Под крышей ненависти

Дождь хлёсткими ударами бил по лицу. Но Порко, прижав винтовку к груди, бежал, не жалея ног. Дыхание сбилось, в боку противно кололо, в глазах плясали блики — и всё же, стиснув зубы, он мчался вперёд, к победе. Единственная мысль блуждала в голове: не споткнуться и не влететь лицом в грязь — ведь за ним наблюдала она. Какой же он герой, если свалится, как слабак, прямо у финиша? Ещё каких-то десять метров — и всё. Может, она снова обнимет его. Может, даже скажет, что никогда не видела никого сильнее. Порко поднажал, но короткой мечте помешал сбыться брат. Марсель, будто пробивая воздух головой, промчался мимо и финишировал первым. Порко — позорным вторым. Сразу за ним — Энни. Нет ничего хуже второго места. Порко запомнил это на всю жизнь: первому — вся слава, третьему — радость попасть в лидеры, а второй — ни туда ни сюда. Ни тебе похвалы, ни даже одобрительного хлопка по плечу. Так и вышло. Командир подозвал Марселя, сказал что-то, похлопал его крепко по спине. А его Ада выпорхнула из-под зонта и, не обращая внимания на ливень, крепко обняла победителя. Отец, нахмурившись, тут же оттащил её назад. Но для Порко мир уже рухнул. Вот как они, девчонки, в секунду меняют своих героев. Тяжёлые капли затекали за воротник, но он не чувствовал холода. Чувствовал только бешеный стук сердца и обиду, сжимавшую грудь тисками, пока он смотрел, как они празднуют победу Марселя. Порко провёл ладонью по груди, будто вдавливая рёбра вовнутрь. То же ощущение снова сковало его, наблюдая, как Вольф мастерил раскладушку на кухне, а Аделин, скрестив руки на груди, что-то ворчала ему на ухо. Как же не вовремя он её притащил. Вольф появился на пороге ровно через три часа после их ссоры с Адой. За это время Порко уже успел остыть и тысячу раз пожалеть, что наговорил ей глупостей. Он стоял, как идиот, и стучал в дверь ванной, но она так и не открыла — просидела там до самого прихода брата. Порко засунул руки в карманы и облокотился о косяк. Он не мог сосредоточиться на том, что говорил Вольф Аде, так как чувство вины подогревало кровь, и она пульсировала в висках. И всё же он до конца не понимал, в чём именно виноват. Она же вся такая правильная, за справедливость, а сама пошла и нажаловалась отцу, из-за чего комиссия лишила его права стать Титаном. Так чему она теперь удивляется? Наверное, стоило сказать ей прямо, что он знает о её подлом поступке, и спросить, как ей живётся после того, как она сама наступила на горло своим принципам. Но мешало обещание, данное ещё мальчишкой Саре, которая и рассказала, как Ада при ней умоляла отца выкинуть Порко из кандидатов в воины. Обещание жгло под кожей и не давало ни выговориться, ни забыть. — Я заберу на полдня твою хозяйку, — озорным тоном пролепетал Вольф, мягко подталкивая Аду к выходу, — а ты можешь наконец-то побыть на свободе, дружище. Порко промычал что-то невнятное и сжал челюсть. Если Ада сейчас уговорит брата поменять «телохранителя», она станет недосягаемой и отдалится окончательно. И вроде бы… чёрт с ней, с этой хрюшкой. Но чувства, которые нахлынули рядом с этой женщиной, были настолько яркими, что он цеплялся за любую возможность испытать их снова. А ночью… он и сам не понимал, как сдерживался, когда она стонала и сводила его с ума. Он хотел её так сильно, что за это короткое время рукоблудил чаще, чем за весь последний год. А в перерывах между жгучим желанием обладать — таял от мимолётных эмоций, которые она ему дарила. — Кстати, Порко, — окликнул Вольф, нажимая на ручку двери, — представляешь, заходила ко мне Сара и спрашивала, когда ты сможешь покинуть гетто. Проболталась, что ты на банкете ей прогуляться предлагал. Все уши прожужжала! Поражаюсь, как ты ловко умеешь обольщать этих марлиек. Он ухмыльнулся, выпуская Аду наружу. — В общем, она ждёт ответа. Нахрена ты при ней это сказал?! Ада посмотрела ему прямо в глаза. И он отчётливо прочитал в том леденящем взгляде уже не злость, а крайнюю, глубокую степень разочарования. Она задумчиво хмыкнула — будто так и знала, — развернулась и исчезла из поля зрения. Чёрт. Ну как так-то. Порко запустил пальцы в волосы и сжал их в кулак, чувствуя, как последний хрупкий мост между ними рухнул под тяжестью случайной фразы. Но резко собрался и решил заняться делом. За то время, пока его «принцесса» отсутствовала, Порко успел навестить родителей, встретиться с Магатом, доложить о спокойной обстановке, забрать новую кипу документов — в три раза больше предыдущей — и вернуться в квартиру. При визите с командиром он отметил — не без лёгкого укола самолюбию — что Ада оказалась права насчёт подставы. Напали ещё на три марлийские семьи, одну девушку даже серьёзно ранили. Но любопытнее было другое: покушение совершили и на семью самой Аделин. Злоумышленника застали прямо в её комнате, но тот успел сбежать. Теперь на Порко лежала двойная ответственность: не только формальная охрана, но и тщательнейшая забота о безопасности «марлийской дочери чиновника». Эта мысль сковывала сильнее любых приказов. Он не мог взять в толк, почему Вольф смолчал и ничего не рассказал сестре о случившемся. Но, решив, что брат просто не хотел пугать её, отпустил эти размышления. Сейчас его голова была занята другим — единственным по-настоящему важным вопросом. Как помириться с этой несносной, ядовитой и до одури желанной женщиной? Как только она вернулась, естественно, не обращая на него ни малейшего внимания, занялась расстановкой своих книг на полках. Порко облокотился бёдрами о стол и наблюдал за ней. На её лице не читалось ровным счётом ничего. Словно слеплена из воска. Из мать его красивого, утончённого слепка. Даже её носик — тот самый, над которым он издевался в детстве, — теперь вызывал у него тихий восторг, а не раздражение. «Вот это я попал», — с горькой иронией поражался он сам себе, потирая подбородок. — Хотел ярких чувств, но не в такой же изощрённой форме. Взаимных. Где возлюбленная сама бросается на шею, а не я, как дурак, ищу щель в её броне». — Ада, давай поговорим, — сказал он, делая шаг вперёд. Она, в ответ, швырнула пару книг на кровать и с видом важной особы направилась к выходу, намеренно глядя сквозь него. Порко рванул с места и перегородил путь, мягко, но непререкаемо прижав её к стене. Он не мог допустить, чтобы она снова сбежала в ванную и просидела там вечность. Упёрся ладонями в стену по бокам от её головы, склонился к её лицу и ловил её взгляд, который она упорно отводила в сторону. — Ада… я не собираюсь делать тебе больно. Просто выслушай. Если скажешь — отойду. Ада на эту фразу лишь привычно отвернула голову, но не оттолкнула. Он придвинулся ближе и, уткнувшись лбом в её висок, едва касаясь губами её щёки, тихо проговорил: — Извини. Я перегнул. Так к тебе никто не относился. Просто ляпнул, не подумав… Я прощаю тебя за твой подлый поступок. Ты же была ребёнком и не понимала, что творила. Ада резко повернула лицо к нему, прищурилась, но промолчала. Она скрестила руки на груди, слегка отпихивая его. Порко отстранился, но ладони всё ещё клеткой загораживали путь. — Ты можешь хоть что-нибудь ответить? — теряя терпение и грубее, чем хотел, прорычал он, вглядываясь ей в глаза. В ответ — тишина. И холодное презрение. — А знаешь, я понял, — он криво ухмыльнулся. — Ты просто снова запала на меня и испугалась. Ждать новые любовные записки? Или, может, разрисованные открытки? Провокация сработала даже лучше, чем он ожидал. В душе ему, конечно, хотелось, чтобы так и было, но сейчас он ляпнул это с одной целью — чтобы развязать ей язык. Ада нахмурила нос и, не скрывая ненависти, прошипела: — Да будь ты последним мужчиной на земле — я бы не выбрала тебя. — Интересно, — он наклонился так, что их носы соприкоснулись, и промурлыкал прямо в губы: — а ночью мне показалось, ты как раз очень хотела выбрать меня. Ада растянула губы в такой зловещей улыбке, что Порко лишь силой воли удержался, чтобы не отпрянуть. — Не обольщайся, отродье, я со всеми мужчинами такая. Меня легко завести. Так что ты не первый. У меня таких, как ты, было много. Ты даже в пятёрку лучших не попал. С этими словами она отшвырнула его руку и скрылась на кухне. Порко наигранно засмеялся ей вслед, лишь бы не показать, как сильно задели её слова. Она блефует. Врёт. Специально сказала. Не верю… Но чёрт, как же колется в груди. Он подошёл к столу, вдавил ладони в столешницу, опустил голову и минуту просто раскачивался на месте, пытаясь унять дрожь. Взгляд сам упал на кипу документов, принесённых от Магата. Лучшей идеи, чем утонуть в работе, чтобы избавиться от жгучих, саднящих ощущений, он не нашёл. Внутри проснулась какая-то первобытная, звериная ревность. Ему хотелось отыскать и стереть с лица земли каждого, кто хоть раз прикасался к ней. И тут его словно ударило молнией: Ада ему не принадлежит, ведь скоро она станет женой этого лорда. Но странно — эта мысль почти не задевала. Лишь потому, что он точно знал: она ненавидит того жениха всеми фибрами души. А вот другие мужчины… Если она и с ними испытывала что-то похожее на то, что было ночью… Если она и им отдавалась так же страстно, так же стонала… Его передёрнуло от внезапного приступа тошноты. Он рывком схватил первую попавшуюся папку, швырнул себя на стул и с головой погрузился в бумаги, яростно вытесняя картины, которые мозг уже начал рисовать. Но воспоминания всплывали сами, размывая строки доклада. Он даже отложил перо, чтобы не накарябать в бланке чепухи, и застыл, уставившись в стену. «Порко, это тебе!» Ада сунула ему в руки разрисованную открытку. И, как назло, в этот момент начали подтягиваться ребята. У него всё внутри перевернулось, но, заметив хихиканье мальчишек, он с напыщенным видом развернул открытку. И когда пятеро его друзей обступили их, начал во всеуслышание читать о том, какой он для неё герой, как она мечтает стать его принцессой… и что любит его. Он засмеялся. Ада, вся побледнев, кинулась вырывать листок, но Порко не дал. Он продолжал зачитывать вслух и хохотать, а друзья подхватили: «Хрюшка размечталась!», «Иди ищи такую же свинью!» Порко, опасаясь, что кто-нибудь заметит, как горят уши, как колотится сердце, сам добавил, что хрюшке место в стойле, а не рядом с обычными парнями. Что она идиотка, раз возомнила, что нужна ему. Что с её противным носом… пусть больше к нему не подходит. Ада расплакалась, развернулась и убежала. Он кричал ей гадости вдогонку вместе с остальными. Лишь брат дёрнул его за плечо, вырвал открытку и пробубнил: «Дурак». Порко и сам это понимал в глубине души. Но он не мог опозориться перед друзьями, показать, что у него к ней тоже сильные чувства и сходит с ума, что они, оказывается, взаимны. Что он уже как три года сам её любит. Ведь она его предала. И он не мог этого простить. Уж лучше он будет её ненавидеть, чем поддастся снова. И сколько можно думать о ней по ночам, об этой несносной девчонке? Он должен думать, как стать титаном. Порко провёл ладонью по лицу и потёр подбородок. — Так… с этими воспоминаниями нужно что-то делать. Первым импульсом было подскочить и пойти по протоптанной дорожке: спровоцировать её, ляпнуть что-нибудь язвительное — лишь бы вызвать хоть какую-то реакцию, вцепиться в неё, заставить увидеть себя. Но тут же пришло осознание. Этим он сделает только хуже. Его глупый, детский способ давно не работает. Если он правда хочет увидеть на её лице улыбку — хоть крошечную — и в глазах что-то кроме льда и ненависти, придётся сменить тактику. Он осторожно выглянул из-за приоткрытой двери. Ада стояла у плиты и напевала какую-то мелодию. Почему-то стало любопытно: готовит ли она на двоих или опять придётся давиться этой безвкусной кашей. В крайнем случае будет питаться у родителей. Он вернулся к столу, уткнулся в документы и с головой погрузился в работу. *** Аделин методично шинковала капусту. Постепенно эмоции стихали, уступая место привычному, холодному спокойствию. Полдня она повторяла себе одно и то же: лучше жить с Галлиардом под одной крышей, чем возвращаться домой к родителям и противному, чопорному-мерзотному-лорду-жениху, который вывел из себя, как только она переступила порог своего жилища. Всего двух часов в том пропитанном ядом обществе хватило, чтобы снова почувствовать отвращение ко всем, кто там живёт. Она высыпала капусту в миску и взяла вторую половину кочана. Конечно, было невыносимо обидно за все его слова. И, о ужас, Порко оказался прав, ведь её действительно тянуло к нему. Но молодец, сумел отрезвить её мгновенно. Теперь она чётко решила: лучше быть одной. Никто не нужен. Уж лучше привычное одиночество, чем страдать ради мимолётного внимания. Аделин приподняла крышку кастрюли и приправила мясо. И всё же растрогали её вовсе не ночные прикосновения, а его тихая, будто невидимая забота: постиранные вещи, помытая посуда… Вот чего ей втайне так не хватало, а не эти помпезные, показные ухаживания предыдущих мужчин. «Хватит! — мысленно отрезала она. — Он просто мудак, который умеет усыплять бдительность, чтобы потом похвастаться перед друзьями, как затащил в постель очередную марлийку». Аделин заставила себя тихо напевать, разгоняя навязчивые мысли. Но в тот миг, когда в сознании эхом прокатились его слова — «крыса, свинья» — рука дёрнулась. Нож резко соскользнул, впившись в палец. Кровь хлынула, заливая листья капусты. До носа донёсся металлический, ненавистный запах. Аделин застыла и словно в тумане смотрела, как алая лужица расползается по столешнице. Голова закружилась, навалилась тягучая слабость, и в глазах заплясали блики. Она отшатнулась в поисках опоры и испугалась, поняв, что тело её не слушается. Руки задрожали, дыхание сбилось, ноги подкосились. Ещё миг — и она рухнет в обморок. Сзади чьи-то сильные руки подхватили под подмышки. Порко что-то говорил, но все звуки сливались в сплошной приглушённый гул. Он подвёл её к раковине и сунул окровавленную ладонь под холодную струю. Развернул вполоборота. — Не смотри. Отвернись. И буквально уткнул лицом в грудь. Аделин чувствовала себя настолько плохо, что даже не пыталась сопротивляться. Она просто вдыхала его запах и терпела ледяные струи воды, обжигающие раненый палец. Порко гладил её по голове свободной рукой. Операцию по спасению полностью взял на себя. Он довёл её до стула, усадил и на секунду растерянно огляделся. — Чем бы перемотать палец… — В ванной… я приносила аптечку, — промямлила Аделин, упёршись лбом в ладонь. Порко исчез. Она закрыла глаза, делая глубокие, размеренные вдохи, чтобы прогнать тошноту. Кухня вокруг всё ещё плыла, а металлический привкус неприятно отдавал на языке. Она распустила волосы, привычно прячась за ними. Сколько можно бояться? Это ведь всего лишь кровь… Но сердце всё равно колотилось. Аделин была готова вот-вот расплакаться от собственной уязвимости и этого глупого страха, который преследовал её почти всю жизнь. Но слёзам помешал «рыцарь». Он присел на корточки, аккуратно взял её руку и начал бережно обрабатывать рану. Аделин приоткрыла глаза и, пряча лицо за ребром ладони, принялась наблюдать. Такой сосредоточенный… Он что-то капнул, и рана противно защипала. Порко поднёс её палец к губам и слегка подул. Аделин от этого, как ей показалось, слишком интимного жеста окончательно смутилась. Чтобы скрыть стеснение, она сильнее отвернулась и прикусила губу. — Готово, — разорвал тишину Порко, выпрямляясь. — Сама дойдёшь до кровати? — Мг… — выдавила Аделин, пряча вспыхнувшую робость под маской безразличия. Сделала два прерывистых вдоха и следом буркнула: — Спасибо. — Иди сюда. Не дав ей опомниться, Порко подхватил её на руки и понёс в комнату. — Ложись спать здесь. Я устроюсь на кушетке. — Но там еда… — Я всё решу. Отдыхай. Аделин, словно подчинившись приказу, измотанная, прикрыла веки и мгновенно отключилась. На следующее утро её ждал не менее шокирующий сюрприз. На столе стояла ваза с весенними полевыми цветами. Букет был собран вразнобой и от этого немного раздражал. Жёсткие стебли полевых ромашек с выгоревшими лепестками соседствовали с бархатистыми, почти садовыми астрами лилового оттенка, явно подобранными где-то у чужого забора. Два огненно-красных мака, уже начавших терять алые лепестки. А у самого края прятался одинокий василёк с надломленным стебельком. Но, несмотря на этот страшный сон садовника, у Аделин внутри всё равно поднялось лёгкое, предательское волнение. Она мельком взглянула в сторону ванной, откуда доносился шум воды. Неужели он собрал для меня? Или просто сам уже не выносит эту унылую конуру и решил украсить хоть чем-то? Она потянулась к вазе, но резко одёрнула руку. Переминалась с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам, словно за ней наблюдали из каждой щели. Ей, конечно, дарили шикарные букеты, но за тем помпезным ухаживанием всегда чувствовалась фальшь. А здесь… всё было странно просто. Не выдержала, достала цветы и принялась обрывать лишние листья, раскладывая бутоны в гармоничную композицию. Окончательно усыпила бдительность рутиной и не заметила, как шум воды затих. Порко вышел из ванной, а Аделин машинально подняла голову и встретилась с ним взглядом. Как ошпаренная, отпрянула от цветов и смущённо отвернулась. Она ждала колкости, насмешки: «дурочка, решила, это тебе?». Но Порко промолчал. Прошёл мимо и скрылся в комнате. Аделин всё-таки взяла себя в руки и закончила разбирать букет. Но на этом странности не закончились. В обед он вышел из своего укрытия и молча сел напротив есть. Периодически поглядывал то на неё, то на букет. От этого напряжённого времяпровождения Аделин почему-то хотелось опять спрятаться в ванной, хоть Порко повода не давал. Он терпеливо дождался, пока она тоже опустошит тарелку, забрал посуду, тихо вымыл и снова исчез. Во второй половине дня он вообще ушёл, и, к её удивлению, дверь не запер. Аделин решила, что он, наверное, отправился на встречу с Сарой… Затем фыркнула: не её дело. Он волен проводить время с кем хочет, и почему она вообще об этом думает? Прогнала мысли, уткнулась в конспекты и учебники. Раз уж есть время, решила изучать что-нибудь новое: выходить на улицу в связи с реальной угрозой одна не решалась, но и просить его выйти вместе пройтись казалось унижением. Да и Порко сам инициативы не проявлял и передвигался по квартире, как тень. Вечером, включив свет, она замерла: комната неожиданно освещалась ярко и мягко. Задрав голову, заметила плафон и новую лампочку, на которую раньше не обратила внимания. Поздно ночью Порко вышел, лёг на кушетку, отвернулся спиной и сделал вид, что спит. Аделин стало неловко, ведь, казалось, она ему мешает. Не последняя же она стерва, в конце концов. Выключила свет и отправилась спать на кровать. Так прошло три дня их немого сожительства. На второй день Порко приблизился лишь раз. Он аккуратно взял её ладонь, а Аделин от неожиданности вздрогнула, но руку не отдёрнула. — Не беспокойся, я только перемотаю палец, — он помахал перед ней бинтом, словно успокаивая дикого зверя. Она сидела и постукивала пяткой по половице, пыталась снизить градус накатывающей близости. — Я бы и сама справилась, — пролепетала Аделин, когда он начал намазывать рану пахнущей лекарством мазью. — Знаю, просто… самому себе неудобно делать… — пробурчал Порко в ответ, сосредоточенно размазывая состав. Он действовал так мягко и бережно, что ей пришлось впиться зубами во внутреннюю сторону щеки, лишь бы не выдать охватившего её смятения. Эта простая, бытовая забота обжигала сильнее любой страсти. Раньше, когда она получала раны, через полуобморочное состояние и истерику справлялась сама, или в крайнем случае осматривал врач. Никто с ней не цацкался, не дул на ранку и не спрашивал, больно ли ей. — Так… Вроде замотал плотно. Если будет тянуть — подойдёшь, переделаю, — пробормотал Порко, упорно глядя на её палец, избегая прямого контакта глаза в глаза. Он почесал затылок и неуклюже добавил: — Старайся не мочить. Если что, я сам всё сделаю. И, не дав ей даже поблагодарить, поспешно скрылся в комнате. На третий день появился новый букет. И Аделин уже не знала, куда себя деть. Вроде он поступал с ней отвратительно, говорил ужасные вещи… Но то, как он перевязал палец, то, как молча помогал с готовкой, подкидывал мелкие подарочки, не дёргал, упрощал ей жизнь — вызывало внутри трепет и смутное волнение. Новые чувства, от которых она пыталась сбежать, захлёстывали с новой противоречивой силой. Ей всё больше хотелось самой подойти к нему, придумать причину, чтобы заговорить. Но она стойко держалась, всё глубже уходя с головой в учебники. Вечер выдался жаркий и знойный. Убедившись, что Порко уже ушёл на свою кушетку и не вернётся, Аделин стянула плотное неудобное платье. На ней осталась лишь короткая ночнушка — неожиданно эта вульгарная вещь стала единственным спасением от духоты. Аделин распустила волосы, запустила в них пальцы и, откинув голову, тихо простонала от удовольствия, массируя кожу ногтями. И вдруг почувствовала спиной его присутствие. Она медленно опустила руки и повернулась. В дверном проёме, застыв как вкопанный, стоял Порко. Его глаза, широко открытые, на миг встретились с её взглядом, скользнули по её фигуре в полумраке — и резко, будто обожжённые, уставились в пол. Он сглотнул и хрипло выдавил: — Я… — он на секунду завис на её ногах. — Я забыл… То есть, я хотел… Ладно. Неважно. Больше он ничего не сказал. Резко отступил, больно стукнулся плечом о косяк, развернулся и стремительно скрылся в ванной. Аделин осталась стоять у комода, но не удержалась, и лёгкая, непроизвольная улыбка тронула её уголки рта. Она покачала головой и тихонько, себе под нос, хихикнула. Забралась в постель, зажала одеяло между коленями, уткнулась в подушку и всё ещё посмеивалась. Таким смущённым она видела его в последний раз в двенадцать лет, когда они вдвоём оказались наедине, прячась от проливного дождя под одной крышей. — Ну ты… тебя, в общем… — Порко переминался с ноги на ногу, спрятав руки в карманы. Он нахмурился, поправил повязку и, будто решившись, выпалил: — Разве тебя искать не будут? — У папы сейчас важное собрание, поэтому на часа четыре для него детей не существует. — И что ты… то есть я… в общем, неважно. Мне пора. Пока. Он шагнул под дождь — и тут же, почему-то вернулся обратно под крышу. Аделин перевернулась на спину, нащупала прядь и лениво накрутила локон на палец. Странно… Перед другими вёл себя как типичный самоуверенный задира, а наедине и двух слов связать не мог. Как я этого в детстве не замечала? Она засмеялась в темноте, вспомнив образ того самого мальчишки. Невысокий, худощавый, со взъерошенными мокрыми волосами, которые прилипли ко лбу от дождя. Его уши горели багрянцем, а широко распахнутые глаза бегали от неё к лужам и обратно, не смея задержаться. Он подрагивал в мокрой куртке, и каждое его движение было резким, угловатым, выдававшим смертельную неловкость от этой вынужденной близости. — Ну, ладно, я пошла, не буду тебе мешать своим присутствием. Аделин поёжилась, будто холодные капли вдруг дотянулись до неё сквозь года. — Эй… подожди, — Порко нагнал её и перегородил дорогу. Они зависли, глядя друг другу в глаза, разделённые только стеной дождя. — Куда ты, вымокшая, собралась? — Пойду в штаб. Подожду папу там на лавке. — Может… тебе можно ходить к элдийцам в гости одной? — он опустил голову и вновь начал раскачиваться на месте. — Просто согрелась бы у меня. Мама чай сделает. Аделин улыбнулась в темноту — так же, как тогда, под серым небом. — Ну, если никому не рассказывать, то можно. Он вдруг словно ожил, схватил её за руку и радостно воскликнул: — Тогда бежим! *** Аделин лениво ковыряла вилкой омлет, изредка бросая робкие взгляды на соседа напротив. Порко, полуобнажённый, сидел как ни в чём не бывало, поглощал завтрак и читал газету. И, казалось, вообще не обращал внимания на окружающий мир, тем более на неё. Она же, наоборот, после событий последних трёх дней, ночных воспоминаний и грёз о нём сидела, не в силах оторваться от него. И то, как он делал вид, будто её не существует, почему-то странно задевало струны её души. Хоть Аделин и боролась с собой, это его внезапное, демонстративное безразличие оставляло неприятный осадок. Она снова украдкой посмотрела на него, и в тот же момент он, опустив газету, встретился с ней взглядом. Почти сразу вернулся к статье и безмятежно бросил: — Я сегодня иду на день рождения. Пойдёшь со мной? А то скоро одичаешь здесь одна. — Я даже не знаю... Мне там, наверное, не место. Кто захочет, чтобы марлийская особа присутствовала на вашем празднике? Тем более это небезопасно… — Да все к тебе нормально относятся, — перебил её Порко. — Я тебе специально наговорил глупостей, чтобы задеть. Успокойся. Твоя безопасность — моя проблема, а не твоя. Ты сегодня пойдёшь со мной, это не обсуждается. С этими словами он поднялся, забрал её тарелку — хотя она ещё не доела, — выбросил остатки в мусорку и принялся мыть посуду. Чего он такой нервный сегодня? — Будь готова к семи, — промолвил он таким безразличием, что Аделин даже позавидовала этому изощрённому ледяному тону. До вечера она старалась сосредоточиться на бытовых делах и отключить мозг, но выходило откровенно плохо. Она бесилась на себя, что снова расклеилась и снова из-за него. Что за хитрая игра? Сначала делать все возможные шаги к примирению, а следом демонстративно показать, что ты в его глазах всё ещё хрюшка, и нечего обольщаться. В какой-то момент Аделин хотела категорически отказаться идти на этот сомнительный праздник, но передумала по двум причинам. Первая: книги и быт уже стояли поперёк горла, и всё её естество умоляло хотя бы на час разнообразить жизнь. Вторая: если она упрётся и начнёт спорить, он обязательно подумает, будто она стесняется его или, того хуже, элдийского общества. Поэтому ровно в семь вечера Аделин уже стояла у выхода, надев широкие брюки, рубашку и собрав волосы в высокую причёску. Порко, похоже, особо не задумывался о своём внешнем виде: на нём были всё та же майка и привычные штаны с грубыми карманами. Единственное, что выдавало в нём «праздничный образ» — это тщательно приглаженные назад волосы и сверкающие сапоги. Он цинично оглядел Аделин с ног до головы, похоже, мысленно махнул рукой и вышел за дверь первым. До таверны они добрались в гробовой тишине. Порко даже мельком не повернулся в её сторону, шёл чуть впереди, засунув руки в карманы. Аделин никак не могла взять в толк его резкую смену отношения. Что она такого сделала? Почему он снова стал демонстративно презрительным? Ведь обижалась она. Виноват-то он. Тогда почему ей настолько неловко? Она тут же себя пресекла, заставила прекратить анализировать этого несносного мальчишку. Вздёрнула нос и зашагала с таким же непроницаемым высокомерием. Сама таверна выглядела ничуть не лучше их задрипанной квартирки: маленькая, со старой мебелью, обшарпанными деревянными столами и тусклым, режущем глаза светом. Люди кругом — шумные простолюдины, в неприметной старой одежде. Оглядев помещение, Аделин трижды пожалела, что согласилась сюда идти, ведь вид, по сути, так и не изменился. Поправила повязку на руке, которую Порко сунул ей перед выходом «чтобы не выделялась». Надела без споров, посчитав, что никакой кусок тряпки не поколеблет её достоинства. Они подошли к компании из пяти человек — трёх парней и двух девушек. Порко представил её вымышленным именем, усадил с краю, а сам ринулся поздравлять именинника, мгновенно став центром внимания и перетянув разговор в своё русло. Аделин боролась с кислой слюной. Её невыносимо мутило от запаха дешёвого пойла, потных — как ей казалось, немытых — тел, ветхой мебели и удушливой туалетной воды. Но, на удивление, сама компания не вызывала у неё отторжения. Парни по-доброму, беззлобно подкалывали друг друга, рассказывали смешные, нелепые истории, явно пытаясь впечатлить девушек. Одна из них, пухленькая блондинка, ловила каждое слово с искренним, простодушным смехом. А вот вторая, худая и рыжая, то и дело бросала на Аделин колючие, оценивающие взгляды. Напряжение окончательно начало отпускать, когда двое парней сцепились в жарком споре и так увлеклись, что перестали замечать остальных. Один из парней, темноволосый, с хрипотцой в голосе, с грохотом поставил кружку на стол. — Я тебе говорю, эта война нам не нужна, — буркнул он. — Сколько можно? Только от одной оправились, а этим наверху всё мало. Людей гробят, а потом ордена друг другу вешают. — Да брось ты, — фыркнул второй, светловолосый, — война всегда нужна. Иначе нас просто сожрут. Чтобы держава стала великой, необходимо постоянно расширять границы. Не мы — так нас. Так было всегда. — Ага, расскажи это матерям, — огрызнулся первый. — Или тем, кто без ног возвращается. Ради чего? Чтобы линию на карте продвинуть? — Ради силы, — отрезал тот. — Ради того, чтобы с нами считались. Чтобы показать всю мощь, на что мы способны. Как ты не возьмёшь это в толк своей куриной головой. Они снова заговорили разом, перебивая друг друга. Одна из девушек хихикнула, вторая закатила глаза. Аделин всё это время молчала, лишь нахмурив брови, постукивала ногтями по кружке. — …да никакой угрозы этот Дальневосточный Союз не представляет! — вспылил темноволосый. — Сидят у себя, рыбой торгуют и пусть сидят! — Пока сидят, — усмехнулся светловолосый. — А потом очнёшься — и у тебя под боком вражеский флот. — Флот, флот… — отмахнулся тот. — У нас титаны. Против них никто не пойдёт. И только тогда Аделин спокойно подняла взгляд и тихо сказала: — Пойдут. Спор стих сам собой. Все, в том числе и Порко, повернулись к ней. — Что? — переспросил светловолосый, делая глоток из кружки. — Пойдут, — повторила она безразличным тоном. — Потому что у Дальневосточного Союза уже есть противотитановые пушки. Мы для любой страны, с какой стороны ни глянь, — лакомый кусок. — Сказки, — фыркнул третий, до этого сохранявший молчание. — Нет, — Аделин едва заметно пожала плечами. — Разведка доложила, что первые образцы уже прошли испытания. Если такие пушки окажутся на кораблях — титаны даже не смогут подойти к берегу. Если они высадятся на Марли, — продолжила она тем же спокойным тоном, — мы потеряем главное преимущество в лице разумных Титанов. И другие страны не сидят сложа руки. Разработка улучшенных воздушных судов — лишь вопрос времени. Когда бомбы начнут падать сверху, титаны станут бесполезны. Она сделала короткую паузу, внутренне переживая, что, возможно, сказала лишнее и слишком умничала. Но, заметив в глазах слушателей неподдельный интерес, всё же продолжила: — Эта война не про расширение границ и не про амбиции. Она про то, что если мы не ударим первыми, континент получит врага, к которому мы не готовы. Несколько секунд за столом царила тишина. Затем светловолосый парень протянул, с нотками рассеянного восторга: — Чёрт… я об этом даже не подумал. — Я тоже, — уже тише признал темноволосый. Он почесал затылок и добавил: — Если так… тогда, выходит, выбора и правда нет. Аделин медленно покрутила кружку в руках и, будто нарочно сбавляя серьёзность момента, произнесла: — Ладно. Давайте сменим тему. Что это за праздник, если на нём говорить о политике? Порко тут же подхватил её интонацию — словно только и ждал сигнала. Он засмеялся и начал рассказывать какую-то беззаботную историю, быстро перетянув на себя внимание и разрядив повисшее напряжение. Сидевший рядом парень, всё ещё явно под впечатлением, наклонился ближе и почти шёпотом произнёс ей на ухо: — Честно… впервые встречаю такую умную и при этом красивую девушку. Он замялся, затем добавил: — Вы завтра свободны? Аделин растерялась. Она открыла рот, но слова нашлись не сразу. — Спасибо, но я… — Не отказывайте сразу, — мягко улыбнулся он. — Подумайте. Давайте я вам ещё вина подолью. Он потянулся к бутылке, но Аделин легко, почти невесомо, накрыла его руку своей. — Нет, спасибо. Я не пью. Их взгляды на мгновение встретились. Парень смущённо ухмыльнулся и отстранился. Аделин сделала то же самое. И только через минуту позволила себе признать, что ей было очень приятно услышать этот комплимент. Парень словно вобрал в себя всю остаточную смелость, наклонился ближе к Аделин и почти шёпотом спросил: — Не подскажете, а где вы живёте? Я бы заглянул как-нибудь в гости на… чай. Аделин замерла, быстро перебирая варианты — какая ложь будет звучать правдоподобно и не слишком очевидно. Она уже открыла рот, когда в разговор бесцеремонно вклинился Порко. — Эй! Он резко подался вбок, пригибаясь через соседа, и махнул рукой, подзывая Аделин к себе. — Иди сюда. А то тебя тут сейчас со всех сторон… — он бросил взгляд на компанию, — глядишь, и украдут. Что-то властное в интонации заставило Аделин не спорить. Она покорно начала подниматься со своего места. И в тот же момент рыжеволосая девушка, до этого молчаливо следившая за происходящим, резко перегнулась через стол. Не смущаясь ни взглядов, ни тесноты, она ловко перебралась на другую сторону и уселась рядом с Порко, демонстративно вторгаясь в его личное пространство. Она захохотала и чуть ли не повисла на нём, толкая всех ребят на лавке. Аделин фыркнула и пересела напротив. Скрестила руки на груди и молча наблюдала за этим назойливым «союзом». Порко, впрочем, больше позволял ей вульгарщину, чем сам проявлял инициативу. Потом девушка наклонилась к его уху. И хотя вокруг стоял гул и играла какая-то незнакомая Аделин нудная композиция, она отчётливо расслышала голос: — Зачем ты вообще её сюда привёл? Сидели бы своей компанией, а она со своей странной рожей лезет в наши разговоры. Порко тоже склонился, что-то ответил, но Аделин уже не расслышала. «Не переживай, дурочка, он весь твой», — мысленно парировала она и поднялась со своего места. Порко, перетянувшись через друга, перехватил её за запястье. — Я в дамскую комнату, можно? Или ты и там собираешься за мной приглядывать? Лучше развлекай подругу. Она вырвала руку и с царственным видом направилась к концу зала. Завернула за угол и сразу наткнулась на две двери. На одной из них был выведен от руки кривой знак туалета. «Господи, что ещё со мной может случиться сегодня? Правильно, общий туалет. Какой позор! Уж лучше потерпеть», — брезгливо отметила она и собралась вернуться к компании, но нос уловил едкий запах сигаретного дыма. Скривив губы, Аделин обернулась, и в трёх шагах, в самом конце коридора у грязного окна, заметила троих мужчин в расстёгнутых марлийских мундирах. Младшие офицеры, судя по погонам. Они громко и похабно смеялись, передавали друг другу флягу, курили и вели себя непозволительно развязно. Аделин, не колеблясь, направилась к ним. Подошла вплотную, скрестила руки на груди и ледяным тоном прошипела: — Вы при исполнении позволяете себе алкоголь? — она постучала пальцем по плечу, выдерживая паузу. — И ещё курите в помещении, где полно народа. Её голос стал ниже, а лицо исказилось от злости. — Назовите свои имена, звания и часть. На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь унылой мелодией из зала. Один из них сделал протяжный глоток, переглянулся с товарищами, не сдержал хохот и выплеснул жидкость. Другой, не скрывая насмешливого тона, процедил: — О, Франк, смотри… Отродье из себя надзирательницу строит! Он, без тени приличия, ухватил большим и указательным пальцами Аделин за подбородок, прищемил и оценивающе всматривался в её глаза. — Ты, случайно, не в борделе работаешь? Фигура знакомая… и лицо тоже. У Аделин внутри всё заледенело от ярости. Руки затряслись. Ей так хотелось взять каждого за шкирки и завести к ближайшему командиру в штаб, чтобы их сразу депортировали для титанических исследований на проклятый остров Парадиз. Она медленным, размеренным тоном, с ноткой высокомерия прохрипела, одновременно отшвыривая его руку со своего подбородка: — Судя по твоим крохотным пальчикам, тебе, мерзкому кастрированному животному, в борделе делать нечего. Разве что путан щекотать. Растянула губы в зловещей улыбке и смотрела на каждого по очереди, запоминая их лица. Весёлое, издевательское настроение солдат сменилось тотальным бешенством. Один резко схватил её за затылок, второй сковал руки, а третий прикрыл рот ладонью. — Думаю, нам стоит эту элдийскую тварь как следует проучить. Пусть посидит, подумает над своим поведением. — Ты настолько противная, что я бы тебя даже в борделе не взял, — прорычал второй у её уха. Аделин даже дёрнуться не успела, как они подтащили её к помещению рядом с туалетом, распахнули дверь и швырнули внутрь, как мешок. Она успела расслышать только: — Эй, сходи, возьми ключ! Закроем её тут. Оказавшись в узком пространстве и кромешной темноте, Аделин разом сковало. Воздух исчез из лёгких, не дав и секунды на осмысление. Паника нахлынула с головой, сдавила виски и закупорила горло. Казалось, стены со всех сторон ожили и двинулись на неё. Сквозь нарастающий шум в ушах она отчётливо расслышала свой же детский крик, эхом пробившийся сквозь гущу темноты: — Мамочка, пожалуйста, не запирай меня здесь! Не надо! Пожалуйста! Те же слова она пыталась выдавить сейчас, но из горла вырывался лишь хриплый, беззвучный выдох. Организм судорожно хватал ртом пустоту, отчаянно пытаясь сделать хоть один глоток воздуха, которого не было. Ей казалось, потолок сейчас обрушится, навалится всей своей тяжестью и раздавит её в лепёшку. Ватные ноги отчётливо ощущали прорость вместо твёрдой реальности. Она зажмурилась, вдавила ладони в уши, пытаясь заглушить внутренний крик вперемешку с нарастающим звоном. Мысли окончательно расползались, оставляя только первобытный, всепоглощающий ужас перед тесной тьмой, которая пожирала её заживо. Яркий свет прорезал веки. На мгновение Аделин почудилось, что она умерла. Но крепкие руки выдернули из тьмы. «Рыцарь» нашёл её. Он вывел её в коридор. Она, словно в тумане, пыталась сфокусироваться на его глазах, в которых бушевала непонятная буря. — Кто это сделал? Порко обхватил её лицо ладонями, большие пальцы бережно погладили щёки. — Ада, ты меня слышишь? Аделин всеми силами старалась скрыть полуобморочное состояние. Но дрожащий голос развеял её маскировку в пух и прах: — Я просто… я сделала им замечание. Я… я… — Кто это? — перебил он, сжимая её голову чуть сильнее. — Скажи мне, кто это сделал? Он резко убрал руки, запустил пальцы в волосы и начал метаться по узкому коридору, будто хищник в клетке. — Не надо, Порко, не надо! Я не хочу, чтобы тебя… — захлёбываясь собственным дыханием, Аделин пыталась выговорить хоть одно чёткое предложение. — Это… это… не надо! Ничего не… Порко остановился и, не оборачиваясь, спросил настолько спокойным тоном, что у неё кровь застыла в жилах: — Это марлийские офицеры? Она даже помутневшем сознанием прекрасно понимала, что с ним будет, если он вступит с этими ублюдками в открытый конфликт. Но ответить не успела. Порко всё прочитал по глазам. Он стремительно обошёл её и направился в общий зал, откуда доносился хохот и музыка. Аделин, пошатываясь и цепляясь за стену, доплелась до поворота. И тут нахлынула вторая волна ужаса, покрывая тело мелкими, противными мурашками. Порко, не сбавляя хода, с размаху толкнул одного из офицеров в плечо. Что-то гаркнул ему в лицо, но она не расслышала слов из-за звона в ушах. Один из марлийцев, тот самый, что хватал её за подбородок, вытянулся, встретился с Аделин взглядом и, усмехнувшись, что-то бросил в ответ. Порко схватил его за грудки, и, несмотря на высокий рост противника, потянул на себя. Вся «разборка» свелась к тому, что через мгновение они гуськом, под давлением его неоспоримой воли, двинулись в сторону чёрного хода на задний двор. Аделин, скованная паникой, прикрыла ладонью рот и суетливо искала глазами помощи у присутствующих. Но те сидели с опустошённым взглядом. Никто не пошевелился. Все прекрасно понимали: вступиться сейчас за элдийца, затеявшего драку с марлийскими офицерами, — значит подписать себе смертный приговор. — Трусливое ничтожество, — прорычала Аделин и бросилась туда, где уже разгоралась смертельная бойня. Уже на заднем дворе, в тусклом свете, пробивающемся из окон, перед ней развернулась картина с претензией на победу. Порко уверенно отбивался от этих пьяных мразей, нанося быстрые, точные удары. Но третий, тот самый противный, как подлая крыса, подкрался со спины и со всей силы ударил Порко по голове остриём тяжёлой фляги. Раздался глухой звук. Порко рухнул на колени. Этого мгновения хватило второму. Он разбежался и ударил ногой по лицу. Порко отлетел на спину. Они накинулись на него гурьбой и безжалостно начали добивать, лупя куда попало. Его кровь расплывалась по земле красным пятном. — Сколько можно быть тряпкой?.. — прошептала Аделин, справляясь с приступом тошноты при виде алых пятен. Но мозг, вопреки панике, прояснился. Её взгляд упал на пистолет, торчащий из расстёгнутой кобуры одного из офицеров, который полностью отдался жестокости. Она, не теряя ни секунды, рванула вперёд. Выхватила оружие, сбила с предохранителя и, дрожа от гнева, направила дуло на ближайшего офицера. — Отошли от него! — рявкнула во всё горло. — Немедленно! Иначе я размажу ваши мозги по этой земле! Смотрите на меня! Она встала вполоборота, чтобы держать всех под прицелом. Марлийцы нехотя оторвались от своей добычи и развернулись к ней с показной небрежностью. Один закурил, другой, на прощание, пнул лежащего Порко по рёбрам. Третий хихикнул и отхлебнул из фляги. Самый здоровый, сделав затяжку, лениво пробурчал: — А я смотрю, тебе, элдийской шавке, мало? Пистолетик-то даже в руках держать не умеешь. И они, как три сытых шакала, оскалились в мерзком, самодовольном смехе. Аделин, придерживая дрожащую рукоять, сорвала с себя повязку и швырнула им под ноги. — Моё имя Аделин фон Эдельштайн. Я марлийка и дочь высокопоставленного чиновника. Её голос больше не дрожал. Он леденел с каждым словом, становясь тише и страшнее. Она перевела презрительный взгляд на того, что хватал её за подбородок. — И да, животное, — она произнесла это почти ласково, — ты уже видел меня на построениях. Я стояла рядом с отцом и наблюдала, как он надирает вам задницы. Она сделала шаг вперёд. Ухмылки с их лиц мгновенно сползли, и сквозь тусклый свет они теперь всматривались в её черты лица. — Каждый из вас сейчас чётко произнесёт свою фамилию, звание и командира. И с завтрашнего дня вы будете драить сортиры в каждом гнилом углу этого гетто до конца своих жалких дней. Если, конечно, доживёте. Она сделала ещё шаг. Марлийцы же вели активный немой диалог глазами. — А лучше я вас всех нахрен сейчас перестреляю, — продолжила она ровным голосом. — Мне за это ничего не будет. А возможно, даже дадут награду за избавление от изменников Родины. Скажу, что вы при мне горделиво болтали о том, как мечтаете переметнуться к дьявольским отродьям из Парадиза. Ну так что? Какой вариант выбираем? Сдохнуть здесь, как последние собаки, или назвать свои фамилии? Один что‑то быстро прошептал другому — и вдруг все трое, как цепные псы, рванули в разные стороны, растворяясь за горизонтом ночи. Аделин ещё несколько секунд тяжело, рвано дышала, заставляя себя успокоиться. Потом отшвырнула пистолет и кинулась к Порко. Склонилась над ним и отчаянно проморгалась: его лицо превратилось в одно сплошное кровавое месиво. Пришлось отвернуться, справляясь со рвотным позывом. В нос бил отвратительный, сладковато-металлический запах крови. Голова кружилась так, что деревья перед ней двоились. Соберись. Соберись. Соберись. Аделин сделала три прерывистых, шумных выдоха, снова повернулась к Порко и осторожно коснулась ладонью его груди. — С тобой всё... Приди в себя, пожалуйста, — шептала она, — приди в себя. Дай я тебе помогу. — Я сам, — хрипло отозвался Порко, резко отстраняя её руку. Он перевернулся, с трудом подался на локти, застонал и, собрав волю в кулак, поднялся сначала на четвереньки, а затем, шатаясь, на ноги. Выпрямился, зажмурился от боли, обхватил ладонью бок и, не глядя на неё, прихрамывая, заковылял в сторону их дома. Аделин, словно тень, поплелась чуть позади. Каждый шаг отзывался слабостью в коленях, но она упрямо держалась и боролась с желанием подбежать и помочь ему. Но не решалась, понимая, что мужчины не любят жалости к себе. Порко шёл, время от времени вытирая рукавом нос. Внезапно остановился, сглотнул и сплюнул на землю густую, тёмную слюну с кровью. Аделин не выдержала, и всё напряжение, страх, ярость, беспомощность, скопившиеся в ней, вырвалось наружу огромным, неконтролируемым потоком слёз. Услышав её сдавленный всхлип, Порко притормозил и повернул к ней голову. — Ада... ты что, плачешь? — Нет, — тут же выпалила она и с ожесточением стала растирать мокрые полосы, стирая улики своей слабости. — Прекрати, — хрипло пробормотал он. — Я не могу смотреть, как ты плачешь. Я же не железный, у меня сердце за тебя разрывается. Аделин решилась на то, чего раньше не позволила бы себе никогда. Она шагнула к нему, перекинула его безвольную руку себе через плечи, приняв часть его веса на себя. Повела его так, шаг за шагом, до самого дома, захлёбываясь от истерики. Чувство вины и жалость к этому элдийцу сплелись в один тугой узел. Аделин всю дорогу думала не о суровых последствиях, которые их ждут, а как облегчить Порко страдания. Хотя он никакого повода для таких эмоций не давал — ковылял молча, изредка сплёвывая на землю тёмную кровь. Одинокие прохожие бросали косые взгляды, но подойти не решались. Когда оказались дома, Порко первым делом снял одежду, направился в ванную и нырнул головой под холодную воду, а Аделин доставала из аптечки всё необходимое, чтобы обработать раны. Она украдкой взглянула на его спину и едва сдержала новый приступ слёз. Весь левый бок был покрыт сине-багровым пятном — верный признак как минимум трещины в рёбрах. Всё тело покрывали ссадины и ушибы. Он всё так же стоял, опершись о бортик, с головой, засунутой под ледяной поток, словно пытался заморозить и боль, и поражение, и всё происшедшее. Аделин сделала свой успокаивающий ритуал — три глубоких выдоха, — взяла чистое полотенце и подошла. Выключила воду и, не спрашивая, мягко, но настойчиво повернула его к себе. Сначала её движения были робкими, но, плюнув на все приличия и собственное смущение, она принялась бережно вытирать его лицо, шею, грудь. Порко перехватил её кисть и, пронзительно вглядываясь в глаза, произнёс: — Я бы и сам справился. Аделин провела свободной рукой по его оголённому плечу, едва касаясь подушечками пальцев рядом с содранной кожей. — Знаю, но ведь самому неудобно, — тихо ответила она, не отрывая взгляда от синевы на его рёбрах. — Пойдём. Она взяла его за ладонь и повела на кухню. Но по пути было не совсем ясно, кто кого сопровождал: каждый шаг давался Аделин с трудом. От вида и запаха крови голова кружилась сильнее, и только силой воли она подавляла новый приступ тошноты, цепляясь за его руку как за якорь. Порко, опираясь о стол, с трудом сел, а Аделин опустилась на колени, взяла бинт, смочила его раствором и нежно провела по рассечённой брови. Методично обрабатывала все раны на лице, хотя внутри каждая клеточка бурлила от нелепого восхищения. Он был так красив, словно израненный вид прибавил ему ещё больше мужества. «Боже, да что с тобой не так? Он весь избит и сломлен, а ты слюни пускаешь», — яростно отчитывала себя Аделин. Чтобы хоть как-то успокоить своё девичье нутро, которое с каждым прикосновением разгоралось всё сильнее, она, сменив бинт, пробурчала: — С твоей стороны это было крайне опрометчиво. Ты поступил необдуманно, — она прижала бинт к содранной скуле, заставив Порко нахмуриться. — Если бы ты сначала взвесил все «за» и «против», последствий, которые нас ждут, удалось бы избежать. — Если бы ты хоть раз в жизни не открывала свой ядовитый ротик и смолчала, мне бы не пришлось с ними разбираться, — низким голосом произнёс Порко, в упор глядя на неё. Аделин сделала вид, что не заметила его давящего взгляда. — А если бы ты меньше зажимался с той рыжеволосой, я бы не шаталась одна по этому убогому месту! Взял меня с собой, а сам кинул в углу и развлекался. — Не драматизируй, тебя там было кому развлекать, — зашипел он, когда она прошлась бинтом по его рассечённой нижней губе. — Или ты просто приревновала меня, — заключил он и самодовольно подмигнул. — Не дождёшься… — вспылила Аделин, но тут же всхлипнула и нервно сглотнула. — Просто больше меня так не пугай, ладно? Я ведь не железная, в конце концов. Ты хоть представляешь, что я чувствовала, когда они тебя избивали толпой. Она опустила голову и попыталась оторвать кусок бинта, но тот упрямо не поддавался. Порко накрыл её пальцы своей ладонью. — Дай я… Он аккуратно забрал бинт и без труда оторвал ровный лоскут. Протянул ей. Она взяла, но не двигалась. Боялась, что если поднимет глаза и увидит его лицо — разрыдается снова. — Эй, — Порко мягко приподнял её подбородок, заставив взглянуть на себя. — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя немного косит один глаз, когда ты так упрямо смотришь? Очень забавно. И… чертовски мило. Аделин еле сдержала предательскую улыбку и смущённо буркнула: — Дурак. Порко же без тени смятения ухмыльнулся, чем травмировал разбитую губу, и из неё снова потекла струйка крови. Аделин поспешила прикрыть её бинтом, но всё же от неприятного вида передёрнуло. — Почему у тебя все пальцы в мелких шрамах? Аделин словно застукали на месте преступления, поспешно хотела избавиться от улик и завести руки за спину, но Порко успел перехватить ладонь. Она прикусила заднюю часть щеки и отвернула голову. Но какой-то внутренний импульс толкал с ним поделиться. Возможно, потому, что вопрос прозвучал искренне, а не для формальности. Или, возможно, таким странным способом ей хотелось отблагодарить его за то, что отстоял её честь. Она деликатно освободила пальцы, смочила бинт и приложила к очередной ссадине. — У меня была строгая гувернантка, — заикающимся голосом начала Аделин. — И когда у меня не получалось правильно играть на фортепиано, она била тонкой указкой по пальцам, — проглотила ком в горле и продолжила, поглаживая бинтом его разбитые костяшки. — Это был единственный раз, когда я пожаловалась маме. Она пошла разбираться… — две слезинки покатились по щекам, — а эта противная гувернантка такого про меня наговорила… Врала, что я огрызаюсь, хотя я ей просто сказала, что не хочу играть мелодию композитора, который убил свою семью… В общем, наговорила, что меня стоит пороть, чтобы выбить всю дурь. Она хныкнула и проморгалась, сдерживая новый поток слёз. Порко же внезапно подтянул её к себе и обнял. А Аделин уткнулась ему в шею и, как ребёнок, принялась, всхлипывая, тараторить: — Мать посчитала, что правда принадлежит этой швабре. Согласилась, что я упрямая и взбалмошная. Что действительно порка ещё никому не вредила. И больше не препятствовала, когда эта женщина била меня. А когда я всё равно отстаивала себя, она ходила к матери, и они запирали меня в чулане. Порко молчал, только легонько поглаживал её по голове, словно убаюкивая. — Как бы я ни кричала, как бы ни молила, меня выпускали ровно через час. И я там сидела с этими окровавленными пальцами… Только под дверью причитали, чтобы я прекратила истерику, и мой визг не поможет. Мол, сиди молча и думай о своём поведении. — Ты поэтому боишься крови? — Я не знаю, — уже захлёбываясь, промычала Аделин, — наверно, стала бояться, когда при мне впервые застрелили элдийца, и эта кровь дотянулась до моих туфель… Прости, мне… я… — Ну всё… не могу смотреть, как ты плачешь, — он мягко, чуть отстранил её, обхватил ладонями её щёки и вытер большими пальцами мокрые следы. — Иди отдыхай, дальше я сам. Тебя довести до кровати? — Я лягу на кушетке. С твоим ребром нужен нормальный матрас. — Ладно. Они зависли, глядя друг другу в глаза. И Аделин снова почувствовала это странное, всепоглощающее притяжение. Казалось, весь мир размылся, оставляя только его образ. Ей даже страшно захотелось, чтобы он прильнул и поцеловал в губы — как в тех самых книгах. Но тут же вспомнилась девушка, что липла к нему в таверне, и поспешно отвела взгляд. Убрала от своего лица его ладони и, чуть покачиваясь, поплелась занемевшими ногами в ванную. Целый час лежала под горячей водой, стараясь смыть напряжение со всего тела, а когда вышла, Порко уже на кухне не было. Тихонько зашла в тёмную комнату. Подошла к комоду и на ощупь стала рыться, перебирая пальцами каждый лоскут ткани в поисках своих брюк, чтобы не спать в этой короткой, вульгарной ночнушке. — Ада… Вздрогнула и повернулась на голос из темноты. — Что-то случилось? Я тебя разбудила? Прости, я не хотела. — Я не спал, — пробормотал Порко. Он помолчал секунду, словно решаясь, а потом добавил: — Слушай… ты можешь сегодня лечь со мной? Она замерла, обдумывая ответ. А он, словно испугавшись её молчания, принялся оправдываться: — Просто у меня так раскалывается голова. Я уже четыре дня плохо сплю, а со своей грелкой я засыпаю моментально. Аделин могла поклясться, что он в этот момент улыбается в темноте. — Но разве тебе будет удобно? У тебя же больное ребро. — Ты ляжешь просто с другой стороны. Если я усну раньше — можешь уйти. Я не настаиваю, — тут же ответил он, а затем добавил с фальшивой небрежностью: — Ну и вообще… я считаю, это будет справедливой наградой за то, что я за тебя заступился. Аделин задрала голову, сдерживая ухмылку. — Манипулировать — нечестно, — пробормотала она, но всё же направилась к кровати. Аккуратно легла с самого края, но Порко тут же подтянул к себе и уложил её голову себе на плечо. — Признайся, — промолвил он интригующим тоном, поглаживая нежно по спине. — Я ведь первый, с кем тебе было так… — он замялся, — ну, в общем, ты поняла. Аделин выдержала показательную паузу. Хотела позлорадствовать, создать напряжение и заставить его понервничать. Но следом тихо, прямо в ухо, прошептала: — Ну, естественно, ты первый. Как, собственно, и во всём. — Я так и знал, — самодовольно произнёс Порко. — А теперь давай спать. Он чмокнул её в макушку, и Аделин, сама того не замечая, крепко уснула у него на плече.