Под крышей ненависти

      «Как ещё могла извратиться надо мной жизнь — правильно, заставить жить в хлеву».       Вонь, исходившая из каждого угла этого «жилища», застревала где-то в пазухах носа, не позволяя сделать полноценный вдох. От неё першило в горле, а в глазах засела едкая резь. Разило так, будто кто-то сдох. Гниль, пыль, плесень, старая рассохшаяся мебель — всё это сплавлялось в одно сплошное, удушающее марево.       Аделин зависла на пороге, чтобы во всей живописной красе оценить это убогое место. Прихожая сразу переходила в кухню, где по центру стоял «на честном слове» полугнилой прямоугольный серый стол и два таких же разваленных стула. Рядом ютилась плита с четырьмя полудохлыми конфорками, а от неё вверх шла копоть до самого потолка. Видимо, кто-то отчаянный всё-таки пробовал на ней готовить.       Кухонные шкафы больше походили на ящики, принесённые с помойки, на которых крысы наверняка любили устраивать банкет. Стёкла окон были заляпаны чем-то бурым, а рамы настолько прогнили, что казалось — держались лишь на молитве того самого безнадёги, что жил здесь прежде. С потолка, измазанного побелкой, болталась одинокая на проводе лампочка без плафона. Оставили, наверное, в таком виде, чтобы Аделин смогла в случае чего быстро закончить свои страдания и повеситься. По обе стороны от кухни были деревянные двери такого же унылого цвета, как и стол. Чудесно. С нетерпением хочу взглянуть на эту спальню, а ванна, наверно, приведёт в восторг настолько, что я рухну в обморок от счастья. — Ну, счастливых вам голодных игр! — весело пролепетал Вольф, вырывая Аделин из кошмарного сна. — Надеюсь, когда я вернусь вас навестить, вы всё ещё будете живы.       Он пожал руку Порко, который что-то шепнул ему на ухо, отчего Вольф звонко засмеялся. — Ну всё, сестрёнка, пока! — Вольф чмокнул её в щёку. — Если решишь сожрать этого бедолагу, глотай целиком — не мучай.       Дверь за спиной звонко захлопнулась, выбивая из Аделин последнюю надежду на спасение. Порко же, наоборот, в бодром расположении духа подобрал кулёк со своими пожитками и сразу направился в единственную комнату в этом гадюшнике.       Аделин, ещё потоптавшись немного на месте, решила, что стойко выдержит это испытание судьбы и, вздёрнув нос, последовала за своим «героем».       Внутри комнатушки было так же примитивно, как и на кухне. Какой-то разваленный комод, куда влезло бы только её бельё, прибитые к стене полки с запылившимися на них двумя с половиной книгами, хромой письменный стол, под одну из ножек которого была подложена бумажка, чтобы не качался как пьяный. В углу на потолке в паутине болтался засохший паук. Но больше всего Аделин вгоняла в невроз единственная односпальная кровать посреди комнаты. — Почему здесь только одна кровать? — уточнила она у пустоты, нелепо озираясь по сторонам, словно могла найти второй предмет мебели где-нибудь в углу комнатушки.       Порко, копаясь в своём кульке, не оборачиваясь, бросил: — Вольф позаботился о своей сестричке, чтобы она не мёрзла и могла согреться в крепких мужских объятиях. На Марли, знаешь ли, по ночам холодно. — Ты будешь спать на полу или вон в том кресле.       Она указала в сторону ободранного, продавленного кресла с широкими подлокотниками, накрытого вычурным бордовым покрывалом.       Аделин была настолько потрясена и выбита из колеи этим открытием, что все её язвительные фразочки разом испарились, оставляя только глухую панику в груди.       Порко развернулся и, засунув руки в карманы, неспешно пошёл к ней. — Это приказ, — взвинченным голосом пискнула она и тут же мысленно выругалась за свою бесхребетность.       Он остановился в сантиметре. Наклонился так близко, что кончики носов соприкоснулись, и промурлыкал ей прямо в губы: — Ну раз это приказ, то… — он усмехнулся, и их дыхание смешалось. — Размечталась, хрюшка.       Аделин потребовалось всё её самообладание, чтобы не влепить ему пощёчину. Но она понимала, что он только этого и ждал, провоцировал, прощупывая почву, когда она сорвётся.       Она стараясь сохранить непроницаемую маску, холодно процедила: — От тебя несёт. Держись подальше. Я тебя и за километр прекрасно услышу.       Порко расплылся в мерзкой ухмылке, резко схватил её за талию и прижал к себе так, что она ощутила каждый жёсткий мускул его торса. Она вцепилась ногтями ему в предплечье, но, казалось, он и вовсе не замечал её брыкания. — Убери руки! — Не смог удержаться, — томно пробормотал он. — Хотелось прикоснуться к твоему забавному пятачку.       С этими словами он надавил своим носом на её так, что кончик вздёрнулся. — Ещё раз ты ко мне прикоснёшься, грязное отродье… — процедила Аделин, сильнее вонзая ногти ему в предплечье, почти под кожу. — И что тогда? — перебил Порко, обвивая её за талию второй рукой и прижимая так, что она почувствовала уже не только его грудь, но и кое-что ещё. Пониже. — Папочке своему пожалуешься?       Аделин же, имея брата, с детства знала: жаловаться и стучать — самое постыдное, что может быть в жизни. Поэтому последнее, что она бы сделала, — побежала бы, как жалкая трусиха, ныть отцу. — Я с тобой в силах справиться и сама, — сквозь зубы процедила она. — Мне для этого компаньоны не нужны.       Она резко зажала двумя пальцами его нос и провернула так, что Порко зашипел и разжал хватку. — И, кстати, если ты не в курсе, тупица, твоё имя переводится как «свинья», и если ты не замечал, у тебя точно такой же «пятачок».       Не сдержав победной улыбки, Аделин пнула его в голень и с царственным видом под его ругань, пошла на кухню.       Она подошла к окну, чтобы взять себя в руки и отвлечься. Но вместо живописного пейзажа перед ней предстала глухая стена. Без окон. Глянула вниз и заметила переполненные мусорные баки. М-да… Вот это меня ждёт приключение. Мало того, что отродье позволяет себе слишком много — вероятно, развязал руки после наставлений пьяного отца, — так ещё и жить приходится в этой помойке. Ничего, я выдержу. И когда всё это закончится, я придумаю, как сбежать. И стану независимой.       Она скрестила руки на груди и облокотилась о раму, которая тут же начала угрожающе трещать. Аделин вздрогнула и испуганно отстранилась. Села на пыльный стул. Тот тоже скрипнул под ней, но всё же удержал. Положила руки на колени и задумалась о том, что делать, когда эта клоунада закончится. Может, продать все фамильные драгоценности на чёрном рынке и просто уехать на поезде в другую страну...       Но отец занимал не последнее положение на Марли, и если бросится на поиски, он её наверняка найдёт. Придётся залечь на дно и ютиться в такой же конуре, как сейчас.       Тут ей в голову пришла отчаянная мысль, которая не давала покоя с двенадцати лет, и из-за которой она в итоге угодила в пансионат. От унылой жизни она тогда мечтала сбежать на Дьявольский остров, спрятаться в трюме корабля и отплыть в один конец. Тогда её наивный детский мозг не понимал, что место под названием Парадиз окружено титанами и что, ступив на берег, её, скорее всего, просто сожрут.       Но и сейчас, повзрослев, даже эта перспектива казалась не такой уж ужасной по сравнению с её будущим. Уж лучше быть сожранной, чем до конца жизни страдать рядом с этим ничтожеством.       Она даже поймала себя на мысли, что Порко бесит её куда меньше своими дурацкими выходками, чем будущий муженёк-лорд-кретин-тиран. И возможно, из этой ситуации можно было извлечь выгоду. Ведь ей не придётся каждый день проводить время с удушливым лордом, а всего лишь с элдийским выскочкой. Тут, как говорится, из двух зол Аделин выбрала меньшее.       Просидела она так около часа, утонув в собственных размышлениях. Цокнув, поняла, что не может бесконечно крутить в голове одну и ту же бессмысленную пластинку. Она поднялась, залезла в одну из сумок, нашла книгу, вернулась за стол и принялась читать. Порко за всё это время ни разу не вышел из комнаты, даже в туалет.       Спустя ещё час и примерно сто прочитанных страниц глаза начали болеть. За окном уже основательно стемнело, а от болтающейся лампы исходил жёлтый тусклый свет, из-за чего буквы и строчки сливались в одно тёмное пятно. Захлопнув книгу, она поняла, что умирает от скуки.       Даже выбраться на прогулку, изучить или вспомнить с детства старые уголки гетто у неё не было возможности. Порко закрыл дверь на ключ. В окно выпрыгнуть тоже не вариант, ведь они жили на третьем этаже.       Конечно, в голове промелькнула слегка безумная идея — выкрасть ночью ключи и всё-таки выбраться на улицу. Но она тут же отмела её, понимая, что Порко военный, и сон у него чуткий. А снова с ним бороться не было ни сил, ни желания. Не придумав ничего лучше, Аделин решила сходить в ванну. По дороге прихватила одну из своих сумок, чтобы уже наверняка обжиться в этой помойке и не повеситься на проводах.       Дамская комната — если так вообще можно было назвать это нечто — выглядела настолько убого, что в какой-то момент Аделин подумала: уж лучше ходить грязной, чем барахтаться в этом ржавом котле. Санузел оказался совмещённым, и она уже живо представила утреннюю очередь, чтобы сделать все свои дела.       Тяжело вздохнув, она открутила вентиль. Кран плюнул ржавой жижей, отчего она невольно взвизгнула. Сначала потекла рыжая непонятная жидкость, но минут через десять всё же полилась чистая, прозрачная, но вонючая вода.       И в этот самый момент она сдалась. Аделин закрыла ладонями лицо и попыталась заплакать. Даже захныкала, но слёзы упрямо не выходили.       Тогда она откинула руки, сжала кулаки и с диким внутренним надрывом сдёрнула с себя платье, залезла под холодные струи и отдраивала себя с таким ожесточением, будто хотела смыть с себя весь этот чёртов день.       Когда помылась, открыла одну из своих сумок, выложила все гигиенические принадлежности и с маниакальным упорством заполнила не только весь умывальник, но и полку, и даже неожиданно оказавшийся тут табурет — баночками, кремами, флаконами, заколками.       Распустила волосы, тщательно расчесала, нашла в сумке самую длинную и неприметную ночнушку, натянула её.       Делать было больше нечего. Пора идти отвоёвывать свою половину кровати. Аделин подошла к двери и застыла. Щёки пылали от стыда: и за эту нелепую ночнушку, и за саму необходимость делить постель с человеком, которого на дух не переносишь. «Насколько же крепким должен быть запой у отца, — мелькнуло в голове, — чтобы вот так, накануне свадьбы, отправить дочь жить непонятно с кем...» Хотя лорд, конечно, не в курсе подробностей. А Порко отец обучал с самого детства вместе с Магатом. Вероятно, он и не рассматривает его для Аделин как объект любовного интереса. Да и знал, что с Галлиардом-младшим она не в ладах. А вот если бы старший, Марсель, остался жив... Тут действительно могли бы возникнуть вопросы. Поэтому отец и не переживал — для него это просто безопасное размещение дочери под надзор действительно надёжного воина. Аделин подавила внезапно накатившую грусть по Марселю, сделала каменное лицо и вошла в комнату.       Порко сидел за столом и что-то беспрерывно писал. Мельком взглянул на неё и тут же снова уткнулся в отчёты. — Я таких ночнушек ещё не встречал, — пробубнил он себе под нос. — Это не ты ли по ночам пугаешь маленьких детей, как злая ведьма из страшных сказок? — Это моя гарантия, что ты не протянешь свои грязные руки, элдиец.       Порко даже не повернулся. Аделин, хоть и нехотя, отметила по напряжённой спине и тембру голоса, что, вероятно, он очень устал. — Не волнуйся, Ада, ты не в моём вкусе. Я, вроде, ещё в детстве тебе это продемонстрировал.       Щёки вспыхнули новой, яростной волной. А обида, которая не давала о себе знать с двенадцати лет, снова заныла где-то под рёбрами. Она подошла к креслу, рывком стащила покрывало, скрутила его в плотную трубку и уложила вдоль кровати ровно посередине. Естественно, одеяло она забрала себе, решив, что это ничтожество и в одежде прекрасно поспит.       И только когда легла, осознала, как мало места. В носу противно защипало. Она прикусила губу, подавляя предательские слёзы. Она упрямо оправдывала эту волну раздражающих эмоций вонючим, отсыревшим одеялом, неудобным матрасом и скрипучей кроватью, а не обидными словами, которые эхом возвращали её в детство.       Зажмурилась — безо всякой надежды на сон. Но организм, истощённый событиями двух дней, взял своё, и она провалилась в тяжёлую дрему.       Проснулась от того, что ей было невыносимо жарко и душно. Спина взмокла от пота, а солнце било прямо в глаз. Но хуже всего оказалось другое. Всё тело затекло и ныло. Причиной этому был Порко.       Она почувствовала его голову на своём плече и нос, щекотавший ей шею. Его рука крепко обвивала её талию, а нога была перекинута через бедро. Обнажённый и облачённый только во что-то отдалённо напоминающее мужское нижнее бельё.       На секунду Аделин накрыла паника, но почти сразу заставила себя успокоиться. Просто, как обычно, не имея ни малейшего чувства такта, прикасался к ней, беспардонно вторгаясь в её пространство. «Впрочем, чего ещё ожидать от человека, который вырос не в высшем обществе, а среди таких же отбросов?» — мелькнуло в голове, и в этой мысли было больше презрительного снисхождения, чем страха.       Она дёрнула плечом, намереваясь разбудить его. Ещё теплилась надежда, что он обнял её неосознанно во сне и, очнувшись, отпрыгнет как ошпаренный и следующую ночь проведёт в кресле. Но Порко лишь нахмурился и продолжил сопеть ей в шею, будто ничего не произошло. Тогда Аделин начала ёрзать, отдирая от себя его руку. — Ада, дай поспать, — пробормотал он, прижимаясь сильнее. — Кто тебе дал право опять ко мне прикасаться?!       Она впилась ногтями в свежие отметины на его предплечье — те самые, что оставила вчера, — но Порко даже не вздрогнул. Его лицо оставалось безмятежным, будто закованным в непробиваемую броню. — Я замёрз ночью, а ты забрала одеяло.       Вероятно, ему надоела её возня. Он ловко перехватил её руки, прижал к её же телу, а ногой обвил её бёдра так, что окончательно сковал, не оставив шанса пошевелиться. — Не противно обнимать хрюшку? — съязвила Аделин, извиваясь как змея. — Не обольщайся. Ты для меня просто тёплая грелка, не более. Как женщину я тебя не воспринимаю, — сонно пробормотал Порко и потянул её ближе к себе. — Мг… я чувствую бедром, как ты меня «не воспринимаешь». — У мужчин каждое утро бывает такое, — буркнул он. — У тебя же есть брат разве он не делился такой полезной информацией? Какой же раздражающий кретин. Вот расскажу всё брату, и посмотрим, как их преданная дружба лопнет, словно мыльный пузырь. Всё-таки честь сестры важнее какого-то элдийца.       Но едва эта мысль осела в мозгу, к щекам пробился знакомый жар. Ябедничать? Ныть брату, как жалкая плакса? Нет. Она выше всего этого фарса. Даже этот наглый обнажённый мужчина, сковывающий её, не заставит поступиться принципами. Даже если это Порко.       Хотя, вероятно, она просто не видела в нём той самой угрозы, от которой по спине пробегает холодок, а всего лишь детское ребячество всё того же мальчишки из прошлого. «Ну что ж, раз не можешь вести себя как взрослый, придётся опуститься до твоего уровня развития», — мысленно заключила она.       Аделин резко дёрнула ногой и попала прямо в его физиологически активную зону. Порко зашипел и разжал хватку, а она с истинным мастерством, как и полагается леди, выскользнула из цепких лап. — Сколько можно меня бить? Ты вообще с головой не дружишь?! — прорычал этот кретин таким тоном, будто это она лезла к нему всё утро. — Ты, наверно, забыл, что у меня есть такой же, как и ты, — придурок брат! Вам пока не врежешь — не отстанете.       Он согнулся пополам, и у Аделин зачесались кулаки, чтобы добить его. Но решила, что на сегодня с него хватит, прибережёт следующий раунд для другого дня. — Ещё раз посмеешь ко мне прикоснуться — рискуешь утром не проснуться, отродье, — выплюнула она и с гордым видом направилась в ванную.       Оставшись наедине со ржавой раковиной, от которой разило плесенью, Аделин, наконец, осознала, насколько утро выбило её из колеи. Тело отдавало памятью чужих прикосновений, а колени предательски дрожали. Она понимала: этот всплеск противоречивых эмоций вызван именно теми чувствами, которые она не желала признавать. Ей было немного, совсем чуть-чуть приятно находиться в его объятиях. Даже больше не прикосновения волновали, а его терпкий запах, который она продолжала ощущать уже на своей коже.       Да, Порко был не первым мужчиной, с которым она проводила ночь. Но раньше она чётко выстраивала границы, и ухажёры, зная её неприязнь к тактильности, даже не прикасались. А этот мальчишка — пусть и её ровесник, но в её глазах вечный ребёнок — посмел вломиться в её пространство, посеяв внутри смущение и раздражение.       Чтобы заглушить этот хаос, она с фокусом солдата перед боем переключилась на привычный утренний ритуал. Почистила зубы, умылась, тщательно расчесала и уложила волосы, провела все гигиенические процедуры, переоделась в брюки и блузку из сумки, оставленной в ванне — другого укрытия от его глаз не нашла. Неспешно нанося крем на лицо, Аделин постепенно ушла в себя, успокоилась и почти забыла обо всём окружающем её дерьме. Пока в дверь не раздался требовательный стук. — Ада, мне тоже надо в ванную. Даже не хрюшка… совсем размяк, отродье, после ночи на одной кровати. А дальше что, наконец-то начнёт называть с почтением «госпожа»?       Она лишь цокнула и продолжила разглядывать своё отражение, нанося последние штрихи уходовой косметики. — Если ты сейчас не откроешь дверь, я сниму её с петель. И ты больше никогда её не закроешь.       Аделин тяжело вздохнула и медленно выдохнула. Сжала кулаки от противного принятия, что если этот кретин о чём-то зарекается, то всегда выполняет. Порко всегда держал своё слово.       Аделин щёлкнула замком и распахнула дверь.       Порко стоял, прислонившись ладонью к косяку, полностью блокируя выход. Растрёпанный, сонный, с хмуро сведёнными бровями. Они застыли в немой дуэли, установив непрерывный зрительный контакт. Аделин ожидала чего угодно: его тупых насмешек, грубых слов, резкого толчка. Но Порко молчал. Смотрел прямо в глаза, не моргая, будто ждал, кто первый дрогнет.       И в этой борьбе было что-то неправильное, сбивающее с толку, отчего внутри всё переворачивалось. Она хотела отпрянуть, но ноги будто приросли к полу.       И на короткую, опасную долю секунды ей показалось, что они оба тянутся друг к другу. Аделин резко отвела взгляд. Сделала шаг в сторону, освобождая проход, и уставилась в стену, лишь бы не видеть его.       Порко аккуратно прошёл мимо, даже не задев её плечом. Он растворился за её спиной, не сказав ни слова, и мягко закрыл за собой дверь. Что... это было?       В душе оседал странный, тягучий осадок. Вышвырнуть её обратно в реальность смог только противный, въедающийся в нос запах пригоревшей каши.       Аделин, словно в тумане, поплыла к плите, открыла крышку и увидела серую, пузырящуюся субстанцию. Мельком отметила, что, вероятно, действительно провела в ванной слишком много времени — Порко уже успел приготовить вонючий, отталкивающий завтрак, от которого к горлу подкатывала тошнота. Она достала ложку, брезгливо потыкала в пружинистые, слипшиеся комки и, отвернув лицо, закрыла крышку. Подошла, распахнула окно настежь, впуская не менее смердящий воздух с помойки.       Села за стол, закрыла глаза и принялась беззвучно повторять, вбивая слова в себя, как заговор: «Я выдержу. Я всё смогу. Я сильная». Повторяла снова и снова, пытаясь отстраниться от этого гадюшника, пока перед ней не грохнула тарелка об стол.       Пока она пребывала в пучине самоуничижения, Порко уже успел помыться, привести себя в порядок, наложить этой дряни в «миску» и поставить её перед ней.       Он молча сел на второй стул и, как ни в чём не бывало, зачерпнул ложкой серые комки и отправил их в рот. Аделин накрыл новый приступ тошноты. Она прикрыла ладонью рот и сглотнула.       Порко либо не замечал, либо делал вид, что не видит её брезгливого выражения лица. Он развернул газету — непонятно откуда взявшуюся, вероятно, её просто подсовывали под дверь по утрам — и погрузился в чтение.       Собравшись с духом, она спокойным, почти нейтральным голосом спросила: — А есть что-нибудь… съедобное?       Порко, не отрываясь от новостей, зачерпнул очередную ложку каши и, не донеся до рта, шлёпнул её обратно в тарелку. — Извини, Снежная... точнее, хрюшка, но комбикорма сегодня нет. Я его ещё не успел купить.       Аделин вспыхнула. Она напрягла тело так, что голени свело, лишь бы не сорваться. Мозг отчаянно рыскал в поисках более обидного и язвительного оскорбления.       Порко тем временем добавил, уже жёстче: — Я, значит, встал с утра, позаботился о тебе и приготовил нам завтрак. А тебе и это не нравится!       Ей показалось, что он хотел сказать что-то ещё, но в последний момент передумал. Резко поднялся, свернул газету, закинул её под мышку и ушёл в комнату, хлопнув дверью так, что Аделин невольно вздрогнула.       Она скрестила руки на груди и надула от обиды губы. Хотела вести себя как взрослая. Делать вид, что ей плевать, что это отродье о ней говорит. Но сколько можно обзываться? Она ведь его даже не просила готовить этот чёртов завтрак. Сказал бы, где лежат продукты, и она бы справилась сама. Так нет же. Надо было повыпендриваться, сварганить какую-то отраву, а потом ещё как обычно обвинить и обозвать. Хрюшка. Не женщина. И ещё чёрт знает кто. — Ну ничего, — процедила она сквозь зубы. — Я тебе покажу, мальчишка. Хочешь играть по грязному — будем играть по грязному.       Она резко вскочила со стула и полезла в разваленные ящики. Сначала дёргала их с яростью, но, заметив, что всё держится на честном слове, начала выдвигать осторожно, с раздражённым шипением.       Когда наконец-то нашла ножницы, схватила их и почти бегом скрылась в ванной. Достала из сумки ночнушку, села прямо на край ванны и, не раздумывая, начала постыдно высоко обрезать подол.