Под крышей ненависти

Я побеждён самим собой. Устал. И небо угасает. Пора уже, пора…Постой! Вгляделся вдаль — а там светает! Свой крест всё тяжелей нести. А память свод грехов листает. Жизнь прожита, почти, Почти… Вперёд вгляжусь — а там светает! Прошли и высохли дожди, Снег падает и снова тает. Казалось, темень впереди. Но вот вгляжусь — а там светает!       Спустя пять лет.       Порывистый ветер завывал, напоминая о грядущей осени. Аделин одной рукой придерживала шляпку, другой — подол платья, ворча про себя о дурацкой, неудобной моде, которую эти чёртовы «клуши» выдумывают специально, чтобы помучить адекватных женщин.       Муж поднимался по лестнице чуть впереди и, как обычно, даже не подумал подать ей руку.       — Обязательно было тащить меня на это идиотское собрание? — процедила Аделин и, наперекор приличиям, задрала подол платья повыше. — Я всё равно буду торчать в коридоре. Это ты так мстишь или просто решил поиздеваться?       — Вроде осень ещё только наступила, — не оборачиваясь, бросил Байрон, — а у тебя уже обострение твоих припадков. И не обольщайся, дорогая. Я взял тебя с собой, потому что следую этикету. Негоже премьер-министру без супруги посещать общественные мероприятия, — он толкнул тяжёлую дверь холла и даже не придержал её за собой. — В ином случае я был бы только рад избавиться от вашего ядовитого общества, благоверная.       К ним подбежал совсем юный рыжеволосый парнишка лет четырнадцати. Торопливо поправил повязку на рукаве, отдал честь и замер в ожидании. Но супруги были настолько увлечены перепалкой, что воспринимали его, как предмет интерьера.       — Ваше лицемерие не знает границ, благоверный, — прошипела Аделин, швыряя пареньку в руки шляпу и перчатки. Пальто, разумеется, никто снять не помог. Она дёрнула плечами, сбрасывая его самостоятельно, радуясь бестактности муженька-ублюдка, что не придётся терпеть противных прикосновений.       — Дорогая, — Байрон развернулся к ней и сощурил свои чёрные глаза, — разве вы не хотите лично поздравить наших доблестных воинов с победой в затянувшейся войне? — он растянул губы в противной улыбке. — И титанам выразить свою безмерную благодарность? Я, знаете ли, замечал, как вы с жадностью голодной собаки читали каждую сводку в газете, выискивая любую заметку о наших героях. Так кто же всё-таки из нас лицемерен, благоверная?       Он кинул свой плащ на рядового, словно на вешалку, и, не дожидаясь реакции, направился вглубь холла.       Аделин промолчала. Она предпочла быть выше этого бессмысленного разговора. К тому же знакомые стены элдийского штаба давили со всех сторон, заставляя ощущать давно забытую тревогу, которая острыми когтями скреблась где-то под рёбрами. Она вообще последние годы практически ничего не чувствовала — словно всё живое внутри заморозили. Запечатали. Закопали глубоко-глубоко, чтобы не мешало существовать.       Улыбка на лице появлялась изредка. И то — дарила её только одному близкому человеку. Тому, кто ещё держал в ней эту жизнь. Для остальных же она представала восковой куклой. С лицом, на котором не читалось ровным счётом ничего.       Рядовой всё ещё стоял перед ней, нагруженный одеждой, и не знал, куда себя деть. Аделин мельком взглянула в его испуганные глаза и тяжело вздохнула. Совсем ребёнок, зачем ломать детям жизнь.       — Свободны, — отчеканила она сухо.       — Г-госпожа, — залепетал парнишка, — зал ожидания для почётных гостей направо по коридору, потом налево, до конца…       — Я знаю.       Она недослушала. Просто пошла туда, куда показал трясущейся рукой рядовой. Старалась не озираться по сторонам и не думать о том, с кем могла здесь случайно столкнуться.       Прошла мимо конвоиров, охранявших дверь, за которой уже вовсю слышались голоса высокопоставленных чинов. Весь штаб блестел и скрипел от стерильной чистоты. Оно и понятно — сам премьер-министр пожаловал собственной персоной.       Улицы гетто тоже отличались непривычной опрятностью. Асфальт, вечно потрескавшийся и раздолбанный, казалось, вымыли с мылом до блеска. Фасады, сколько себя помнила Аделин, вечно обшарпанные, с облупившейся краской и следами сырости, сейчас пестрили свежими цветами. Но она-то знала: за этим показным маскарадом, стоит зайти вглубь дворов, — и увидишь привычную разруху. Серые, облезлые стены, мусор во дворах, бельё на верёвках. Всё тот же Либерио, припудренный для важного гостя.       Здесь, в штабе, то же самое. Визуально — прекрасно, чисто, торжественно. Но стоит пройтись по кабинетам, заглянуть за парадные двери, и весь лоск смешается с пылью, старой мебелью и казённым равнодушием.       Аделин завернула за угол к широкой лестнице и замерла. Быстро сообразив масштаб катастрофы, юркнула обратно за поворот и, как шпионка, прижалась к холодной стене. Осторожно выглянула из-за угла и мельком взглянула на знакомые силуэты.       Там прямо на середине лестницы стояли Порко и Пик и о чём-то оживлённо болтали. Судя по штатской одежде, пришли они сюда явно не на собрание.       Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Затем забилось настолько быстро, что вмиг перекрыло дыхание.       Какого хрена они здесь? Почему с родными не празднуют победу великой державы, как все нормальные люди? И почему именно через эту чёртову лестницу мне нужно пройти?       Аделин хотела умчаться со всех ног, но любопытство взяло верх. Она выглянула снова.       Порко что-то весело рассказывал, размахивая руками во все стороны. Пик слушала, склонив голову набок, и улыбалась. Внезапно они звонко засмеялись. Его озорной, раскатистый, живой хохот разорвал пространство вокруг. Влетел Аделин прямо в уши. Прошёл сквозь барабанные перепонки и безжалостно пронзил душу.       Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять этот бешеный стук сердца. Ладошки от перепада давления моментально вспотели. Стали липкими, скользкими, противными. Она вытерла их о юбку, но легче не стало.        Что за детский сад. Твою мать, да соберись уже наконец. Это всего лишь твой бывший, с которым ты провела всего два месяца почти шесть лет назад. Это капля в море. Просто крошечный эпизод из жизни. Ты наивно верила в иллюзию любви. А ответной любви не существует в этом мире. Ты в этом уже давно убедилась.       Она зажмурилась, сосчитала до десяти и открыла глаза. Выглянула снова, чтобы доказать себе: ей плевать. Это просто организм среагировал на привычный паттерн. Как эксперименты над собаками и их условными рефлексами.       Порко был настолько поглощён историей, что не замечал ничего и никого вокруг. Верещал, жестикулировал и хохотал. Пик слушала и качала головой, будто не верила ни единому слову.       Аделин со всей силы прикусила внутреннюю сторону щеки, стараясь скрыть душевную боль физической. Теперь она делала так постоянно, и это вошло в привычку. Решила, что пора бежать. Просто дальше не выдержит наблюдать за этой лёгкостью и радостью, пока на её плечах тяжесть всего мира. Пятилетняя ноша, от которой уже затекла спина, стёрлись позвонки и треснули кости.       Она развернулась и направилась обратно к главному входу. Решила: лучше час простоять на улице под пронизывающим ветром, чем выдать себя и умирать от этой дурацкой неловкости.       Но успела сделать всего два шага.       — Ада, подожди.       Его голос ударил в спину. Тот самый, который она слышала во сне сотни раз. Который будил её по ночам и заставлял смотреть в потолок до самого утра.       В лёгких вмиг закончился воздух, а глаза предательски намокли. Аделин до боли впилась ногтями в ладони. Только бы скрыть и удержать эту проклятую маску безразличия, которую она носила не снимая.       Она повернулась вполоборота. Учтивым, холодным, идеально выверенным тоном спросила:       — Галлиард, у вас есть ко мне вопрос?       Он не ответил. Просто открыл дверь ближайшего кабинета и указал внутрь протянутой рукой.       — Поговорим?       — Я не думаю, что это хорошая идея.       Порко качнул головой в знак согласия.       — Всего на две минуты. Думаю, ещё час тебя, как и в детстве, никто искать не будет.       На его лице появилась полуулыбка — такая же, какую она видела каждый день и от которой сходила с ума.       Аделин молча прошла в кабинет. Дошла до окна, облокотилась о подоконник бедром и скрестила руки на груди.       По закону подлости помещение оказалось крохотным, со стандартным казённым набором: деревянный письменный стол, обшарпанный стул и узкий книжный шкаф, на полках которого вразнобой громоздились книги и пыльные папки.       Порко остался у входа. Засунул руки в карманы и еле заметно раскачивался с пятки на носок.       Аделин старалась сохранять непроницаемое лицо, на котором читалось ровным счётом ничего. Смотрела в упор на Порко — чтобы он, не дай бог, не подумал, что ей не плевать. Он же вглядывался в ковёр и часто моргал.       — Я хотел выразить свои соболезнования насчёт Вольфа, — сказал он наконец сдавленным тоном.       Брат героически погиб четыре года назад. В первый же месяц войны от шальной пули. Он так хотел доказать отцу, что чего-то стоит. Что тоже достоин высокого звания и уважения. Бездумно рванул в самое пекло, не щадя себя.       Когда Аделин стояла над его гробом, в голову лезли вовсе не детские воспоминания, а только одна навязчивая мысль: «С каких пор безрассудство считается героизмом?»       Она до сих пор не нашла ответа. В ту ночь, когда Вольф погиб, она проснулась от дикого, ледяного, кромешного ужаса. Уже тогда почувствовала неладное, а утром пришла похоронка. Именно в тот момент её сердце окончательно превратилось в ледяную глыбу.       — И по поводу матери тоже, — добавил Порко тихо.       Мать после смерти любимого сына буквально обезумела. Сломалась и перестала существовать как человек. Теперь она постоянно находилась в лечебнице для душевнобольных. Аделин навещала её раз в месяц. Сидела на стуле, смотрела в пустые глаза и слушала бессвязный бред о том, какой сын послушный мальчик, а дочь непослушная дрянь.       Порко замялся. Переступил с ноги на ногу и нелепо почесал затылок. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать.       — Чёрт, — выпалил он. — И по поводу отца тоже соболезную.       Отец недалеко ушёл от матери. Его окончательно поглотила бутылка. Он потерял разум, должность, связи и уважение. А потом пропил в карты всю недвижимость: особняк, квартиры и даже загородное имение.       Теперь он жил в казённой конуре и, говорят, иногда навещал лечебницу, где содержалась его жена. Садился на скамейку напротив, пил дешёвое пойло и часами смотрел на окна. Сколько сил Аделин потратила, чтобы спасти его, но тщетно. Она пыталась забрать его к себе, и Байрон вроде бы даже не возражал, ровно до того момента, пока её отец не украл фамильные драгоценности рода Байрона, чтобы пропить и проиграть. В пьяной горячке он напал на Аделин с кулаками, обвиняя её в смерти Вольфа. И тогда она поняла: отец умер вслед за братом, а перед ней осталась лишь безликая оболочка.       — Спасибо, — сдержанно проговорила Аделин.       Порко кивнул. Подошёл к стеллажу, взял первую попавшуюся книгу и начал бесцельно её перелистывать. Смотрел куда угодно, только не на неё.       Аделин испытала что-то вроде облегчения. Хорошо, что он тоже в панике. Значит, хоть так не заметит, как у неё всё трясётся. Она спрятала ладони под скрещёнными руками и приказала себе не дышать слишком громко.       В кабинете повисла гнетущая тишина.       — Как ты вообще? — спросил Порко, не поднимая глаз от книги. — Счастлива?       — Извини, мне пора, — выпалила Аделин и поспешила к выходу.       — Да, конечно, прощай.       Порко фыркнул и с книгой в руках направился к окну, занимая то самое место, где только что стояла она.       Аделин дошла до двери и уже нажала на ручку, когда ей вдруг захотелось поделиться с ним своим сокровенным секретом. Скинуть этот груз с плеч, чтобы стало полегче. Ведь он заслуживал всё-таки знать правду. Но сначала решила задать один коварный уточняющий вопрос.       — А ты счастлив? — бросила она через плечо не оборачиваясь.       За спиной послышался шелест страниц и нервная ухмылка.       — Вполне. У меня есть невеста, и мы любим друг друга. Вот после фестиваля планируем пожениться.       — Это Пик? — вырвалось у Аделин, прежде чем она успела прикусить язык.       — Кхм, нет. Ты её не знаешь. С Пик мы друзья.       Аделин опустила голову, всё ещё пытаясь справиться с этим чёртовым дыханием.       — Я титан и почётный марлиец, — продолжил Порко. — В общем, все мои мечты исполнились, даже лучше, чем ожидал.       Она сглотнула ком в горле, борясь с дрожащим голосом.       — Я очень рада за тебя, правда. Желаю, чтобы так и продолжалось, — по щекам полились горячие слёзы. — Ты заслужил всё это. Твоей возлюбленной очень повезло.       Не дождавшись ответа, вылетела из кабинета. Быстрым шагом, насколько позволяло платье, добралась до помещения, где проходило собрание, и ворвалась внутрь. Конвоиры у двери стояли как вкопанные, растерявшись от наглого вторжения. Муж первым обратил на неё внимание. Поджал губы, но публично замечание делать не стал. Поднялся, учтиво попросил минуту ожидания и вышел с Аделин в коридор.       Ухватил за руку и проволок её несколько метров до поворота, не обращая внимания на сопротивление.       — Какого чёрта ты творишь? — прошипел он, вжимая её в стену. — Ты сорвала совещание с военным командованием. Что о тебе подумают?       — Я иду домой. Мне очень плохо.       — Ты решила опозорить нас окончательно, шляясь по гетто одна? — муженёк вдавливал плечи в стену всё сильнее. — Или... — он растянулся в мерзком оскале, — не терпится столкнуться со своим отродьем? Как я понял, одного, по-видимому, тебе мало.       — О да, бери выше, дорогой.       Аделин повысила голос, надеясь спровоцировать Байрона, отступить. Унижать её при свидетелях он вряд ли посмеет.       — Я раздвину ноги перед первым любым элдийцем, который повстречается на пути. Увидимся на той квартире, где я...       Муженёк с силой зажал ей рот ладонью, сверкая пугающей яростной гримасой.       — Заткни пасть, дура, иначе…       Сбоку послышался сдавленный кашель, призывающий к вниманию.       — Господин премьер-министр, вас уже заждались, — низким баритоном произнёс Порко, глядя ему в глаза.       Аделин могла поклясться, что в этот момент заметила несколько молний в сжатых кулаках.       Муженёк отступил на шаг и поправил пиджак.       — Встретимся дома, дорогая.       Аделин сделала полуреверанс, вздёрнула подбородок, прошла мимо Порко и грациозной походкой направилась на улицу.       Распахнула дверь навстречу шквалистому ветру, оставив верхнюю одежду в штабе. Перебирала ногами так быстро, что уже не шла, а летела к заветному дому. Ей невыносимо хотелось спрятаться под одеяло и хорошенько прорыдаться.       Распустила волосы и укрыла ими лицо, тем самым хотя бы немного скрывая свою личину от любопытных глаз. Обхватила себя руками за плечи, наклонила голову и пробивалась сквозь ветер, который хлестал по щекам, задувал под платье и норовил сбить с ног. Небо затянуло чёрными тучами, и редкие раскаты грома разрывали эту тяжёлую пелену.       Аделин беспрерывно ругала себя за эгоизм. Она ведь должна радоваться, что человек, которого она до сих пор любит, обрёл своё счастье. Но вместо радости её поглотила жалость к себе. Где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, шевелилось постыдное желание: чтобы он тоже мучился. Чтобы тоже не мог забыть их короткую историю любви, и его жгла тоска так же, как жжёт её.       Ей в очередной раз невыносимо захотелось добраться до железнодорожной станции, увидеть приближающийся поезд и кинуться в бездну, чтобы обрести долгожданный покой. Но долг и ответственность за другого человека стягивали шею крепче любой верёвки.       Аделин даже удалось горько ухмыльнуться сквозь слёзы от этой грёбаной иронии. Ведь как раз Порко не мчался за своей мечтой, он принимал жизнь такой, какая она есть. А вот она пожертвовала всем — и собой, и им — ради призрачной мечты, которая так и не сбылась.       Адвокатское агентство она, конечно, открыла. Но заниматься тем, чем хотела, у неё не получилось. Она грезила о том, что будет отстаивать в суде права угнетённых, бороться за справедливость. А по факту занималась разводами капризных марлийских чиновников, которые грызли друг другу глотки из-за каждой серебряной ложки. Родители, честь которых она когда-то ценой всего сумела сохранить, сами же её и погубили. Да и вообще их, как личностей, больше не существовало.       Так ради кого или чего она пожертвовала всем?       Перед взором всплыл яркий свет поезда, и вновь навязчивая мысль: может, забрать с собой единственного оставшегося близкого человека? Чтобы он тоже не мучился, чтобы они вместе обрели долгожданный мир на небесах. Муженёк после её кончины страдать точно не будет. Вдовцом ему будет куда выгоднее, чем иметь рядом балласт вроде взбалмошной жены.       Байрон с ней ни разу не спал, считая её грязной и дурнопахнущей. Но поколачивать было его излюбленным занятием. До поры до времени. Пока Аделин после очередного удара со сладкой улыбкой не предупредила: если он ещё раз прикоснётся хоть пальцем, она подсыплет ему мышьяк в еду и будет травить долго и мучительно, пока он не сдохнет прямо у её ног. Он, конечно, рассмеялся ей в лицо, но прикасаться стал реже, а еду употреблял с настороженностью, иногда даже просил пробовать первой.       Ветер пробирал до костей, пальцы онемели. Аделин чувствовала, как посинели губы, но всё, что её волновало, — воображаемый запах железной дороги. Она настолько внушила себе эту мысль, что буквально ощущала не влажный воздух, а рельсы и пар приближающегося поезда.       Решение бы приобрело точку невозврата, если бы она не заметила маленького мальчика. Фалько выбегал с территории лечебницы для душевнобольных, прижимая к груди какой-то конверт.       Аделин прищурилась, сразу сообразив неладное. Всё-таки критическое мышление, доставшееся ей от отца, вмиг развеивало любые нежеланные эмоции, оставляя лишь холодный расчёт. Мозг прояснился, словно избавился от лишней шелухи. Она выпрямилась, и по онемевшим конечностям пробежали противные мурашки.       Не теряя времени, нагнала элдийского мальчишку и резко развернула к себе. Фалько замер с открытым ртом и испуганно блуждал глазами по сторонам, явно выдавая свой преступный замысел. Аделин решила перейти сразу к делу и суровым тоном, отчеканивая каждое слово, проговорила:       — Кто тебе дал это письмо, и для кого оно предназначено?       Фалько замямлил что-то нечленораздельное. Аделин, стуча зубами, то ли от холода, то ли от злости, повторила уже строже:       — Я последний раз у тебя спрашиваю: кто дал тебе это письмо? Ты ведь узнал меня, ведь так? Ты понимаешь, какие тебе последствия могут ждать, элдиец?       — Да, госпожа Байрон. Извините, я просто… мне не велено, я пообещал никому не рассказывать, — лепетал он бессвязно.       Аделин выставила ладонь вперёд, приказывая замолчать.       — Ты знаешь, Фалько… Ведь тебя так зовут, я не ошиблась? — она выдержала показательную паузу и после подтверждения продолжила. — Ты в курсе, сколько талантливых ребят претендуют на роль титанов, а вашей семье невероятно повезло? — она шагнула ближе и скрестила руки на груди. — Ты и твой старший брат вот-вот станете почётными марлийцами, — прищурилась для пущего устрашения. — А что будет с твоей семьёй, если на ваши роли выберут более сговорчивых ребят, которые уважают и выполняют приказы высокопоставленных лиц?       Фалько вместо того, чтобы покорно подчиниться, засунул письмо поглубже во внутренний карман и вновь попытался оправдаться. Аделин внутренне даже зауважала этот жест. Поняла, что нужно немного сменить тактику, сжала пальцами переносицу, всем видом показывая, как у неё раскалывается голова от этого бессмысленного разговора, в котором ему всё равно придётся сдаться, и уже более мягким тоном произнесла:       — Я ведь за тебя волнуюсь, Фалько. Давай я просто сама передам это письмо. Я не буду его читать, занесу его в почтовый ящик, а ты пообещаешь мне больше не приходить на территорию больницы, не общаться с кем попало и не выполнять поручения неизвестных личностей. И тогда твоей семье ничего не грозит. Договорились?       Последние слова процедила сквозь зубы — её терпение держалось только на возрасте кандидата в титаны, всё-таки он был ещё ребёнком.       Фалько оживился, взял с Аделин несколько обещаний, что она ни за что не откроет этот конверт и что доставит его точно к пункту назначения. Вытащил письмо и нехотя протянул ей. Аделин вырвала его из рук и, не попрощавшись, поспешила к воротам.       До стены не дошла — у неё просто-напросто не хватило терпения. Неряшливо разорвала конверт, и то, что она прочитала, заставило закрыть рот ладонью от шока.       Даже несмотря на корявый шифр, выдававший все координаты и указания, ей удалось полностью его расшифровать. Запустила пальцы в волосы, задумчиво почесала ногтями кожу головы, затем снова перечитала содержимое, лихорадочно перебирая глазами строки.       И тут её осенило: это письмо — её ключ к свободе. Она вчетверо сложила конверт и спрятала в свой тайник.       Выбежала за ворота, даже не удостоив кивком охранников, стоявших на посту. К ней сразу приблизилась гувернантка, которая всё это время ожидала неподалёку от элдийского гетто.       — Госпожа…       — У меня нет времени. Можешь возвращаться домой. Сегодня твои услуги больше не нужны.       Аделин присела на корточки и обняла сына, который с лучезарной улыбкой сразу подбежал к ней.       — Как прикажете, госпожа.       Гувернантка покорно поклонилась и удалилась из поля зрения.       — Стефан, — начала Аделин интригующим тоном, — мы с тобой сейчас пойдём в гости. Идёт? Только это будет наш с тобой секрет. Ты ведь никому не расскажешь?       — Мам, ты же знаешь, что я могила! — воскликнул сын и в подтверждение своих слов изобразил пальцами, как закрывает рот на замок.       — Сколько раз тебе говорить? — строго произнесла она больше для напускного устрашения, чем от злости. — Такие фразы некультурно говорить воспитанному господину.       — А ты знаешь, что я не люблю эти манеры, — Стефан скривился, полез в карман куртки и достал сложенный вчетверо листок. — Я сегодня нарисовал для тебя рисунок.       Аделин еле развернула его — пальцы от холода окончательно онемели. На листке красовался какой-то лохматый жуткий монстр, а титан Челюсти — по иронии судьбы самый любимый из всех девяти титанов у сына — пытался перегрызть монстру голову.       — Жуть какая… — вырвалось у Аделин, но тут же осеклась и добавила: — Точнее, очень красивый рисунок. Но ты можешь рисовать что-нибудь весёлое? К примеру, красивый весенний закат, забавных зверюшек, а не жутких монстров и титанов.       — Я просто хотел показать, что когда я вырасту и стану титаном Челюсти, освобожу тебя от этого Байрона.       Аделин не удержалась и улыбнулась. Поцеловала сына в щёку и мягко ответила ему на ухо:       — Спасибо, я буду ждать, — она отстранилась и с нежностью посмотрела в его ясные голубые глаза. — А сейчас давай ты будешь создавать рисунки по возрасту, договорились?       Стефан замотал головой в знак согласия. Аделин принялась приводить его в порядок: застегнула куртку, завязала шнурок на ботинке, попыталась пригладить белокурые волосы, но новый порыв ветра снова растрепал их. Повторила манипуляцию — тщетно. В итоге не выдержала и натянула сыну капюшон так, что он закрывал чуть ли не весь лоб.       Взяла его за руку и заспешила к заветному адресу. Место находилось далековато от стен, поэтому Аделин буквально тянула Стефана за собой. Он, бедный, едва поспевал, спотыкался и молил, чтобы она шла помедленнее. В итоге, скрипнув зубами, она подхватила его на руки и, наплевав на все рамки приличия, превратила свою походку в короткие перебежки.       Когда остановилась у нужной невзрачной белой двери, дала себе минуту перевести дух и придумать хотя бы зачатки диалога. Но в голову ничего не лезло, поэтому она мысленно махнула рукой и решила, что будет импровизировать.       Хотела по старой привычке постучать чётко три раза, но моментально сообразила: люди, которые умеют читать шифр, прекрасно ориентируются, и такой стук в дверь может означать лишь одно — слежку и опасность. Поэтому применила другой способ: слегка, еле слышно поскребла о дерево, показывая, что, возможно, пришёл кто-то ниже положением и ему неловко.       Дверь открылась настолько быстро, что она растерялась и отступила на шаг назад. На пороге перед ней предстал темноволосый мужчина средних лет, ниже её на голову. Он, как и Аделин, оценивающе осмотрел её снизу вверх.       Аделин, ничего не говоря, встряхнула перед ним письмо, которое заранее подготовила, и ткнула ему почти в лицо. Незнакомец даже не вздрогнул. Он пронзил её таким же ледяным взглядом, как и она его, и резко попытался захлопнуть дверь.       Но она успела выставить ногу.       — Господин, если бы я хотела вашей смерти, вы бы уже лежали передо мной с простреленной головой. Если бы я хотела сдать вас марлийской полиции, то сейчас... — она подтянула сына повыше и указала кивком на противоположный дом, ткнув пальцем в окна, — с того окна в вас бы выстрелил снайпер или окружили бы ваш дом военные. Но, как видите, я пришла одна и хочу поговорить.       Дуэль взглядов возобновилась. Они медленно, но уверенно прожигали друг в друге дыры. Затем мужчина отступил на шаг, показывая тем самым, что капитулировал и она может пройти. Аделин отдала ему письмо, прижала сына к груди, вздёрнула подбородок и величественно вошла в холл.       Квартира, как она и предполагала, оказалась двухэтажной: на первом этаже только коридор с несколькими дверями и лестница, тянущаяся наверх. Из одной комнаты в слабоосвещённом коридоре показались люди, которые, не скрывая любопытства, начали подтягиваться к ним.       — Меня зовут…       — А я знаю, кто вы, — перебил её такой же белокурый парень, как она сама. — Вы жена премьер-министра.       Как только парень произнёс последнее слово, атмосфера в помещении кардинально изменилась. Ещё секунду назад на лицах присутствующих читалась живая заинтересованность, то сейчас их взгляды стали настороженно-подозрительными. А двое молодых парней, стоявших чуть поодаль, и вовсе смотрели с плохо скрываемым гневом и презрением.       Один из них, рыжеволосый, с острыми чертами лица, даже сжал кулаки и шагнул вперёд, будто порываясь что-то сделать, но замер, наткнувшись на предостерегающий взгляд низкорослого мужчины. Но фразу всё-таки выдавил.       — Нахрена её впустили? Лучше свяжите и киньте её в подвал. И огрызка тоже.       Аделин затрясло. Исключительно от перепада температуры, а не от животного страха. Но где-то в глубине, под слоем самообмана, она всё же признавалась, хотя бы самой себе, что поступила опрометчиво. Надо было взять какое-то оружие. Пистолет или нож, хоть что-то, что давало бы мимолётную уверенность в своём выживании среди островных демонов.       Она всю жизнь действительно представляла себе безжалостных демонов с дьявольского острова. В детстве ей рисовали их с острыми клыками, горящими глазами и длинными хвостами, которыми они душат непослушных марлийских детей по ночам.       И вот теперь, стоя в узком коридоре, окружённая настоящими, живыми «демонами», она с ужасом поняла: они совсем не такие, как в страшилках. Они хуже. Потому что выглядят как обычные люди.       Аделин машинально прижала сына к себе сильнее. Стефан, чувствуя её дрожь, вцепился в шею мёртвой хваткой и тяжело дышал.       Но уж лучше умереть сейчас от рук этих демонов, чем до конца жизни жить в страхе перед более коварным, изощрённым дьяволом.       — Да, вы правы, — выпалила Аделин, неожиданно для себя несвойственным высоким тоном. — Для всех я жена премьер-министра. Но здесь я бы хотела представиться иначе.       Она замерла, обвела всех пронзительным взглядом и гордо произнесла фамилию, которую носила до замужества:       — Я Аделин Эдельштайн. Дочь бывшего маршала и почётная марлийка. И да, я действительно считаю вашу кровь проклятой.       Заметила, как несколько человек, глядя на неё в упор, потянулись к одинокой винтовке в углу.       — Но знаете, что я вам скажу? — голос её впервые в жизни задрожал, как и подбородок. — Лучше иметь проклятую кровь, чем гнилую душу, — она сделала глубокий вдох в отчаянной попытке взять себя в руки. — И я считаю, что люди, находящиеся здесь, всё же не посмеют убить на глазах у ребёнка безоружную женщину, которая от безысходности добровольно пришла в логово врага, утратив последние зачатки разума.       На лицах не отразилось и тени жалости. Все продолжали стоять с каменным видом, презрительно цокая и перешёптываясь.       Только светловолосый парень, тот самый, что перебил её, и женщина в очках нахмурились и неоднозначно переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то похожее на сомнение — будто они пытались понять, что здесь на самом деле происходит, и пока не находили ответа.       Но вот мужчина, открывший ей дверь, шагнул вперёд. Вероятно, единственный, кто уже успел сложить о ней своё мнение, не поддаваясь общим эмоциям. После выдержанной паузы, глядя ей прямо в глаза, он уверенно протянул руку.       — Леви Аккерман.       Аделин поставила сына на пол. Стефан тут же вцепился в её платье и спрятался за ним. Она протянула руку в ответ и пожала ладонь Аккермана.       — Ты уверен? — послышался встревоженный голос женщины в очках, стоявшей в трёх шагах от них. Голос её выдавал скорее крайнюю озадаченность, чем страх перед врагом.       — Как сказала госпожа Эдельштайн, если бы ей было угодно, мы бы уже все были мертвы.       Аделин облегчённо выдохнула и опустила голову, чтобы прийти в себя. Всего на секунду закрыла глаза, справляясь с предательской дрожью. Она была почти на грани того, чтобы кинуться к этому мужчине на шею и благодарить за проявленное милосердие. Но вместо этого лишь вздёрнула повыше нос.       — Да, я пришла с миром и прошу вас о помощи, — ответила она всем присутствующим.       — Тогда пройдёмте на второй этаж. Там есть кабинет, и вы расскажете истинную цель своего визита, — отозвалась вновь женщина в очках. — Меня зовут Ханджи Зоэ.       После всех сдержанных знакомств, которых требовал этикет, они поднялись на второй этаж и зашли в просторную комнату. Там стоял только овальный стол и больше ничего — ни стульев, ни кресел, ни полок. Вообще ничего. Только стол.       «Они у себя там на дьявольском острове никогда не сидят, что ли?» — промелькнула глупая мысль у неё в голове.       Все потянулись к столу. Когда на неё уставились десять пар глаз, Аделин в панике размышляла, с чего начать разговор, как заставить их доверять ей, а тем более помочь. Но Ханджи Зоэ, вероятно, главная среди них, встала напротив и взяла инициативу в свои руки:       — Однако расскажите цель вашего визита. Чем мы можем вам помочь и как отблагодарить за то, что вы, несмотря на ваш очевидно марлийский высокий статус, пришли с миром и не выдали нас полиции?       Аделин погладила сына по голове. Он же мёртвой хваткой вцепился в её бедро и украдкой посматривал на толпу незнакомых людей вокруг. Она вздёрнула подбородок и как на духу выдала:       — Я бы хотела, чтобы вы забрали меня с собой на остров.       Воцарилась предсказуемая тишина. Мужчина, представившийся Леви Аккерманом, засунул руки в карманы, сделал два шага вперёд-назад, остановился рядом с ней и спросил:       — Зачем? Точнее, зачем жене премьер-министра бежать на дьявольский остров?       Аделин, когда шла сюда, была уверена, что успеет придумать логичную, уверенную отмазку. Но сейчас, глядя на этих людей, которые проявили к ней неожиданную сердечность, решила сказать правду.       — Я хочу спасти своего сына.       Все как один уставились на её ребёнка. Стефан же сильнее сжался и спрятал лицо в складках платья.       — Извините, он у меня стеснительный мальчик, тяжело привыкает к незнакомцам. Этот ребёнок — бастард, а его отец — элдиец. Его жизнь — кромешный ад. Он почти всё время проводит взаперти, чтобы ни у кого не вызвать подозрения, кто его настоящий отец. Недавно, пока я отсутствовала, Стефана высекли розгами за то, что он случайно разбил вазу.       — Вы, конечно, извините, — противным язвительным тоном начал какой-то долговязый мужчина, — но ваши доводы не впечатляют.       Он скривил губы в брезгливой гримасе.       — Меня тоже лупили в детстве ремнём. Мужик вообще проявил милосердие и признал ребёнка.       Двое дружков, стоящих от него по правую руку, одобрительно замычали, вставляя похожие реплики.       — И вообще, вы ведь влиятельная особа, так что скрывать вашего бастарда труда не составит.       Аделин словно окатили холодной водой. Пальцы вмиг окоченели, а по телу возобновилась дрожь, которая, казалось, только начала утихать. Она-то думала, что привела весомый аргумент, а по факту они всё ещё видели её засланной шпионкой.       — Держи язык за зубами до того, как я отдам приказ открыть рот, — процедила Ханджи Зоэ наглому мужчине и перевела внимание обратно на Аделин. — У вас есть что добавить, или это вся информация?       Аделин сглотнула ком в горле и ответила:       — Всё так, вы абсолютно правы, но...       Вся решимость начала угасать, как и смелость. Она почувствовала, как мелко подрагивает челюсть — пришлось сжать зубы, чтобы скрыть этот неконтролируемый тремор.       — Я... я рассчитывала, что этих доводов будет достаточно. Но раз вы настаиваете...       Она с надеждой посмотрела на каждого в кабинете, мысленно умоляя, чтобы хотя бы один её остановил и сказал, что верит. Но все молчали, вытянувшись по стойке смирно, словно на построении.       — Ну что ж, я тогда продолжу.       Аделин шмыгнула носом, спасаясь от противного першения.       — Во-первых, к моему ребёнку не имеет права прикасаться ни одно живое существо. Ни одно. Какое право имеет какой-то слуга пинать моего Стефана, потому что он, видите ли, крутится под ногами? Слуга. Вы понимаете? Слуга!       Плечо дёрнулось. Аделин прижала его рукой, но через секунду оно дёрнулось снова.       — Мой благородный муж как-то за семейным ужином избил меня. А знаете, где в этот момент был мой мальчик?! — взвизгнула она на всю комнату. — Он стоял в углу! Стоял и смотрел! Ему пришлось лицезреть, как на его глазах истязают мать!       Последние слова сорвались на крик. Заставила себя говорить тише, но голос всё равно переходил на визг.       — Во-вторых. Если попадётся честный врач, который не берёт взяток, и прознают об элдийской крови... в лучшем случае меня и Стефана вышвырнут в гетто. Даже несмотря на высокое положение моего мужа — военный совет имеет приоритет в принятии таких решений.       Она опёрлась пальцами о стол, опустила голову и боролась с подступающими позорными слезами. Провела ладонью по лбу и вытерла холодный пот. Выдохнула и, наплевав на свою выстроенную годами мраморную маску, дрожащим голосом продолжила:       — О том, что мой ребёнок получит образование, и речи быть не может. Да что уж там говорить…       Аделин выпрямилась. Ноги подкосились, но она вовремя успела ухватиться за край стола.       — Мой сын недоедает! Я ношу ему в комнату свою еду, меня не пускают на кухню в моём же собственном доме! Понимаете?! Мой Стефан может сидеть взаперти на чердаке по нескольку дней, и я ничего не могу сделать!       Голос снова сорвался на визг. Она зажала рот ладонью, пытаясь взять себя в руки, но по щекам уже покатились солёные ручейки.       — Я иногда продаю остатки своих платьев, чтобы купить сыну одежду, ведь деньги, которые я зарабатываю, напрямую уходят мужу. У Стефана в два года начал развиваться рахит, — тараторила Аделин, глотая слёзы. — Мне пришлось продать серьги, которые подарил покойный брат, чтобы купить лекарства и заключить новый контракт со своим мужем, чтобы хотя бы раз в неделю мой сын видел солнце…       Она попыталась вдохнуть глубже, но не получилось, мысленно плюнула и заверещала дальше:       — Извините, что я это вываливаю на вас… Обычно я более сдержанна… Но этот демон... муженёк... когда приходит после своих борделей, он постоянно угрожает! Говорит, что пристрелит это смердящее отродье, а затем и меня, потому что достала его, открывая свою поганую пасть! — Аделин сделала судорожный вдох и вытерла мокрый подбородок. — Мол, цени моё милосердие, элдийская подстилка! А мне даже некуда сбежать! У меня больше нет своего дома! А если я всё же сбегу… эта мразь прошерстит весь материк, но меня найдёт… и заберёт сына… а затем продаст каким-нибудь тварям… меня же просто убьёт из мести!       На лицах присутствующих уже не читалась смесь настороженности и скептицизма. На смену пришла озадаченность и даже у кого-то жалость. Некоторые неоднозначно переглядывались, но в речь Аделин с вопросами не влезали.       — А три месяца назад... — голос Аделин сорвался на хрип, пришлось прокашляться, но это только разодрало горло сильнее. — Три месяца назад он, накурившись опиума, вызвал моего мальчика к себе в кабинет. Я была в ванной, я не слышала… — она закрыла лицо руками и сквозь завывания продолжила свою жуткую историю. — А он начал палить Стефану в ноги из пистолета! Мол, чтобы элдийское отродье хоть какую-то приносило пользу! Чтобы развлекало его танцами! Мой бедный ребёнок! Ему всего пять лет, понимаете! И после этого случая он стал заикаться, когда волнуется!       Она пошатнулась. Показалось, что вот-вот рухнет в обморок. Пришлось вцепиться в стол мёртвой хваткой, чтобы не упасть.       — Спасите, если в вас есть хоть капля человечности, — прошептала она почти беззвучно. — Пожалуйста. Мне больше некуда идти.       Тишина в комнате стала такой плотной, что закладывало уши. Аделин стояла, сгорбившись, трясясь всем телом, и не могла остановить рыданий. Внезапно Леви Аккерман всунул ей в ладонь платок. Она, забыв даже поблагодарить, вытерла лицо и, собрав остатки воли в кулак, прерывисто выдохнула и уже спокойным тоном спросила:       — Я надеюсь, это достаточная мотивация для того, чтобы предать свою родину? Как считаете? Ради свободы своего сына я выдам всё, что знаю. И помогу осуществить план нападения, имея минимальные потери с вашей стороны. Как-никак, я дочь военного. Плевать я хотела на эти гнилые души и свою грёбаную честь, — последнее предложение она уже процедила с привычной ледяной сдержанностью.       — Армин, принеси карту, — приказала Ханджи Зоэ, не сводя глаз с ребёнка. — Может, вы хотите стакан воды?       — Благодарю. Но вынуждена пока отказаться. Извините за мою импульсивность, больше такого не повторится.       Аделин постукивала ногтями по столешнице, восстанавливая дыхание, и боролась со смущением. Эти люди — единственные в мире, кто узнал её секрет и увидели её в настолько плачевном состоянии.       Байрон узнал, чей ребёнок, ещё в период беременности. Ох, какой же скандал тогда разразился. Сын остался жив только потому, что Аделин заявила: если она лишится ребёнка, то терять ей будет больше нечего, и она выдаст все его грязные делишки, несмотря на контракт. Муженёк признал ребёнка своим — опять же, чтобы избежать краха репутации.       На стол упала скрученная трубка. Двое парней подхватились, развернули карту, и каждый с двух сторон держал за концы, чтобы не скрутилась обратно.       — Итак, изначально важно наметить пути отступления. Самый главный элемент — это порт, — Аделин ткнула пальцем в нужное место. — Я предлагаю…       — Вопрос с портом мы уже решили, — перебил её Армин.       — Как? — она вскинула брови, не сумев удержать безучастную маску. — Неужели вы сумели отстроить военные корабли? Я в хрониках читала, что отстаёте от нас на сто лет.       Армин то ли ухмыльнулся, то ли поперхнулся и тихо произнёс:       — А они нам и не нужны.       Аделин смекнула сразу. Приоткрыла рот и, не скрывая восторга, посмотрела парню в глаза. Надежда на светлое будущее уже не казалась такой ничтожной.       — Жаль Бертольда, хороший был парень — спокойный, умный. Но ничего не поделаешь, — она пожала плечами. — Тогда продолжим. Если с кораблями вопрос решён, перейдём к гетто.       Пока они вели переговоры, молодой парень по имени Жан — так, во всяком случае, окликали его сослуживцы, — подошёл к её сыну и протянул конфету.       — Держи, это тебе, — с мягкой улыбкой проговорил он.       Стефан даже не успел отреагировать, как Аделин перехватила запястье элдийца.       — Нам ничего не нужно, — резко оборвала она, но затем, смутившись, уже учтиво добавила: — Прошу меня извинить за такую вопиющую бестактность. Просто я учу сына не брать ничего у незнакомых людей.       Жан не растерялся и передал конфету ей:       — Тогда вы можете отдать ему сами.       Аделин крутила в пальцах блестящую обёртку и боролась с собой. Мало ли, отравлена? Мало ли, это манипуляция, и они лишь притворяются доброжелательными, а по факту сейчас её и ребёнка убьют, усыпив бдительность дружелюбием? Но в душе шевельнулось другое: если она собирается им доверять, то нужно начинать с малого.       Напряжённое молчание и внимательные взоры всех присутствующих подогревали к скорейшему принятию решения. Аделин выдохнула и передала конфету сыну.       Стефан развернул обёртку, закинул конфету в рот. Аделин впилась ногтями в ладони и отчаянно приговаривала про себя: «Я им доверяю, я им верю, я добровольно отдаю в их руки свою жизнь».       Когда Стефан проглотил конфету, он повернулся к Жану и обратился словно к старому другу:       — А м-можно ещё о-одну?       Жан улыбнулся, дал ему пять и сказал:       — Пойдём на кухню, там много сладостей. Не будем отвлекать маму от важных переговоров.       К удивлению Аделин, сын взял его за руку и, даже не спросив у неё разрешения, последовал за этим островным дьяволом.       Она повернулась к участникам переговоров, посмотрела сначала на Леви Аккермана, затем на Ханджи Зоэ и остановилась на Армине. И мысленно заключила: «Теперь это мои друзья, товарищи и самые близкие люди. А все остальные... все остальные теперь враги».