Под крышей ненависти

      — Госпожа Аделиана, вы так прекрасны, как сегодняшний ясный день, — восторженно, где-то за спиной, воскликнул один из прихвостней отца, осмелившийся явиться в покои хозяйки без приглашения.       Аделин промолчала. У неё просто не осталось сил ни огрызаться, ни любезничать с ним. Её уже как неделю тошнило, а вернее, рвало почти при каждом приёме пищи. Неудивительно, ведь имея такое отвращение к собственной жизни, немудрено и петлю на шею накинуть.       — Господин Форс, извините, она просто волнуется. Сегодня, как никак, самый важный день в её жизни, — пролепетала сбоку мать, не забыв при этом напомнить Аделин о бестактности, ткнув её пальцем в плечо.       Аделин сглотнула и осипшим, обессиленным голосом прошептала:       — Прошу прощения за мою нелюбезность, — она сделала паузу, собрала волю в кулак и добавила: — Благодарю за столь учтивые слова.       Она сидела за туалетным столиком, неподвижная и опустошённая. Её, словно марионетку дёргали во все стороны и превращали в нечто похожее на безупречную куклу.       Взгляд рассеянно блуждал по зеркалу, но отражение оставалось чужим и неузнаваемым. В глазах плыла туманная дымка, а мир качался на волнах навязчивого головокружения. Аделин цеплялась за край столешницы кончиками онемевших пальцев, чтобы не уплыть и окончательно не рухнуть со стула в эту отрешённую пустоту.       Мать бесцеремонно взяла Аделин за подбородок, придирчиво осмотрела её лицо и вынесла вердикт:       — Даже у мыши лицо не такое серое.       Она щёлкнула пальцами, подзывая служанку.       — Нанесите ещё пудры. И не жалейте румян.       — Может, потому что меня тошнит, — «от вас всех», — добавила про себя Аделин и хлопнула по руке такую же бледную служанку. — Я сама.       — Меньше курить всякую дрянь надо, — пробурчала где-то у уха мать, вызывая у Аделин новую волну омерзения.       — Я курю опиум, чтобы забыться и не видеть, какую ты мне уготовила «счастливую» жизнь, мама.       — Хватит! — рявкнула мать, заставляя слуг испуганно отпрянуть. Она открыла рот выкрикнуть что-то ещё, но быстро осеклась, наконец-то обратив внимание на «свободные» уши, которые и так узнали слишком много для грядущих оживлённых сплетен.       Аделин на выходку матери никак не отреагировала. Силы таяли, словно снег под весенним лучом. Она взяла спонж и принялась наносить пудру. Вбивала в лицо слишком плотно, забивая поры, замазывая синеву под глазами, пытаясь скрыть не только цвет кожи, но и мертвенную личину перед собой. Под слоем белизны лицо превратилось в фарфоровую маску. И, глядя на это мёртвое отражение в зеркале, ей впервые стало по-настоящему жаль себя настолько, что защемило в груди.       Она обернулась, и сквозь толпу безликих служанок и притворных подруг ей удалось мельком взглянуть на дверь. В глубине души мерцала дурацкая, детская надежда, что всё-таки рыцарь спасёт её. Вот сейчас ворвётся в эту золотую клетку, сметёт всё на своём пути, разобьёт это кривое зеркало и отвоюет её у злых гаргулий. Аделин почти видела его — белый мундир, прилизанные назад волосы, яростный устрашающий взгляд.       Но она отчётливо понимала, что это невозможно. Потому что сама же приложила все усилия, чтобы его оттолкнуть. Порко писал ей письма, передавал через Вольфа, а она ни строчки не написала в ответ. Он отчаянно пытался организовать встречу, подключая всех марлийских редких друзей, сослуживцев и даже Магата. Уж не знала она, что он там говорил, но командир пришёл на аудиенцию и отчеканил, что Аделин стоит встретиться с Порко и решить один важный вопрос. Она вежливо отказала и попросила впредь не выступать посланником элдийских солдат.       Хуже всего было, когда Порко пробрался на помолвку и ждал её в саду. Аделин тогда впервые рухнула в обморок. Потом прислал записку, что будет ждать в одном месте весь день, чтобы сбежать. И Аделин почти сбежала. Она даже одной ногой была на том месте, но по пути встретила Пик, которая вернулась, окончив миссию на Парадизе. После непринуждённой беседы выяснилось, что на следующий день у Порко обряд по завладению титаном.       И в тот миг Аделин окончательно сломалась. Смиренно вернулась домой и рыдала в ванне несколько часов, пока не случился второй обморок. А после — заставила себя собраться и жить дальше, точнее, существовать. Приговаривала себе, что нельзя жертвовать мечтой ради любви. Что это безрассудно. Ведь любовь спустя несколько лет пройдёт, а несбыточные желания будут словно язва разъедать изнутри. Только этот железобетонный, логичный аргумент заставлял подниматься по утрам.       Она переключила внимание на свою мечту. Ушла с головой в организацию предстоящего адвокатского агентства, которым планировала управлять. И вроде стало полегче. Если бы не состояние здоровья и сны. Сны из той проклятой квартиры.       Вот тогда Аделин впервые покурила опиум — чтобы расслабиться и отключиться без памяти. Чем ближе приближалось знаковое событие, тем сильнее ухудшалось самочувствие. И вот на сегодняшний день она превратилась в некую серую субстанцию, слабо напоминающую человека.       Дверь отворилась, и в комнату шагнул незнакомый мужчина в строгом костюме. За его плечом маячил бледный Вольф. Он плотно сжал губы и упрямо смотрел в пол.       — Всё готово, — сухо объявил посланник. — Пора выдвигаться.       Аделин в последний раз взглянула на себя в зеркало. То ли чтобы попрощаться со своей свободной жизнью, то ли чтобы проверить, не стала ли уже рабыней. В отражении смотрела на неё чужая женщина с выцветшими голубыми глазами и лицом, залепленным пудрой как штукатуркой. Ни одной живой морщинки, ни одной настоящей эмоции. Идеальный иллюзорный фасад для дома, который треснул внутри.       Мать засуетилась, всплеснула руками и восторженно воскликнула о «милости господа!»       «Если он существует, — рычала про себя Аделин, всматриваясь в свои выцветшие глаза, — то это самое жестокое существо в мире. Или всё же я какая-то неправильная и сейчас получаю его благословение. Просто преисполненная эгоизмом тварь, которая посмела назвать наказанием то, что другие сочли бы за счастье».       Она облокотилась кончиками пальцев о туалетный столик и постаралась взять себя в руки. В помещении наконец-то наступила благословенная тишина, дающая драгоценные минуты, чтобы собрать остатки самообладания.       — Сестра, — мягкая ладонь легла ей на плечо, — клянусь, я не дам этому кретину выпить из тебя жизнь. Я буду всегда рядом.       Аделин развернулась и позволила себе вольность. Обняла брата и всхлипнула. Вольф ответил тем же. Он гладил по её спине, осыпал клятвами, которые не сможет сдержать.       Но под «крылом» брата ей суждено было находиться недолго. За ними пришёл слуга и сдержанным, но напористым тоном попросил спускаться к машине.       Дальше Аделин слабо соображала, что происходит вокруг. Единственное, что не отпускало, — невыносимая тошнота. Хотелось отшвырнуть все рамки приличия, засунуть два пальца в глотку и освободить организм от утреннего кофе и всего этого, пропитанного фальшью дня.       Очнулась она уже внутри собора. Своды уходили ввысь, теряясь в сумраке, где цветные витражи горели кроваво-синим пламенем. Лучи просеивались сквозь стекло, разбивались о мраморные колонны и стекали на пол расплавленными стёклами. Алтарь вдалеке сиял холодным золотом, а в воздухе тяжело висел приторный запах ладана, от которого щипало в носу и хотелось кашлять. Где-то невидимый органист давил на клавиши, и басы растекались под ногами, проникали сквозь подошвы туфель в самые кости.       Аделин сжимала букет, который кто-то всучил ей в руки. Белые цветы символично олицетворяли для всех невинность, словно только она знала о своём грехопадении.       Люди стояли в два ряда — безликие и чужие. Она знала от силы десять человек: отец где-то около алтаря, мать промокает платком глаза, брат, пара марлийских подруг, которых пришлось позвать ради этикета. Остальные — манекены в дорогих нарядах. Гости её собственной жизни, которых она не приглашала.       По всему периметру, внутри и снаружи, собор охраняли военные. Их было слишком много для обычной свадьбы. И эта тривиальная демонстрация власти вызывала внутри очередную волну омерзения.       Аделин сквозь воспалённое сознание пыталась понять: для кого весь этот цирк? Кого так тщательно пугали марлийской мощью?       И тут она увидела жениха. Лорд Байрон стоял у алтаря в безупречном костюме. Смотрел на неё своими глубокими чёрными глазами без единого проблеска света. Аделин замерла. Ни демон ли перед ней? И если да — насколько место сие священно, если нечисти позволяет расхаживать по нему в лакированных туфлях?       Точно — демон во плоти. Только вместо копыт — карманные часы на цепочке, вместо рогов — аккуратно уложенные волосы, а вместо серы — приторный одеколон, разивший через весь зал, от которого желудок сжимался в тугой узел.       Длинная, увесистая фата тянула голову вниз, будто знала маленький секрет: грешница идёт под венец. Не бывать лёгкой ноше у той, что продала себя за мечту. Переплетённые пальцы леденели под букетом белых цветов, а ногти впивались в стебли. Подол платья путался под туфлями, цеплялся за ножки скамеек, замедлял шаг и удерживал. Всё вокруг сговаривалось, чтобы оттянуть этот путь. Путь к демону.       Когда дошла до середины, увидела его. Порко стоял у окна в марлийской форме. На рукаве — красная повязка. Челюсть сжата, желваки перекатываются под кожей. Он смотрел куда угодно, только не на неё.       Аделин замерла. Фокус сместился. Мысли оборвались. Внезапно с какой-то болезненной ясностью, она поняла: эта мразь, жених, специально привела его сюда. Но над кем он издевался? Над ней? Или над ним? Хотя вдоль периметра окружали и другие титаны. Возможно, все происходящие странности — всего лишь нелепые домыслы, не подкреплённые фактами.       Она смотрела на Порко, и перед глазами вставала мутная пелена. Интенсивно заморгала, словно в глаз попала острая щепка. Но щепки не было. Было только его лицо в профиль — упрямое и застывшее. И жгучая, режущая боль, от которой невозможно избавиться морганием.       Аделин сделала хриплый вдох, но корсет не дал воздуху дойти до лёгких. Стены двинулись. Казалось, этот зал ещё минуту назад являлся огромным, завораживая своим величием, — но сейчас превратился в маленькую церквушку на отшибе, где стены сдвигаются, потолок опускается, и вот-вот раздавят.       Она прикусила внутреннюю сторону щеки до крови. Металлический привкус разлился по языку и привёл в чувства ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг. Кинула беглый взгляд на свою любовь и медленно, шаг за шагом, двинулась вперёд.       Поравнялась с демоном. Лорд Байрон взял её ледяную руку в свою. Поднёс к губам и, смакуя, медленно поцеловал, глядя ей прямо в глаза. Его губы были сухими и скользкими одновременно. От этого контакта Аделин невольно передёрнуло.       Святой отец начал молитву. Слова растекались под сводами, врезались в уши, обвивались вокруг шеи. Аделин не понимала ни единого оборота. Слышала только гул, басы органа и собственное сердце, которое билось где-то в висках, а не в груди.       Стены давили сильнее. Тошнота, которая мучила её всё утро, вдруг отступила — и на её место пришло мутное головокружение. Пол качнулся под ногами. Витражи поплыли, смешивая синее с красным, красное с золотым, золотое с чернотой, которая наползала в самую душу.       — Присядем, — голос святого отца донёсся будто из глубокого колодца.       Она опустилась на колени. Мрамор под коленями был ледяным. Холод пробирался сквозь ткань, кожу, кости, оседая в самое нутро. Рядом опустился демон. Аделин чувствовала его присутствие каждой клеткой тела, вопящей от отвращения.       На головы им водрузили короны. Ей показалось, что она слышит, как её собственный позвоночник медленно с хрустом сгибается под этой тяжестью к мраморному полу.       — Если кто-то против этого Священного союза, — голос святого отца звоном прошёлся по оконным витражам, — пусть скажет сейчас. Или молчит во веки веков.       Аделин замерла. Сердце остановилось и с бешеной скоростью застучало вновь. Воздух кончился, и время тоже.       Она ждала. Ждала так отчаянно и впервые за много лет по-настоящему молилась. Молилась ему. Порко.       Разорви этот проклятый собор своим криком. Превратись в титана и снеси давящие стены. Убей их всех и спаси меня. Пожалуйста.       Но в ответ — пугающая абсолютная тишина. Она легла на плечи тяжёлым одеялом, забилась в уши, заполнила рот, не давая дышать. В этой глуши не было ничего. Ни шороха, ни вздоха, ни скрипа скамьи. Только мёртвое, равнодушное молчание десятков гостей.       Тишина возвестила о предстоящем мраке. И о темноте, куда Аделин добровольно вступила.       — Согласен ли ты, лорд Байрон, взять в жёны госпожу Аделиану Эдельштайн?       — Согласен, — моментально отозвался демон. Он даже не пытался изобразить счастье. Зачем? Роль уже сыграна, жертва у алтаря, и можно не стараться.       Очередь дошла до Аделин. Она тянула время. Повернула голову совсем немного, чтобы краешком глаза ухватить его. Убедиться, что Порко всё ещё здесь.       Он, как прежде, стоял у окна. Едва заметно раскачивался на месте с пятки на носок. Руки скрестил перед собой в замок, голову задрал к потолку и интенсивно моргал. Часто-часто, как будто в глаз попала соринка.       Аделин смотрела на его кадык — он дёргался вверх-вниз, когда он сглатывал, словно давился чем-то и не мог проглотить.       Порко уже не спасёт — она это знала. Знала, когда вкладывала браслет в его ладонь. Знала, когда не отвечала на письма. Знала, когда стояла одной ногой на том месте, где он ждал её, чтобы сбежать. Он не крикнет. Потому что она сама заставила его молчать.       Она ведь сделала правильный выбор. Взвешенный. Нельзя тащить прошлое в новую жизнь. Нельзя менять мечту на любовь — это наивно. Любовь проходит. Через год, через пять — проходит. Останется только тёплая тень в груди. А несбывшаяся мечта — нет. Она остаётся язвой. Гноится, кровоточит, отравляет каждый день, напоминая о той давней слабости.       Тогда почему сейчас, стоя на коленях перед алтарём, рядом с чужим мужчиной, она чувствует, как внутри сочится та самая язва? Почему она кровоточит уже сейчас, не дожидаясь годов и десятилетий? Почему в ушах стоит её собственный сорванный крик, которому она так и не позволила себе вырваться наружу?       — Согласна ли ты, госпожа Аделиана Эдельштайн, — голос святого отца плыл где-то далеко-далеко, — взять в мужья лорда Байрона?       Аделин взглянула на Порко в последний раз. Она сжала пальцы, вцепившись в букет. Отпустила свою свободу и жизнь, добровольно шагнув в пропасть.       — Согласна.