Под крышей ненависти

      Ажурные занавески колыхались, лёгкий ветерок пробивался сквозь них, залетал в банкетный зал с ароматом весны. Аделин жадно вдохнула. Слабый оттенок вишни затерялся в тяжёлой волне парфюмов. От них, пёстрых и кричащих, нещадно першило в горле. Просто напыщенные, пропитанные дерьмом кретины.       Неподалёку раздался приглушённый мужской смех. Аделин моментально распознала в нём фальшивые нотки «благородного» подхалимства. Марлийские вояки из кожи вон лезли, чтобы угодить её отцу. У неё чесались руки подойти к самому громкому из командиров и выплеснуть ему в лицо шампанское. Выкрикнуть, что презирает этих упырей, которые ещё вчера несли смерть, бедность и отчаяние, а сегодня корчат из себя героев, смеются и вспоминают, как один из солдат обмочился от страха рядом со снарядом.       В принципе, если отбросить сброд, называющий себя высшим обществом, и переключить внимание на декорации, с отвращением ещё можно было как-то совладать. Организаторы этого «праздника на костях» определённо обладали вкусом.       Аделин подняла глаза на хрустальную люстру. Огромная, двухьярусная, она отбрасывала тёплый свет на стены, окрашивала их золотом.       Но лучше уж пялиться на эти бездушные «произведения искусства», чем остаток вечера терпеть присутствие этих напыщенных выскочек. Так хотя бы можно было абстрагироваться и изображать примерную дочь влиятельного чиновника, а не человека, которого выворачивает от этого отвратительного ханжества.       Рядом снова защебетали «мерзотные подхалимки» — именно так Аделин называла марлийских подруг, прилипших к ней и не дававших покоя. Они перебивали друг друга, из кожи вон лезли, лишь бы она обратила на них внимание. Аделин дарила им крохи снисходительной улыбки, прекрасно понимая: весь этот показной интерес к её персоне вызван лишь тем, что каждая из этих идиоток метит замуж за её брата. Вот и приходилось им изворачиваться и обхаживать сестру.       Ведь ни одна не написала ни строчки, пока Аделин выла от одиночества в пансионате, а потом и в университете чужой страны. Ни одна за все годы не поинтересовалась у её родителей, как она жила. Ни одна не соизволила навестить её даже на каникулах. А теперь стоят тут, разодетые дуры, строя из себя пылких собеседниц и пытаясь выпытать, какую же «дисциплину» она изучала.       Аделин по инерции сделала глоток шампанского, лишь бы удержаться и не послать к чёрту лицемерную Сару, которая уже в третий раз за вечер верещала, что женщине высшее образование ни к чему, но тот факт, что Аделин его получила, «безусловно, вызывает уважение».       Со скучающим видом она обвела взглядом зал и внезапно наткнулась на него. Того самого ублюдка, который испортил ей детство, растоптал наивную веру в любовь и при этом даже бровью не повёл.       Он стоял у балкона в парадной марлийской форме, сложив руки за спиной. Всё, как и восемь лет назад: зализанные волосы, выбритые виски. Не прическа, а будто основа его личности, прилипшая на долгие годы. На лице всё та же противная полуухмылка. Всё те же зелёные, глубоко посаженные глаза, острые скулы, пухлые губы и вздёрнутый нос. Казалось, он не изменился вовсе. Лишь черты казались чуть резче и взрослее. Хм. Повязка на руке всё ещё жёлтая. Значит, титаном так и не стал. Всё ещё шарится в кандидатах… Какое же ничтожество.       Впервые за весь вечер Аделин позволила себе едва заметно улыбнуться, смакуя мысль о том, что это элдийское отродье так и осталось неудачником.       Она поддалась внутреннему импульсу и направилась прямо к нему. Она сгорала внутри — и в прямом, и в переносном смысле. Ей хотелось наглядно показать, какой она стала. Не той марлийской девчонкой, которая в детстве жадно пыталась привлечь его внимание, а взрослой, статусной женщиной, имеющей вес в этом обществе. В отличие от него. «Интересно, узнает ли он меня? Хотя за восемь лет я изменилась настолько, что это элдийское отродье со своим примитивным мозгом вряд ли догадается, кто перед ним».       Изящно спустив вуаль на локти, она уверенно двигалась в его сторону. Шла медленно, нарочито грациозно — так, чтобы он уж точно заметил.       Но её величественный путь внезапно прервал толстосум. Мужчина схватил её пухлыми пальцами, наклонился, поцеловал руку и расплылся в комплиментах: — Госпожа Аделиана, вы просто восхитительны! Вы озаряете этот вечер. Никто не сравнится с вами. Вы так преобразились с нашей последней встречи… — Я знаю, — презрительно выплюнула Аделин, выдёргивая ладонь из его толстых пальцев, — перестаньте лебезить.       Не удостоив его больше ни реверансом, ни словом, она скользнула по «трещоткам», плетущимся за ней хвостом, и продолжила путь к своей потенциальной жертве.       Она прошла мимо Галлиарда, метнув в него игривый взгляд — на что он ответил тем же — и, наконец, вышла на балкон, в зону действия. Облокотилась о холодные металлические ажурные перила и устремила взгляд вдаль. Окружающий пейзаж её не интересовал — он служил лишь декорацией. Гораздо больше её волновало, поддался ли Галлиард на провокацию и выйдет ли за ней следом, согласившись сыграть в эту игру.       Спустя пару минут она уже почти разочаровалась и смирилась с мыслью, что придётся искать другие рычаги давления. Как вдруг за спиной послышался мелодичный баритон: — Прекрасный вид, не находите?       Аделин чуть склонила голову, намеренно выдержала паузу и, не поворачиваясь, ответила: — Вы довольно смелый молодой человек, раз решились заговорить с дочерью высокопоставленного чиновника.       Она услышала, как он приблизился — не вплотную, а ровно настолько, чтобы она расслышала хитрые, знакомо-издевательские нотки в его голосе. — Ради такой красоты и лишиться свободы не жалко. — Неужели на этот бездарный подкат кто-то вообще ведётся?       Она развернулась и встретилась с его зелёными глазами. Порко, естественно, ухмыльнулся. — Всегда. Но как же, госпожа… — он на секунду замялся, демонстративно делая вид, будто перед ним совершенно незнакомая особа, — я имел в виду красоту вишнёвого сада. А вы о чём подумали?       Аделин хмыкнула и намеренно медленно окинула его пренебрежительным взглядом снизу вверх, задерживаясь на каждой детали формы, на каждой части тела, демонстрируя абсолютную власть над ним. — Действительно, — холодно отозвалась она, прищурившись, — для элдийского отродья, которое постоянно видит перед собой лишь высокую стену, любое деревце покажется неземной красотой.       Порко прижал руку к животу и изобразил поклон, якобы отдавая дань уважения марлийской госпоже. На самом же деле он склонился ровно настолько, чтобы дотянуться до её уха, и мягко, так, что мурашки пробежали по коже, прошептал: — Ты думала, я не узнаю тебя, хрюшка? Твой поросячий пятачок забыть невозможно, хоть ты и похудела. «Какое же мерзкое отребье», — выругалась она про себя, усмиряя волну ненависти, разлившуюся по венам. Но на лице сохранила маску полной невозмутимости. Он застыл у её уха в предвкушении ответной колкости. — А я смотрю, у тебя всё ещё жёлтая повязка, — проронила она с фальшивым сочувствием. — Настолько неудачник и ничтожество, что тебя так и держат на вторых ролях?       У выхода раздалось приглушённое хихиканье мерзотных подхалимок. Аделин, будто отмахиваясь от назойливой мухи, обошла его и уже собиралась удалиться с победным шлейфом презрения, но Галлиард, похоже, решил, что игра ещё стоит свеч. — Госпожа Сара, извините за дерзость, но не могу удержаться и не сказать, что вы сегодня особенно великолепны. Особенно на фоне некоторых… неприметных особ.       Сара моментально оживилась, расплылась в кокетливой улыбке, поправила выбившуюся прядь и присела в едва заметном реверансе. «Дура», — мысленно фыркнула Аделина и презрительно обратилась к нерадивой подруге: — У тебя настолько всё плохо, что ты визжишь от восторга после одной фразы элдийского охранника? Я в тебе разочарована.       Сара, конечно, смутилась, но не настолько, чтобы отказываться от внимания «кандидата в воины». Она вертела головой, словно выбирая, с кем остаться. У Аделин ни один мускул на лице не дрогнул. Она даже цинично бровь не подняла — эти «подруги» не стоили и доли её эмоций.       Внутри же по венам всё так же разливалась ненависть, подталкивая на опрометчивые поступки и язвительные фразы. Но она понимала: если будет огрызаться дальше, то проиграет. Покажет этому наглому отродью, что ей не плевать.       Порко сказал Саре что-то ещё, но Аделин не услышала. Она быстрым шагом пересекла банкетный зал, не оборачиваясь на оклики брата и отца, вышла в коридор и направилась в дамскую комнату, чтобы привести себя в порядок после отвратительной встречи, из-за которой хотелось буквально помыться. Но не успела она пройти и трёх шагов, как в неё врезался ребёнок с элдийской повязкой на рукаве. Поднос, который он нёс, перекосился, и несколько бокалов звонко разбились о мраморные плиты.       Аделин, чьи нервы и так были на пределе, хотела рявкнуть, но, заметив, как мальчишка побледнел, как на глазах у него заблестели слёзы, лишь обречённо выдохнула. Она собралась пройти мимо, но малолетний элдиец начал жалобно молить о прощении, присел на корточки и голыми руками потянулся к осколкам. — Ты что творишь? — командирским тоном отозвалась она. — Ты понимаешь, что можешь пораниться?       Паренёк ещё сильнее заскулил и принялся повторять, словно заезженная пластинка: — Простите… простите… я не хотел, госпожа… я просто… я поскользнулся… извините…       Аделин потёрла двумя пальцами виски. Его оправдания жутко раздражали. Лучше бы один раз извинился и молча продолжил работу. Она больше не могла смотреть, как ребёнок, которому на вид было не больше десяти, вот-вот воткнёт себе осколок в ладонь и зальёт пол кровью с металлическим запахом, от которого воротит до приступа тошноты. Она стянула свои длинные перчатки и протянула их мальчишке. — На, держи. Надень, а потом выбросишь. Только, ради всего святого, не собирай осколки голыми руками. Я тебя прошу… — она запнулась и холодно добавила: — Это приказ. — Д-да, госпожа… — мальчик закивал, поспешно кланяясь. — Я всё отработаю, я верну вам… я верну долг за перчатки, спасибо… — Хватит. Прекрати. Мне ничего не нужно, — пресекла его Аделин. — И скажешь, что бокалы разбила госпожа Аделиана фон Эдельштайн.       Она развернулась и продолжила свой путь, лишь бы больше не слышать его извинений и нытья. «Боже… столько визга и паники из-за каких-то перчаток и разбитых бокалов», — бурчала она себе под нос, подходя к раковине. Смочила пальцы ледяной водой и провела по шее, пытаясь прийти в себя. «Нахрена я вообще вернулась на этот континент? Лучше бы осталась там, в чужой стране. Но нет... Я же должна быть рядом с семьёй. Хера они не думали об этом все восемь лет!»       Её озлобленность на весь мир прервал шум и яростный крик снаружи.