин медленно опустил руку, которую успел приподнять, ограждаясь от нее.       Эта медсестра… перед ним стоял совершенно другой человек.       В горле запершило невольным страхом. Он чувствовал, как шею обдало холодом, сковавшим плечи. За те несколько секунд, что она надвигалась на него, он по-настоящему испугался, что она напрыгнет на него с этой неестественной улыбкой.       Девушка тем временем спокойно ждала рядышком. Ее два розовых глаза неотрывно смотрели на него. Быстро возникшее удушающее чувство, постепенно отступало, но она явно не собиралась уходить без его ответа.       — Да..., — язык тоже еще отходил от холода, не желая слушаться, — Мне лучше, спасибо....       — Вот и замечательно!       Девушка радостно хлопнула в ладоши и прошагала мимо, заставляя Рина вздрогнуть, когда полы ее белого халата, раскачивающимся на шагу, обдали холодом, случайно коснувшись ноги.       — Пройдемте со мной, Итоши Рин.       

***

      "Медсестра" привела их к статуе, которую он видел с утра. Под прямыми лучами солнца бронза отливала золотом.       — Ваше дело ведет ведь Михаэль Кайзер? — спросила девушка взглянув нее голову. В отличии от Рина, которого статуя как минимум впечатлила, она не видела в ней ничего особенного.       Забравшись по небольшим ступенькам, девушка развернулась и уселась прямо к ней на пьедестал, убрав в карманы халата ладони.       — Получается, что да, — неуверенно ответил Рин, оставшийся стоять внизу.       То, как высоко она уселась, заставляло задирать голову, чтобы нормально разговаривать.       Мраморные ступеньки будто отсчитывали разницу между ними. Она на вершине, Итоши — внизу. Возможно, оттуда он был для этой "медсестры" не более чем букашкой, но скорей всего она относилась так ко всем людям, будь перед ней даже самый мощный правитель самой великой страны.       — Хм, не самый ужасный вариант, скажу я вам. Правда... сейчас вам бы лучше было, если бы кто-нибудь другой за это взялся.       Рин тут же напрягся.       — Он…, — хотя, честно говоря, он не знал, что и спросить.       Поиски его брата зависели от человека, о котором он знал всего 4 вещи: его звали Кайзер, они были примерно ровесниками, и за пару часов, что они виделись, он успел многократно вызвать в Итоши желание ему врезать.       Он не найдет Саэ? Он не компетентен? Жесток? Просто ужасный человек?       Все вопросы пролетели мимо разом, а желудок неприятно сжало.       — Он не сможет... помочь нам? — наконец подобрал слово Итоши.       Девушка бросила на него долгий, оценивающий взгляд со своего места наверху.       — Он все объяснил вам? Что происходит на самом деле. Хотя можете не отвечать, очевидно, что нет, — сказала вдруг она, отворачиваясь, чтобы поднять глаза на статую. На именной табличке до сих пор не было имени, а бронзовый мужчина не мог наклонить голову, чтобы посмотреть на нее в ответ. Девушка призадумалась, прикрыв глаза. Может, она советовалась с мертвой статуей или с кем-то у себя в голове, — Вы уже делали с Кайзером запись на диктофон?       — А- да, — от неожиданного вопроса (и новой порции игнорирования своих) Рин немного опешил.       — Вы понимаете, зачем это нужно?       — Он сказал, что по нему он будет "сверяться". Только я не понимаю, что он будет сверять.       — В первую очередь запись делается для вас, — остановила его на последнем слове девушка.       Затем она вдруг спрыгнула и подошла к нему, все еще держа руки в карманах.       — Мистер Итоши, как вы думаете, почему именно диктофон? Почему бы не записать все на бумаге или в телефоне, почему не видео?       Рин пока об этом...честно не задумывался, особенно когда рассказывал про Саэ. В тот момент он концентрировался только на брате. Но действительно — почему именно диктофон?       В сердце засело плохое предчувствие.       — Я... Кайзер сказал, что я буду его забывать? Я так полагаю-, — он осторожно пытался выдать какую-то догадку, а "медсестра" вперила в него взгляд двух холодных взгляд, словно проводила тест и ждала, когда ее подопытный сам найдет путь к заветному выходу из лабиринта. Но догадка никак не хотела клеиться воедино, — Если я забуду, то запись... должно помочь мне вспомнить-?       — Ваш брат исчезнет.       Внезапные ее слова будто ударили Рина под дых. Она перебила его, уже разочаровавшись, что очередная мышка не смогла добраться до гнилого сыра сама. Эх, а ведь подавала надежды.       — Ваш брат исчезнет, — повторилась она, ища глазами новую цель в округе, — На совсем.       Это уже не была возможность смерти, это была констатация. Девушка говорила с такой уверенностью, будто брат лежал перед ней на смертном одре и она надевала перчатки перед началом патологоанатомического вскрытия. Ужасающая картина легко предстала перед глазами: Саэ, лежащий на земле, с открытыми, выпученными из глазных яблок глазами, и кожа его покрылась трупным запахом.       Рина замутило.       — Он умрет? Ему... вы думаете, что он уже-? — нет, он не мог это произнести. Он готов был заменить все слова в мыслях и вертящиеся на языке, лишь бы не произносить это вслух, словно тогда Саэ вправду лишиться всех шансов на жизнь.       — Исчезнет, — девушка еще раз повторила это ужасное слово, делая ударение на каждом слоге. Ей было все равно на ухудшившееся резко состояние собеседника. Ее волновало, кажется, одно — чтобы он правильно услышал произнесенное ей слово, — Я сказала "исчезнет", а не "умрет".       Рин тем временем чувствовал, что если не возьмет над собой контроль, то задохнется. — Тогда я не понимаю, — проговорил он, пытаясь отогнать пугающую картинку из головы, — что вы имеете в виду?       — Ваш брат исчезнет, — повторила она, громко цокая языком. Данный подопытный ей совсем наскучил, — Не умрет, не сгинет, не отправится в мир иной или еще 150 синонимов этого слово, которые вы, люди, используете для смерти. "Растворение" - это куда хуже. Ваш брат полностью будет стерт с лица земли. Без остатка. Считайте, что мир пройдется по нему ластиком. Все забудут его. Знакомые. Родители. Вы. Весь мир и все с кем он когда-либо общался. Он будет полностью стерт, включая фотографии, звонки и прочие источники, будто его не существовало. Вы даже не поймете, что забыли его. Вы вообще не поймете, что у вас когда-то существовал брат, и будете свято верить, что всегда были единственным ребенком в семье. Почему диктофон? На самом деле диктофон тут не причем, важна лишь кассета. На ней все равно ничего не сохранится, но факт ее использования докажет, что кого-то для вас искали.       Ее слова казались настолько нереальными, что Рину показалось, будто он потерял сознание и лежит в отключке. Хотя возможно действительно был близок к такому состоянию. Он схватился рукой за голову — кожу обдало прохладой от успевшей покрыться парой капель холодного пота ладонью.       Как можно полностью осознать услышанное. Все равно что пытаться изобразить вакум в космосе — как можно представить то, чего не существует?       Он забудет, что Саэ существует. Нет, он уже начал забывать. Он вполне мог забыть половину из того, что они пережили, и даже не знать об этом.       Она права, это куда хуже смерти. Он может представить смерть, может заставить себя увидеть гроб, но это?       Сама мысль, что он может забыть брата полностью, казалось не мыслимой.       — Как это вообще возможно? — проговорил он, с трудом веря во все услышанное.       Девушка устало вздохнула, честно, она поскорее хотела пойти по делам дальше, жалея, что вообще затеяла это.       — Мистер Итоши. Если я скажу вам, что у вас была младшая сестра, которая погибла в автокатастрофе в возрасте 11 лет, когда ехала на репетицию по балету, вы мне поверите?       Итоши сжал губы, молча уставившись на нее. По взгляду было все понятно. Понятно, что он боится возможности, что сейчас девушка сказала правду, о которой он забыл.       И как же это плавило мозги.       Девушка продолжила:       — Нет, вы мне не поверите. Растворение никогда не сравнится с обычной амнезией. Сколько бы вам не говорили, вы бы все равно не поверили. Никто бы не поверил, ведь даже Митаг, не смог бы сказать вам как его звали, кем он был и куда пропал. Все мы здесь тоже часть мира, который забывает. Человеческий мозг так работает, мошенническая история звучала бы для вас убедительнее. Вы спрашиваете, как это возможно? Но разве вы уже не забыли что-то? Вы уверены, что сможете когда-нибудь это вспомнить. Разве вы не видели, что Растворение делает с записями?       Рин прикрыл глаза.       Он бы действительно не поверил. Правда бы подумал, что с него пытаются стрясти деньги мошенники.       Он правда не знает, что уже забыл.       А что, если Саэ... уже умер, а Рин лишь забыл его похороны?       — Мой вам совет, — сказала медсестра напоследок, разворачиваясь и уходя наконец по делам, — Лучше не мучайте себя догадками. Так людям спокойнее по ночам спится.       Рин ничего ей не ответил. Он снова начал проваливаться куда-то в себя, глубоко, роясь в воспоминаниях, в которых провел последние месяцы.       — Ах, кстати. Можете звать меня Мисс Анри. Потребуйте с Кайзера все вам рассказать подробно, у меня нет на это времени. До свидания, мы с вами еще увидимся.       Девушка махнула ему рукой и ушла прочь. А Рин остался посреди площади, один, среди этого незнакомого, пугающего места.       И теперь он наконец понял, что это были за горы пустых бумажек, разваленных на полу в его квартире.