Идеальная аллегория на жизнь

Всё изменилось на той конференции. Идти туда Герман не собирался. После суток на скорой единственным осмысленным желанием было добраться до дома, рухнуть на продавленный матрас и проспать часов четырнадцать, желательно без сновидений. Но утром пришло сухое сообщение из деканата. Явка обязательна. Если не придёшь — потом объясняйся лично. Герман недолго повоевал с судьбой и решил, что деканат сегодня всё-таки страшнее недосыпа. Конференция оказалась именно такой, какой и должна быть конференция, на которую идёшь по принуждению. Доклады тянулись бесконечно. Печенье на кофе-брейке было сухим настолько, словно его испекли ещё к прошлой конференции, а кофе оказался горьким. Стоя у перекошенного столика и без особого энтузиазма пытаясь разгрызть очередное печенье, Герман услышал за спиной: — Привет. Ты ведь Герман? Он обернулся так резко, что едва не закашлялся, и машинально прикрыл рот ладонью, чтобы не осыпать собеседника крошками. Парня он узнал сразу. Илья. Гордость их выпуска. Отличник. Стипендиат. Один из тех людей, рядом с которыми Герман автоматически начинал чувствовать себя слегка неопрятным, даже если только что принял душ. — Ага, — пробормотал он, наконец проглотив печенье. — Всё ещё Герман. Илья улыбнулся. — Мы вместе учились. На одном потоке. Не знаю, помнишь ли... — Помню, конечно. Тебя ещё по телевизору показывали. Лучшие результаты, все дела. Батя потом долго тыкал в экран и спрашивал, почему там не я. Илья смущённо усмехнулся, поставил бумажный стаканчик со своим кофе на стол. У него были длинные, тонкие пальцы — спокойные, уверенные. Герман почему-то подумал, что такими руками хорошо делать тонкую работу. Например, оперировать. Или вышивать крестиком. Сам Илья выглядел почти так же, как в университете. Тёмные волосы, правильные черты лица, аккуратная рубашка без единой складки. От него исходило странное ощущение собранности, будто вся его жизнь была заранее разложена по подписанным папкам. Рядом с такими людьми Герману всегда хотелось первым делом извиниться, хотя ещё ничего не успел натворить. — Ну и как тебе сегодняшние доклады? — спросил Илья с усталой улыбкой. Было видно, что ответ интересует его не так уж сильно. Скорее, он просто искал повод не стоять молча. Герман задумчиво прожевал остатки печенья. — Я как-то лежал в больнице с тонзиллитом. Со мной в палате был дед с деменцией. Он раз по шесть за день рассказывал одну и ту же историю про то, как в семидесятых у него украли баян. — Герман сделал глоток остывшего кофе и поморщился. — Так вот, даже тогда мне было веселее. Илья тихо рассмеялся. — И чем всё закончилось? Баян нашли? — Не знаю. Дед обычно засыпал на самом интересном месте. Илья снова улыбнулся, уже искренне, и опустил взгляд в бумажный стаканчик. Только сейчас Герман заметил, что выглядит тот не особенно хорошо. Под глазами залегли тени, рубашка была слегка помята, а улыбка казалась какой-то вымученной, словно последние несколько недель он спал исключительно урывками. Будто всё это время пытался удержать свою жизнь в равновесии и с каждым днём всё хуже справлялся. — К трём часам должно стать интереснее, — сказал Илья. — Будет доклад об изменениях в клинических рекомендациях. — Уже не могу дождаться, — сухо ответил Герман. — Под такое особенно хорошо спится. Вынужденный разговор нервировал его всё сильнее. Поэтому, когда из зала донёсся скрип микрофона и объявили о конце перерыва, Герман даже выдохнул с облегчением. — Пойдём. Люди старались. Презентации ночами клепали. Илья тихо усмехнулся, и они вернулись в зал. Герман честно продержался минут двадцать. Потом понял, что в голове осталось всего две мысли. Первая — если он не поспит в ближайшие пару часов, то просто сдохнет. Вторая — если прямо сейчас не выпьет, то сдохнет ещё быстрее. Как ответственный взрослый врач, он давно научился всегда иметь при себе средство первой помощи. Во внутреннем кармане рюкзака лежала небольшая металлическая фляжка. Он незаметно выскользнул из зала и направился в противоположное крыло здания, туда, где почти никто не появлялся. Самый дальний туалет. Самый облезлый. Самый безопасный. Меньше всего ему хотелось столкнуться нос к носу с кем-нибудь из преподавателей в тот момент, когда он будет жадно пить дешёвую водку прямо из горлышка фляжки. Туалет встретил его запахом хлорки, застарелой мочи и сырости. Герман спрятался за выступом стены, достал фляжку и сделал несколько долгих глотков. Спирт обжёг язык, горло, желудок. На секунду стало легче. Совсем чуть-чуть. Но иногда и этого было достаточно, чтобы прожить ещё один день. Но, наверное, сегодня был не его день. Или, наоборот, самый удачный день за последние несколько лет. Герман так и не решил. Дверь туалета с грохотом распахнулась, внутрь почти влетел Илья. Так быстро, что Герман даже не успел убрать фляжку. Так и остался стоять, пойманный с поличным, пока Илья, не замечая ничего вокруг, сорвал кран и подставил ладони под ледяную воду. Несколько секунд он просто стоял, тяжело дыша. Лицо у него было странное. Не злое. Не испуганное. Опустошённое. Будто за последние пять минут кто-то успел вынуть из него всё, что делало его человеком. Только потом он поднял голову и увидел Германа. Замер. — Чёрт... Это прозвучало без раздражения. Скорее устало. Как будто сил удивляться уже не осталось. Герман внутренне сжался – сейчас начнётся. Сейчас ему расскажут про профессиональную этику, про ответственность врача, про репутацию. Потом отведут за руку к заведующему кафедрой, словно первокурсника. Но ничего этого не произошло. Илья лишь перевёл взгляд на фляжку. — Что это? — тихо спросил он. — Водка. Врать не было никакого смысла. Илья несколько секунд молчал. Потом так же тихо спросил: — Можно... глоток? Герман удивлённо оглядел его с головы до ног, словно видел впервые. Потом неловко протянул фляжку. Илья взял её обеими руками и сделал большой глоток. Тут же закашлялся. — Господи... — прохрипел он, пытаясь отдышаться. — Это ракетное топливо? Герман невольно усмехнулся. — Самая дешёвая, чего ты хотел. Илья вытер губы тыльной стороной ладони, понюхал горлышко и снова сморщился. Но сделал ещё один глоток — поменьше. — Спасибо, — сказал он, возвращая флягу. — Дрянь редкостная. Душу выворачивает наизнанку. — Иногда только такая и помогает, — ответил Герман. — Отрезвляет, как бы тупо ни звучало. Что-то случилось? Ты какой-то встревоженный. — Нет, — Илья мотнул головой. Раз, второй. — Нет. Нет. Просто… навалилось и я... Скажи, как ты это вывозишь? — Что именно? — Всё. — Илья неопределённо повёл рукой, будто пытался обхватить весь мир разом. — Ответственность. Ожидания. Людей, которые уверены, что ты всегда знаешь, что делать. Чужие жизни. Всё это. Герман не нашёл слов. Вместо ответа он просто поднял фляжку вверх, в тусклом свете лампы, и слегка покачал. Мол, так и переношу. Анестезия для нервных окончаний. Без неё на этой кухне не выжить. Илья понимающе кивнул. — Не лучший способ. — Зато рабочий. — Герман отпил ещё. Спирт разошёлся по телу, делая края мира мягче, округлее, будто кто-то смазал маслом все острые углы. — Да и потом… от меня уже давно никто ничего не ждёт. Герман невесело усмехнулся и привалился спиной к холодной кафельной стене. Покосился на Илью уже совсем иначе. Надо же. Оказывается, золотые мальчики тоже умеют ломаться. — Я заебался, — вдруг сказал Илья и тоже прислонился спиной к стене, устраиваясь рядом. Герман удивлённо вскинул брови. Вот этого он точно не ожидал. Слово прозвучало так неуместно в его устах, что захотелось проверить, не подменили ли его где-нибудь по дороге. — Знаешь, что я делаю, когда тоже заёбываюсь? — спросил Герман. — Пьёшь своё ракетное топливо? — Это само собой. Но вообще нет. Я просто перестаю быть хорошим человеком. Илья вопросительно посмотрел на него. — Серьёзно. На работе ты всё время кому-то должен. Быть внимательным. Быть умным. Не ошибаться. Спасать. Решать. Думать. Он сделал небольшую паузу и отпил ещё глоток. — А потом заканчивается смена. И ты идёшь делать то, что хочется именно тебе. Пьёшь. Трахаешься. Слушаешь музыку до утра. Валяешься весь день, если есть такая возможность. Что угодно. Главное — хоть ненадолго перестать быть врачом. — Он пожал плечами. — Потом всё равно возвращаешься обратно. Но если иногда не выпускать пар, однажды просто не захочется возвращаться вообще. Илья задумался. Долго. Он сжимал и разжимал кулаки, будто пытался поймать что-то невидимое, ускользающее. — Я не умею так, — сказал он наконец. Тихо и как-то надломленно. — Никогда не умел расслабляться. Так и умру когда-нибудь с горящей жопой. Герман хмыкнул. В принципе, он немного соврал. Про то, что перестает быть хорошим человеком. Он им не был. И сейчас, когда в голове созрела мысль, он мог бы её прогнать. Мог бы проявить участие, похлопать по плечу, сказать что-то ободряющее. Но Герман был Германом. — Начать никогда не поздно, — сказал он томно, растягивая слова. — Ты вот уже начал. Глотнул ракетного топлива. Неплохое начало, а? Илья криво усмехнулся, но в глазах мелькнула искорка. Слабая, но живая. — А вообще, — продолжил Герман, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и липкое, — не обязательно на этом останавливаться. Он прекрасно осознавал, что делает. И ненавидел себя за это. Но ненависть была привычной, как старая мозоль. Она не мешала двигаться дальше. — Есть пара идей, как помочь тебе, — сообщил он, пряча фляжку в карман. Илья насторожился. Взгляд стал почти испуганным. Он вдруг напомнил Герману олененка, застывшего перед фарами грузовика. — Я помогу тебе, — сказал Герман, делая шаг вперёд. — А ты — мне. Всё просто. Илья не успел отреагировать. А может, и не хотел. Герман прижал его к стене — не грубо, скорее как привык это делать. Ладони легли на талию, поверх тонкой рубашки. Под тканью кожа была твёрдой, как выдубленное дерево, которое долго пролежало в солёной воде. Илья смотрел на него снизу вверх. В этом взгляде смешалось всё — непонимание, паника и странная обречённость. Будто он увидел перед собой не Германа, а собственную неизбежность. — Что ты... — начал Илья, но голос прервался, когда пальцы Германа скользнули под рубашку. Кожа под ладонью была горячей. Герман чувствовал, как под пальцами вздрагивают мышцы, как Илья пытается то ли отстраниться, то ли, наоборот, придвинуться ближе. И в этом движении не было ни протеста, ни согласия. Только растерянность. — Ты чего... — выдохнул Илья, и голос его сорвался на шёпот. — Ты же хотел перестать думать? — спросил Герман почти ласково, хотя внутри всё сжималось от отвращения к самому себе. — Вот. Я помогаю. Он провёл пальцами выше, по рёбрам, считая их про себя. Илья замер, не оттолкнул. Илья выдохнул. Негромко, почти беззвучно. Герман ждал смущения, румянца, хотя бы лёгкого заикания — но ничего не произошло. Илья выглядел так, будто они обсуждали, где припарковать машину. — Что, — сказал он, — вот прямо здесь? Голос был ровным, чуть хрипловатым, но без тени паники. — Нет, конечно, — шепнул Герман, чувствуя, как собственные слова звучат отвратительно и пошло. — Тут могут войти. Помешать. Он кивнул в сторону дальней кабинки. Дверь там держалась на честном слове и одной петле, но внутри было чисто. Относительно. — Вон та, например, — добавил он. — Выглядит неплохо. Звучало ужасно. Казалось, что они обсуждают аренду квартиры. Но в висках уже пульсировало, а половина фляжки, выпитая залпом, превратила осторожность в густую липкую небрежность. Илья посмотрел на кабинку. Потом на Германа. И вдруг усмехнулся — той самой сухой усталой усмешкой, которая потом, как помнил Герман, появлялась у него всякий раз, когда он принимал какое-то окончательное решение. — Да, — сказал он. Просто и буднично. — Хорошо. Давай. Вот прямо там. Он помолчал, потом добавил, чуть наклонив голову: — Но я потом допью твою срань. Это условие. Герман удивился. По-настоящему удивился — настолько, что на секунду забыл, что вообще хотел. Этот человек, который ещё пять минут назад смотрел на него как на приговор, теперь торговался за остатки водки. Но терять момент было глупо. Герман потянул его за рукав — не резко, но настойчиво, как тянут за собой человека, который сам не против. Илья поддался, шагнул в кабинку, и дверь за ними закрылась с протяжным, металлическим скрипом. Герман прижал его к стене. Рубашка под пальцами — хлопок, дорогой, мятый, пахнущий вишневым парфюмом. Пуговицы поддавались туго, с каким-то отчаянным сопротивлением, будто не хотели расстёгиваться. Илья помогал — неловко, сбивчиво. Пальцы его дрожали, но не от страха. Скорее от того, что он делал это впервые за долгое время. А может быть, и вообще впервые. В голове Германа шумело. Адреналин смешивался с алкоголем, превращаясь в странный коктейль — одновременно пьянящий и отрезвляющий. Мысль о том, что их могут застать, что дверь может открыться в любую секунду, только разгоняла кровь. — Как будет удобнее? — спросил Илья. Голос его звучал приглушённо — он говорил куда-то в плечо Германа, между поцелуями и тяжёлыми, рваными вдохами. — Мне спиной повернуться или так? Герман усмехнулся. Он развернул его, мягко, но настойчиво, Илья оказался лицом к стене. Герман видел, как напряглись мышцы на его спине, когда он вжался носом в перегородку кабинки. Протестовать он не стал. Просто стоял, упираясь ладонями в стену, и ждал, пока руки Германа спустят брюки. Он резко всхлипнул, когда пальцы Германа оказались внутри. Скорее, это было похоже на вздох скорби по собственной репутации. — Тише, — шепнул Герман, прижимая его к перегородке всем телом. Так, чтобы между ними не осталось воздуха. — Расслабься. — Не останавливайся, — пробормотал Илья глухо. — А то я передумаю. Передумывать было поздно. Они оба были возбуждены — не столько друг другом, сколько самой ситуацией. Адреналин, смешанный с дешёвым спиртом, делал границы мира размытыми, а запреты — необязательными. Илья дышал громко, но старался из последних сил не издавать ни звука. Только шумные вдохи, которые вырывались у него при каждом движении. То ли от удовольствия, то ли от неловкости. Он, кажется, и сам не мог этого различить. Его хватило ненадолго. Он сдавленно заскулил и Герман почувствовал, как по его пальцам стекает что-то тёплое. Густое. Липкое. Герман замер на секунду. Потом выдохнул, длинно, сквозь зубы — и позволил себе кончить. Слишком быстро, слишком жадно, как будто это был последний раз в его жизни. Какое-то время они просто стояли. Илья уткнувшись лбом в стену, Герман — глядя на его затылок. В кабинке пахло хлоркой, старой мочой и чем-то ещё — терпким, влажным, человеческим. Таким, что не выветривается даже если открыть окно. Илья первым пришёл в себя. Натянул штаны. Глаза его были опущены. Он не смотрел на Германа, но в этом не было ни стыда, ни вины. Просто потребность отодвинуться, чтобы снова стать самим собой. — Фляжка, — сказал он. Голос был сухим, почти требовательным. — Ты обещал. Он вывалился из кабинки, прислонился к стене снаружи. Встал так, будто ноги его держали только благодаря этой опоре. Герман вышел следом, застёгивая ширинку. — Дай руки помою, — сказал он, кивнув на раковину. — И я соврал. Я дам тебе половину половины. Потому что тоже хочу. Когда Герман вышел из туалета, он уже знал — в зал он не вернётся. Конференция была слишком скучной. Зато он сумел скрасить момент. Так, как умел. В кармане лежала пустая фляжка и странное, тягучее чувство, которое он не мог разложить по полочкам. Илья чем-то задел его. Почему-то.  Этого Герман объяснить не мог. Как не мог объяснить и того, зачем, стоя в коридоре, он достал ручку и написал на клочке бумаги свой адрес. Не номер телефона, нет. Напрямую адрес. С улицей, с домом, с подъездом. Может, он хотел увидеть, на что способен этот золотой мальчик. Может, наоборот — надеялся, что он придёт. Почему-то. Зачем-то. Ответа не было, и Герман решил не выдумывать его на пустом месте. Одну истину он знал сейчас точно - если он не поспит в ближайшие пару часов, организм просто выключится. А конференция могла катиться к чёрту. Со всеми её докладами, регламентами и именными бейджиками.