Под крышей ненависти

— Фу, мам, эта каша невкусная, — промычал Порко, пытаясь языком раздавить противные комочки. Мама снисходительно потрепала его по голове, наклонилась и обняла за плечи. — Знаю, милый, — мягко промурлыкала она. — Папе в этом месяце не удалось достать соль и сахар… — она тяжело вздохнула, — да и с работой всё хуже, чем хотелось бы. Поэтому придётся немного потерпеть. Идёт? — Идёт, — буркнул Порко, а мама в награду за покорность мягко поцеловала его в щёку. — А мне нормально, — бодро отозвался Марсель, зачерпнул кашу ложкой и запихнул в рот. — Если зажать нос вот так... — он наглядно продемонстрировал, зажимая пальцами ноздри, — ...то она просто безвкусная и совсем не противная. Порко повторил жест за братом, но противные комочки никуда не исчезли. Наоборот, застряли в зубах и вызвали знакомый подступающий ком в горле. Внезапно раздался требовательный, недобрый стук в дверь. Мать с отцом мгновенно переглянулись. Порко напрягся и сжал ложку. В девять лет он уже прекрасно знал: вечером просто так не приходят ни соседи, ни родственники, ни друзья. Марсель подорвался со стула: «Я открою!» Но отец резким движением пресёк его и молча направился к двери. Порко отметил, как по пути его плечи, всегда такие широкие, неестественно ссутулились, голова поникла, а стоптанные тапки зашаркали по половице с такой покорностью, от которой стало холодно внутри. Мать бессознательно прижала тряпичную салфетку к груди. Её взгляд, полный тревоги, метался между Марселем и Порко, словно она пыталась запомнить их лица. На пороге показался высокий, грузный мужчина в марлийской форме, а чуть позади — худощавая тётка с впалыми щеками и опущенными книзу уголками губ. Рядом с офицером, по обе руки, стояли мальчик и девочка, похожие как две капли воды. Отличали их только платье и длинные волосы девочки, туго заплетённые в сложную косу и обёрнутые вокруг головы, словно корона. Мальчика Порко знал — его звали Вольф. А вот девчонку видел впервые. Она вертелась, с любопытством разглядывала всё вокруг и странно улыбалась. Она повернула голову и встретилась с ним взглядом. Улыбка стала ещё шире, а Порко, от накатившей неловкости, как последний трус, опустил глаза и уставился себе под ноги. Но не удержался и украдкой глянул снова. Он, имея в арсенале скудный словарный запас, пытался хоть как-то её охарактеризовать. Она отличалась от всех девочек в округе, которых он знал. «Аккуратная и необычная» — вот какие два жалких слова смог выудить Порко за время, пока незваные «гости» холодными лицами ощупывали их скудное, но уютное жилище. В помещение вошёл ещё один мужчина. Порко сразу узнал его — это был командир Тео Магат, тренер избранных элдийских воинов, которые впоследствии становились титанами и почётными марлийцами. — Меня зовут командир Ганс фон Эдельштайн. Вы можете не представляться, обо всей вашей семье у меня уже есть полное досье. Он сделал шаг к Порко и Марселю, которые стояли рядом, вытянув руки по швам, словно на построении. Командир наклонился, упираясь ладонями в колени, чтобы оказаться с ними на одном уровне. — Ну, признавайтесь, кто из вас спас моего сына? Порко глянул за его спину, ища одобрения у отца. Тот ещё больше сгорбился и побледнел, но украдкой кивнул, позволяя сыновьям отвечать. Порко уже собирался открыть рот, но его опередил брат. — Командир Эдельштайн, разрешите обратиться, — отчеканил Марсель, вытянувшись по струнке. — Слушаю, малец. Выкладывай. — Мы с братом гуляли у берега и заметили тонущего человека. Порко сразу бросился в воду, вытащил его на берег, и я помог откачать Воль… то есть господина Эдельштайна, — на одном дыхании выпалил Марсель и расправил плечи. — Хм... — раздался медленный, тягучий голос Магата. Он тоже приблизился и склонился над ними. — Вчера было сильное волнение и отлив. Даже для сильного ребёнка вытащить на себе беспомощного тонущего сверстника, да ещё в такую погоду... Это требует не только смелости, но и расчётливой силы. Да и ещё знать, как проводить реанимацию... Откуда у вас такие навыки? Магат задумчиво почесал подбородок и в упор посмотрел Марселю в глаза. — Мы просто сделали то, что сделал бы на нашем месте любой, — тихо, но твёрдо пробормотал Порко и мельком глянул на девчонку. Та, сложив руки в замок, смотрела на него, не скрывая восхищения. От этого взгляда ему снова стало неловко, и он тут же перевёл глаза на командира. — Я бы хотел спросить ещё кое о чём, — голос Эдельштайна вмиг потерял всю дружелюбность, став сухим и суровым. Порко животом почувствовал: дело пахнет бедой. — Как вам удалось покинуть гетто, выйти за ворота и играть у причала? Мать взвизгнула и прикрыла рот салфеткой. Отец смотрел в пустоту, беззвучно шевеля губами. Порко решил, что за свои поступки нужно отвечать с достоинством. Он вздёрнул подбородок и ответил громко, без тени страха: — Через выкопанную дыру под стеной. — Интересно, — спокойно, даже буднично произнёс Магат. Матушка же, напротив, на его слова громко, надрывисто всхлипнула. Командир Эдельштайн оскалился и мягко проговорил: — Если вы сейчас честно признаетесь, где находится дыра и кто её выкопал, мы не станем наказывать вас и вашу семью за такое вопиющее нарушение правил. — Они всего лишь дети… — просипела матушка сквозь салфетку, и по щекам покатились слёзы. — Нужно было лучше воспитывать своих детей, — резко бросил Магат в её сторону, и у Порко сами собой сжались кулаки. — Покидать гетто строго запрещено. А вы допустили такое безрассудное поведение сразу двоих сыновей! Повисла гробовая тишина. Порко даже показалось, что тени ожили, растеклись по стенам и сомкнулись над ними, как пасть. Но лучше умереть, чем стучать на своих! — Ну, и долго мы будем играть в молчанку? — Командир Эдельштайн выпрямился во весь рост и грозно скрестил руки на груди. Марсель, как и Порко, только поджал губы и смотрел прямо перед собой, не издавая ни звука. — Скажите им, мальчики, пожалуйста! — взмолилась матушка. Отец в это время зажмурился, а его бормотание стало громче и отчаяннее. — Папочка… — внезапно встряла девчонка. — Но разве можно стучать на своих? — Ада, не лезь, — отмахнулся командир. — Да, отец, разве ты нас этому учил? — вступился на этот раз Вольф. Он твёрдым шагом подошёл и встал плечом к плечу с Порко, чем искренне удивил того. — Сдавать своих товарищей? А затем и врагам выдадут всю информацию, когда станут солдатами. Ты этого добиваешься? Хватит того, что они расскажут, где находится дыра. Я думаю, это будет честная благодарность за спасённую мне жизнь, если их больше не будут дёргать допросами. — Уйди. Не лезь в разговоры старших по званию, — гаркнул командир, и Вольф мгновенно попятился. Порко уже почти смирился со своей участью — и своей семьи тоже. Но тут эта девчонка, Ада, стремительно подлетела, встала перед отцом, заслоняя их троих, дерзко вздёрнула нос, скрестила руки на груди и принялась вызывающе, свысока взирать на своего отца. — Это несправедливо, — процедила она сквозь зубы. — По закону должен состояться суд, и… — Какой суд, госпожа Аделин? Перед вами элдийцы, и… — начал Магат, но девчонка тут же перебила его: — Закон един для всех! Я буду отстаивать их заслуги до последнего, папа! Она ещё выше вздёрнула свой необычный носик и продолжила стоять, как живая стена, перед тремя беспомощными мальчишками. И в этот миг она окончательно покорила Порко и даже не своей очевидной красотой, а этой ослепительной, бесстрашной яростью в защиту справедливости. Но настоящий шок накрыл его, когда командир обречённо выдохнул: — Ладно... Твоя взяла. Как я смогу учить вас чести, если сам её нарушаю? — Госпожа Аделин, не будь вы девушкой, из вас получился бы отличный адвокат, — ухмыльнулся Магат. Но, заметив взгляд мальчишек, сразу нахмурился: — Однако дыру вы покажете. Это не обсуждается. — Есть, сэр, — синхронно ответили Порко и Марсель. — Ну, раз с этим недоразумением разобрались, — командир Эдельштайн мгновенно вернулся к дружелюбному тону, будто и не решал только что судьбу целой семьи, — перейдём к более приятной части. Он протянул руку сначала Марселю. Тот неуверенно, почти неловко пожал её. Затем повернулся к Порко. Порко изо всех сил сжал его ладонь, вкладывая в рукопожатие всю свою ярость за слёзы матери, за униженного отца, за их страх. — Ого, а у тебя крепкая хватка, малец! — фальшиво рассмеялся Эдельштайн, потирая пальцы. — Итак, — вмешался Магат, — мы посовещались и пришли к выводу. Мы нашли достойных кандидатов на роль следующих носителей титанов. Но... выберем только одного из вас. Так что решайте сами — кто именно. Порко не мог поверить своей удаче. Им выпала огромная честь — шанс стать почётными марлийцами и разом вытащить родителей из пучины бедности. Он уже представлял, как сможет купить соль, сахар, а может, и больше — как будет спокойно выходить за стены, обладая легендарной силой Титана, о которой с детства шептались в гетто. Но ссориться с братом он не хотел, хоть внутри всё и распирало от жгучего желания победы. Ему хотелось доказать всему миру, что он достоин. Что он храбрый, бесстрашный, что сможет служить родине верой и правдой. Глубоко в душе ему почему-то захотелось, чтобы и она, эта Ада, когда-нибудь оценила, как он будет отстаивать принципы своей державы. Но выкрикнуть «Выберите меня!» он не мог. Не хватало духу, ведь брат был ему равен во всём. Порко посмотрел в глаза Марселю и прочитал в них те же мысли. Каждый не решался выдвинуть себя, но и назвать брата — тоже, потому что внутри жгло желание обладать силой самому. Он заметил отца, который выпрямил спину и смотрел на сыновей с новой, робкой надеждой и крупицей гордости. Матушка же, наоборот, словно понимала всю горечь будущей силы, тихо плакала в салфетку. — Ну что же, раз не можете сами решить, — отозвался Магат, нетерпеливо постукивая ногой, — устроим состязание. Кто из вас выносливее и сильнее, тот и получит шанс. — А почему только один? Это несправедливо! — вновь встряла девчонка, в упор глядя Магату в глаза. — Почему оба не могут претендовать на роль титана, как остальные ребята на тренировках? Они оба заслуживают. Пусть состязаются вместе со всеми, а там, может быть, каждый станет титаном. — Госпожа Аделин... — процедил Магат. — Нет, я настаиваю! Она топнула ножкой. И вновь поразила Порко не столько настырностью, а сколько этой непоколебимой, почти безумной верой в то, что справедливость должна быть без полумер. Командир Эдельштайн обречённо потёр двумя пальцами переносицу и махнул рукой: — Ну что ж, дочь… будь по-твоему. Ты сегодня проницательна как никогда. Ладно, мальцы, ждём вас на следующей неделе. Посоревнуйтесь с другими кандидатами, может, действительно вы вдвоём достойны стать частью марлийского общества. Завтра подойдёте к воротам, и один из охранников выдаст вам жёлтые повязки. Командир говорил таким тоном, будто вручал награду. И для Порко это было величайшей честью. Его распирало. Хотелось выскочить на улицу, кричать, хвастаться всем подряд, особенно тем, кто раньше мечтал о титанах, но так ничего и не добился. Он докажет. Он покажет, что герой не только на словах. Что он сильный и храбрый. Его пыл остудила Ада, которая нетерпеливо переступила с ноги на ногу и снова обратилась к командирам: — А можно я подарю им подарок? В благодарность! Папа, ты же разрешил! — Да, пап, — поддержал Вольф. — Она всю ночь просидела. Пусть подарит. Вольф протянул руку сначала Марселю, потом Порко. Они пожали крепко, по-мужски, глядя друг другу в глаза. Но не выдержали и оба ухмыльнулись. Ада тем временем вытащила из маленькой сумочки бусы с крошечными красными камешками. Порко прищурился, пытаясь рассмотреть это девчачье творение. Сначала она подошла к Марселю. Тот сразу же поклонился: — Спасибо, госпожа. Для меня это большая честь. Пока он склонял голову, она надела ему бусы, ласково похлопала по плечу и весело подпрыгнула к Порко. И вот тут он растерялся окончательно: Поклониться? Руку поцеловать? Сказать «спасибо»? Принять с достоинством? Что же делать? Он так смутился, что у него подкосились ноги. Ада же казалась абсолютно уверенной и спокойной. Не обращая внимания на его состояние, она надела бусы и внезапно обвила руками его за шею. У Порко перехватило дыхание. Сердце заколотилось как бешеное, а в животе завертелось что-то тёплое и непонятное. — Спасибо тебе, что спас моего брата, — шёпотом, прямо в ухо прощебетала она, отчего по всему телу пробежали мурашки. — Без него и я бы умерла. Я твоя должница. И с этими словами легко, почти невесомо, поцеловала в щёку. Там, куда коснулись её губы, вспыхнул жар. Она чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза. И в этих ярких, насыщенных голубых глазах было столько жизни и радости, что Порко оцепенел от восторга. Он поддался порыву — то ли от переполнившей его благодарности за шанс стать титаном, то ли от этого искреннего, живого взгляда. Он обнял её за талию и притянул к себе так близко, что кончики носов соприкоснулись. — Пожалуйста… — прошептал он, почти касаясь её губ. — Убери свои грязные руки, отродье! — прорезал воздух визгливый голос тётки, всё это время молча стоявшей у порога. Порко, как ошпаренный, отдёрнул руки. — Что ты себе позволяешь, элдиец?! Как ты смеешь прикасаться к ней! Почему ей можно трогать меня — а мне нельзя? Аделин повернулась к тётке и зашипела, как разъярённый котёнок, но спорить не стала. Отступила, но напоследок провела пальцами по его затылку, отчего в животе вновь всё перевернулось. Порко вздрогнул, словно от резкого порыва ветра, и вынырнул из болезненных воспоминаний. Он несколько раз моргнул, стараясь развеять образ той девочки — той самой, чьи бусы до сих пор лежат в потайном ящике его стола. Рука застыла в воздухе, пальцы по-прежнему крепко сжимали перо. Он перевёл взгляд со стены на бумагу и увидел огромную, расползающуюся кляксу, перекрывающую половину отчёта. Он зло выругался и отшвырнул перо в сторону. Придётся начинать всё заново. А кисть уже окончательно онемела от этих бесконечных рапортов. Так удобно: если он «всего лишь приглядывает» за марлийской особой, значит, всю бумажную волокиту можно свалить именно на него. Он украдкой глянул на коробку с документами и цыкнул: сколько бы часов он ни просидел вчера, бумаги словно только прибавилось. В комнату вошла Ада с фирменным, леденящим душу, непроницаемым выражением лица. Она остановилась в нескольких шагах и тоном, каким матери отчитывают провинившихся детей, проговорила: — Иди ешь. Затем отвернула голову и уже обиженно добавила: — Отродье. Порко снова лениво взял перо, откинулся на спинку стула и с немым недоверием уставился на неё. Отравить, значит, решила? Он уже собирался огрызнуться, но заметил у неё в руках тряпку и метёлку. Брови против воли сами поползли вверх. Это что, белоручка не побрезговала дотронуться до грязи? — Покинь, пожалуйста… — Ада осеклась, и её подбородок вздёрнулся ещё выше. — Точнее, выйди из комнаты. Я хочу спокойно прибрать. Порко покорно поднялся — ведь такое чудо не каждый день увидишь: богатая, важная марлийская госпожа ползает по углам и сражается с пылью. Но, поравнявшись с ней, он не удержался, обнял её за талию и слегка притянул к себе. Почему-то ему отчаянно захотелось задеть её, сорвать эту холодную маску, вытащить наружу хоть каплю живых эмоций. Он наклонился и томно, прямо в ухо, промурлыкал: — Как прикажете, ваше высочество. Ада показательно цокнула и отвернула голову так резко, что казалось, шея сейчас хрустнет и сломается. Порко ухмыльнулся и силой воли разжал пальцы, убрав ладонь с её поясницы. Весь путь к плите он занимался тем, что оправдывал своё желание прикоснуться. Месть. Провокация. Вызвать отторжение. Что угодно, лишь бы не признать простую правду: его потянуло вновь испытать тот самый сбой в сердце, тот самый жар, что накрыл его в девять лет, когда её губы коснулись его щеки. На конфорке стояла сковорода, а рядом та самая кастрюля, в которой он утром варил кашу. Порко наклонился с откровенным недоверием: сначала осмотрел сковороду, в которой остывал ароматный омлет. Потом приподнял крышку кастрюли, готовясь увидеть внутри ту же отвратительную массу, что полдня стояла у него комом в горле. Но вместо липкой жижи там плескалась другая, куда более привлекательная, жидкая каша. Он наклонился ближе, понюхал и нехотя признал: еда выглядела… сносной. Живот ответил глухим рычанием. Со вчерашнего вечера он ел нормально лишь одну ложку той проклятой каши, от которой его тогда чуть не вывернуло. На сковородке уже не хватало четверти омлета. Порко разделил ложкой себе такой же кусок, положил немного каши, взял хлеб и сел за стол. Немного поковырял по привычке кашу — гордость ещё сопротивлялась — но всё-таки отключил её, зачерпнул полную ложку и сунул в рот. Он даже не стал жевать — просто застыл. Вкус был безупречным. Он никогда не ел ничего настолько вкусного. За два захода доел всё на тарелке и понял, что не наелся. Решил взять ещё «совсем чуть-чуть»… капельку. Спустя десять минут Порко нелепо чесал затылок, осознавая, что опустошил целую кастрюлю и доел весь омлет — тот самый, который Ада явно готовила на весь день. Он махнул рукой: мужчинам, в конце концов, много нужно. Да и у Ады есть брат, так что такие простые вещи должна понимать. Вернувшись за стол, он поискал, чем занять руки и голову. Взгляд зацепился за книгу: «Политология». Он открыл её на закладке и прочитал первый попавшийся абзац: «Форма государственного управления определяет, каким образом организована верховная власть. Традиционно выделяют монархию, где власть сосредоточена в руках одного правителя и передаётся по наследству, и республику, где высшие органы власти избираются населением на определённый срок…» Порко скривился: скучно, но всё же дочитал строку до конца. От полного желудка и утомительного чтива его знатно разморило. Прищурив один глаз, он лениво водил пальцем по буквам, понимая, что бессонная ночь берёт своё. Сладко зевнул. Опёрся локтем о стол, положил щёку на ладонь и в какой-то момент клюнул носом, проваливаясь в короткую, тяжёлую дремоту. Вздрогнул, когда рядом с важным видом возникла снежная принцесса. Её немой, но выразительный вид доносил чёткое послание: он может возвращаться в свою конуру, а она останется здесь. Порко, обессиленный и сонный, даже не стал огрызаться или лезть в спор. Молча поднялся и направился обратно в комнату. Зайдя, буквально рухнул на постель и провалился в глубокий, беспросветный сон. Разбудила его неприятная пульсация в плече. Ада тыкала в него пальцем и что-то недовольно бормотала, но Порко понадобилось несколько секунд, чтобы окончательно проснуться. Он, не открывая глаз, прохрипел: — Ада… дай поспать. У меня раскалывается голова. — Конечно, она у тебя будет болеть, сидеть постоянно в четырёх стенах, — проворчала она прямо у него над ухом. — Мне скучно. Давай выйдем на улицу. — У меня сегодня много работы. И я тебе ещё раз повторяю — у меня болит голова. Я две ночи не спал. — Но нам нужно купить продукты! — её тон стал жёстче, и она снова ткнула его в плечо. — Завтра сходим. А сегодня я хочу поспать! Последнюю фразу он рявкнул, хотя и не хотел срываться. Но эта невыносимая боль в висках, вызванная резким пробуждением, невыносимо раздражала. Ада отшатнулась. Он заметил, как она сжала кулаки, надменно вздёрнула нос и хлопнула дверью. Порко откинулся на подушку, перевернулся на спину, положил ладонь на лоб и тяжко застонал. Потом потёр лицо, с трудом взбодрился и поплёлся к столу. Там его ждал всё тот же лист с огромной кляксой. Он обречённо смял его, наклонился к коробке, вытащил очередную стопку документов и принялся за работу. Так, он провозился до самого вечера, отлучаясь от работы только в туалет. Ада всё это время тоже была занята — уборкой, что непрерывно вгоняло Порко в ступор. Она протирала потрёпанные ящики, мыла пол и посуду, а потом и вовсе залезла на стул, пытаясь дотянуться до одиноко висящей лампочки. Порко, проходя в очередной раз в уборную, едва удержался, чтобы не сорваться к ней и не сделать всё за неё или, на худой конец, подстраховать. Но, вспомнив, кто стоит перед ним, снова стиснул зубы и молча удалился к себе в комнату. Когда совсем стемнело, и каменная стена напротив окна почти растворилась во мраке, он тяжело выдохнул и потёр виски. Голова всё так же нещадно раскалывалась, отдавая в затылок. Решил, что на сегодня хватит и пора прилечь. Но его неожиданно потянул запах еды, который манящей волной тянулся с кухни. Он нарочито вальяжно подошёл к плите, словно его уговорили это сделать, и приподнял крышку. В кастрюле вместо каши томилось несколько картошин и кусок курицы. Он вспомнил, что вчера Вольф оставлял им мясо, но утром Порко не рискнул его готовить — пролежало ведь сутки. Но пахло божественно. Решил сделать вид, что так и должно быть. Быстро умял ужин, снова недоумённо восхищаясь тому, насколько вкусно. Какой, чёрт возьми, секретный ингредиент она добавляет? Возможно, яд, и он потихоньку умирает. Но ему было уже плевать, и он снова с наслаждением съел всё, что она приготовила. Утолив голод, но не любопытство, он подошёл к ванной, облокотился о косяк и, выглядывая из-за плеча, стал наблюдать, что же Ада там делает. Вытянул шею и не смог скрыть удивления. Она там что... стирает?! Руками? Сама? Ада, погружённая в свои размышления, что-то тихо напевала и старательно натирала мылом своё вчерашнее платье. И тут в голову Порко пришла дурацкая, самоубийственная идея. И как бы он ни старался её отогнать, мысль набирала такие стремительные, неудержимые обороты, что полностью поглотила его. Не могу не сделать. Вольф не простит, если я упущу такой шанс подшутить. Порко, как истинный диверсант, бесшумно ретировался в комнату, залез в комод, выбрал, на его взгляд, самые заношенные трусы и поспешил обратно. Он прекрасно понимал: то, что он сейчас вытворит, станет последней каплей, точкой невозврата. Но ему до жути хотелось увидеть на её лице хоть одну искреннюю, неконтролируемую эмоцию. Пусть даже это будет чистейшая, беспросветная ярость. Поравнявшись с Адой, Порко с видом бывалого супруга, который прожил с ней лет десять, звонко ляпнул: — И мои заодно простирни, ладно? И с этими словами с размаху плюхнул свои трусы прямо в её таз. Брызги мыльной воды залили Аде блузу, брюки, и даже пару капель шлёпнулось ей на щёку. От злости у неё заходил ходуном подбородок, а глаза выпучились. Порко, поджав губы, чтобы не зайтись в гоготе, победно подмигнул и, засунув руки в карманы, расслабленной походкой направился в комнату. Облокотился бёдрами о стол и ждал. Ждал, когда влетит эта разъярённая бестия. Он дышал через рот, пытаясь подавить подступающую истерику. Три... два... один... И словно по волшебству перед ним возникла Ада со сковородкой в руках. — Ты! — взревела она так, что наверняка услышала вся округа. — Как же я тебя ненавижу, несносный мальчишка! Она, яростно замахнувшись, подбежала к нему. Но Порко, естественно, сумел перехватить её запястье, вырвал сковороду, сковал её, заведя руки за спину и прижав к себе. Он, уже не скрывая довольной улыбки, предварительно скрестил ноги, уже зная, куда может прийтись её следующий удар. И тут внезапно он поплыл. От неуклюже выбившихся из причёски белых прядей. От упругой груди, прижавшейся к его торсу. От налитых, ярко-красных от злости губ. И, главное, — от её глаз. В них уже не было того привычного ледяного стекла. В них бушевал живой, волнующий океан. Ада отчаянно вырывалась, что-то рычала ему в лицо, но он словно оглох. Он смотрел ей в глаза и не мог оторваться. Она же упрямо прищурилась и замолчала. Минута прошла в их немом, наэлектризованном слиянии. Она вздёрнула носик и сказала то, что мгновенно вернуло Порко в суровую реальность: — Это несправедливо. Ты в десять раз сильнее. И пользуешься этим. Она обмякла, как тряпичная кукла, так что Порко теперь держал её практически на весу. Его словно окатили ледяной водой. Он резко разжал хватку, но защитную ухмылку с лица не убрал. А Ада, больше не сказав ни слова, развернулась и вышла. Порко упал на стул, грубо запустил пальцы в волосы и засмеялся. От души, почти истерически засмеялся. Но и сразу мелькнула мысль: Что это было? Почему он так на неё отреагировал? Списав всё на дурачество и то, что просто зависнул на её смешной мордашке, решил, что пора готовиться ко сну и сходить помыться. Но он не успел и с места двинуться, как перед ним снова возникла эта несносная женщина. И Порко снова поплыл. Проморгался и оцепенел, глядя на её оголённые ноги. Ночнушка была так коротка, что едва прикрывала бельё. А вырез ворота настолько глубокий, что он отчётливо видел декольте и очертания сосков под тонкой тканью. Порко сглотнул и поспешно вернул взгляд обратно вниз — к её длинным, стройным ногам. — Ты в этом спать не будешь, — выдавил он и резко отвернулся к окну. Но в отражении тут же поймал её образ. Она скрестила руки и подчёркнуто приподняла грудь. — С чего бы это? — раздался её голос, сладкий как яд. — Какая разница, во что одета грелка? Ты же меня как женщину всё равно не воспринимаешь, ведь так, Галлиард? На последнем слове сквозило такое высокомерное самодовольство, что Порко невольно скрипнул зубами. Он резко подскочил, обошёл её и бросил: — Да делай что хочешь! — Конечно, буду. Я ведь свободный человек, — крикнула она ему в спину, пока он выбегал из душной комнаты. — Одеяло можешь оставить себе. Мне хватит и покрывала! Последнюю фразу Порко додумал уже мысленно, так как запирался в ванной. Он облокотился на умывальник, упёрся ладонями в край и опустил голову. Напряжение стягивало плечи, и нужно было срочно что-то с этим сделать. Краем глаза он заметил тот самый проклятый таз. Подошёл и почти механически начал достирывать её вещи, объясняя себе, что делает это заслуженно: он подшутил по-дурацки, а значит, справедливо будет отплатить делом. Развесил всё на верёвке, что тянулась по диагонали под потолком, и тоже разделся, оставаясь в одном белье. Взяв себя в руки, бубнил беспрерывно по кругу: «Она просто грелка. Не женщина. Просто грелка». Точно так же, как и всю прошлую ночь. Робко заглянул в комнату. Свет отсутствовал. Ада лежала под покрывалом, укутавшись с головой, на боку и, казалось, давно спала. «Сколько же я провёл в ванной?..» — мелькнуло у него. Его удивляло, как она вообще способна засыпать в таких условиях. И всё же Порко испытал странное облегчение: значит, она его не боится как мужчину. Спокойно засыпает рядом, не опасаясь, что он сделает что-то страшное. Его передёрнуло от самой мысли, что он может ей навредить. Одеяло валялось с его края, наполовину на полу. Подобрал, лёг на спину и накрылся им только до пояса, оставив грудь открытой. Подложил руки под голову и уставился в потолок. Ночь и вправду была прохладной. Из щелей в хлипких рамах свистел порывистый ветер. Порко стало зябко, и он полностью укрылся. Хотел накрыть и её. Но едва представил, как может случайно коснуться её обнажённой кожи, как кровь отхлынула от головы, и он сглотнул. Нет, на такие риски он не пойдёт. Решил, что хочет хотя бы пару часов нормально поспать. Но навязчивые мысли — эти чёртовы воспоминания из детства — снова не давали покоя. Столько лет глушил их. А теперь, глядя на неё, они вылезают, как воспалённая, незаживающая рана. Хуже всего было осознание: из-за той встречи в девять лет он так и не смог построить нормальные отношения. С каждой девушкой искал то самое тепло в животе, которое не отпускало его тогда. Сейчас он уже понимал: девчонки называли это «бабочками». Но легче от этого не становилось. Он вёл себя, как последний бабник, перебирая самых разных женщин, даже тех, что не в его вкусе. Но это чувство, это бешеное сердце и сковывающее дыхание, так и не появлялось. Он всё списывал на то, что дети чувствуют ярче. Но всё равно бесился, ведь он ранил этих девушек и разбивал им сердца. Были и те, за которыми приходилось побегать, и вроде бы отдалённо он что-то ощущал... но когда достигал своего, снова испытывал разочарование. Эмоциональный пик так и не наступал. И Порко винил во всём Аделину. Если бы она тогда не обняла, не прошептала на ухо, не повесила эти дурацкие, девчачьи бусы... Возможно, он уже полюбил бы кого-то и был бы счастлив. А так... Титаном не получил. Денег не заработал. Почëтным марлийцем стал лишь наполовину. И любви так и не нашёл. А сейчас она лежит рядом и беззаботно спит. Руку даже протягивать не надо. И грёбаное сердце стучит с такой скоростью, что он со злости не знал, куда себя деть в этой холодной, продуваемой комнате. Порко всё-таки заставил себя заснуть. Он уже проваливался в забытье, как вдруг Ада перевернулась, обвила его руку своими заледеневшими пальцами и уткнулась носом в плечо. Чёрт… снова… Он обречённо откинул голову, открыл глаза и уставился в потолок. Ада, вся дрожа, прижалась ещё ближе и занырнула под одеяло. Порко решил не бороться в этот раз. Какой смысл? Он подтянул её и уложил себе на грудь, а Ада подползла выше и утонула лицом в его шее. Но, вероятно, решила, что ей так неудобно, и рывком повернула его вполоборота на себя. Уткнулась уже в грудь, сжала кулачки у его живота и перекинула ногу, запутав стопы в его голени. Вся дрожала от холода, и, казалось, он даже слышал, как клацают её зубы. Нога, заброшенная поверх его бёдер, тревожила и грела одновременно. Порко сглотнул, закрыл глаза и всё-таки поддался порыву: осторожно провёл пальцами по её коленке, медленно провёл выше и мягко сжал. Ада сквозь сон протестующе промычала: — Порко, хватит меня трогать. — Ты же сама меня обняла, — почти в отчаянии вслух возразил он. — Я замёрзла… а у тебя одеяло… — выдохнула она, ещё сильнее прижимаясь. — Ну тогда и я могу спокойно касаться тебя, — самодовольно парировал Порко, выдавая себе мысленное разрешение: раз уж она его трогает, то и он имеет полное право ответить тем же. — У тебя так сердце колотится… — сонно промычала Ада и осторожно приложила ладонь к его груди, прямо к источнику этого глухого, частого стука. — Настолько мучаешься от моей неприятной близости? Порко моментально задержал дыхание, пытаясь хоть немного усмирить это проклятое сердце. — У мужчин всегда так. Могла бы в твоём возрасте уже знать такие мелочи, — бросил он, прикрываясь очередной отмазкой, лишь бы объяснить неадекватную реакцию на её присутствие. — М-м... Я ведь такая необразованная дурнушка. Откуда мне знать физиологию человека? — Ой, спи уже. Ада не стала спорить и, примостившись поудобнее, обняла его за талию. Порко же всё продолжал держать её за бедро. Пальцы горели, требуя снова пройтись по этой гладкой, манящей коже. Перед глазами всплыл её образ в ночнушке, и только сейчас он до конца осознал, что Ада лежит рядом почти обнажённая. Возбуждение тут же отозвалось болезненной пульсацией в паху. В какой-то момент стало совсем невыносимо. И Порко решился на отчаянный шаг, чтобы хоть как-то унять внутренний жар. Он аккуратно, почти невесомо, начал подушечками пальцев рисовать круги на её бедре, чуть выше коленной чашечки, ведя то вверх, то вниз, будто выводя невидимые узоры. Он почувствовал, как её кожа покрылась мурашками, и понял, что она тоже не спит. Или терпит, или... наслаждается. Он всё ещё не мог разгадать её эмоции, ведь она даже не шевелилась. — Мне щекотно, — наконец сдалась Ада. — И я снова чувствую твою… физиологическую реакцию. Хотя и не утро. Порко на миг растерялся. Он не видел её лица, но по лёгкой ухмылке в голосе понял — она улыбается. И это его выбило сильнее, чем любая злость. Ему так захотелось задрать её подбородок и увидеть этот феномен наглядно. — Давай ты просто повернёшься на другой бок, — без злобы произнесла Ада, настолько спокойно, что он даже мог принять это не за отпор, а... за заботу. И Порко покорно выполнил. Если останутся в таком положении, он точно не заснёт. Повернулся к ней спиной, подложил ладони под голову и поджал колени. Пару минут пролежал в одиночестве. А потом Ада неожиданно пододвинулась сзади, обняла его и уткнулась носом в позвоночник. — Всё. Теперь точно спим, — пробормотала она. И почему-то после этих слов Порко позволил себе впервые за трое суток провалиться в глубокий, беззаботный сон.