Идеальная аллегория на жизнь

Первый раз Герман удивился, когда проснулся. Он не проспал сутки. Всего лишь несколько часов. Пришёл домой, упал лицом в подушку и отключился. Проснулся не от будильника и не от голода, а от боли в шее. Тело устало настолько, что даже во сне поленилось перевернуться. Он давно отметил про себя одну странную вещь – после каждых суток у него неизменно ныли ягодичные мышцы. Хотя на работе ими он пользовался меньше всего. Чаще — руками. Формально врач скорой помощи не обязан таскать пациентов на себе, но Герман никогда не отличался терпением. Если человек был не слишком тяжёлым, проще было подхватить его самому. Если слишком тяжёлым — схватиться за носилки. Искать дополнительных людей для транспортировки казалось ему занятием ниже среднего. И сейчас ягодицы снова болели. Иногда он шутил, что на каждой смене непроизвольно сжимает их так сильно, будто пытается не дать министерству здравоохранения окончательно поиметь себя. Судя по всему, без особого успеха. Герман открыл банку пива из холодильника и почти наполовину осушил её одним глотком. Во рту пересохло, как после затянувшейся пьянки, хотя он выпил совсем немного. Наверное, опять спал с открытым ртом. Второй раз Герман удивился, когда в дверь постучали. Удивление получилось слишком искренним. Он точно никого не ждал. А если и ждал, то уж точно не сегодня. За окном висел серый вечер, квартира пахла пивом, грязными носками и немного его усталостью, которую невозможно было выветрить до конца. В дверь постучали снова. И Герман пошёл открывать. Хотя бы из любопытства. В третий раз Герман удивился, когда увидел на пороге своей насквозь прокуренной квартиры золотого мальчика. Илью. Того самого. С конференции. Герман застыл на месте, всё ещё сжимая в руке банку пива. Он уже успел забыть, что именно сегодня на конференции они делали в туалете. И что по какой-то глупой, совершенно необъяснимой причине он дал ему свой адрес. — Эм... привет, — неловко сказал Илья. Он переминался с ноги на ногу, как школьник, который пришёл на первое свидание и не знает, куда деть руки. Безупречная одежда — идеально гладкие узкие брюки, белая рубашка, вязаный жилет поверх. — Ну, ты говорил, я могу прийти. Я не знал, когда у тебя сутки, но решил, что не сегодня. Поэтому пришёл. Герман машинально опустил взгляд на себя. Растянутая футболка с пятнами неизвестного происхождения. Старые хирургические штаны, которые он когда-то стащил из операционной ещё студентом. За столько лет они успели стать почти родными, а больница, вероятно, давно списала их как без вести пропавшие. Именно в этот момент ему вдруг захотелось закрыть дверь. — Ого, — сказал он вместо приветствия. — А я думал, после того случая ты до конца жизни не захочешь находиться со мной в одном помещении. Илья смущённо улыбнулся. Улыбка была настоящей. Без вежливости, без неловкой маски. Просто улыбка человека, который ещё не успел понять, что совершает ошибку. — Так пустишь? Герман молча отступил в сторону. Илья вошёл в тусклую прихожую. — Уютно, — тихо произнёс Илья, расшнуровывая высокие ботинки. Он снял их аккуратно — поставил рядом с дверью, как будто пришёл в гости к бабушке. Носки на его ногах были белыми, идеально чистыми, как будто он только что купил их в магазине и впервые надел. — Я бы сказал… — Бомжатня? — подсказал Герман. Он стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, и чувствовал, как подошвы его старых тапок касаются холодного пола. Илья посмотрел на него с лёгкой улыбкой — той самой, которая появлялась у него, когда он хотел сказать что-то неудобное. — Я бы сказал менее прямо. Но… — он перевёл взгляд на свои белые носки, которые уже начали темнеть от пыли на полу, и вздохнул. — Наверное, да. Герман усмехнулся. Коротко, беззлобно. — Пиво будешь? Он протянул свою початую бутылку. Илья посмотрел на этикетку — дешёвое, с нечитаемым шрифтом — и сморщился, но бутылку принял. Покрутил её в руках, рассматривая, как будто это был музейный экспонат, потом сделал пару глотков. Сморщился ещё больше. — Боже, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Как ты это пьёшь? — Привык, — пожал плечами Герман. — Когда много пьёшь, вкус перестаёт иметь значение. Он забрал у Ильи бутылку и тоже сделал глоток, глядя поверх края на гостя. Квартира была однокомнатной — маленькая, тёмная, заставленная старыми вещами. Герман был даже рад этому. Он даже в одной комнате не мог поддерживать порядок, чего уж говорить о чём-то большем. Наверное, ему было немного стыдно перед внезапным гостем. За беспорядок. Разбросанная одежда, кружки с засохшим кофе, пепельница, полная окурков, запах пыли вперемешку с запахом носков и чего-то давно забытого в холодильнике. Всё это существовало для него настолько давно, что стало почти невидимым. — Это что, наркотики? — спросил Илья. Он указал пальцем на бонг, который стоял на журнальном столике — большой, стеклянный, с остатками воды внутри. Герман проследил за его взглядом и почувствовал, как щёки начали гореть. — Господь с тобой, — Герман поспешно шагнул в сторону стола, пытаясь заслонить находку собой. — Обижаешь. Я честный алкоголик. Никакой дряни в этом доме. — Да ладно. Я не собираюсь читать тебе лекции. Он обошёл Германа — тот не успел его остановить — и взял бонг в руки. Поднял, понюхал, рассматривая его под тусклым светом лампы. И снова сморщился. Вода внутри уже покрылась зелёной корочкой плесени. — Так с чего вдруг ты решил заглянуть в мою скромную бомжовню? — спросил Герман, падая на диван. Он допил остатки пива из одной бутылки, дотянулся до второй и открыл её с привычным движением. — Да ни с чего, — легко ответил Илья. — Слишком легко. Он улыбался, говорил спокойно, но пальцы едва заметно дрожали. — Просто захотел прийти. Герман несколько секунд смотрел на него, потом пожал плечами. — Учти сразу — жрать у меня нечего. — Да мне всё равно. Илья кивнул в сторону журнального столика. — Я вот эту штуку хочу попробовать. Есть чем зарядить? Герман посмотрел сначала на него, потом на бонг, потом снова на него. Кажется, за сегодняшний день лимит удивления уже был исчерпан. — Есть. Илья поднял бонг двумя пальцами и снова заглянул внутрь. — Только давай сначала помоем. Пожалуйста. Герман молча забрал его и ушёл в ванную. Когда Герман вернулся в комнату, Илья уже успел обжиться. Пиво исчезло — похоже, он допил его одним махом. Вязаный жилет аккуратно лежал на спинке стула. Сам Илья растянулся на диване, закинув одну руку за голову, словно это была его квартира, а Герман заглянул в гости. Глаза были закрыты, лицо расслабилось. Выглядел он почти безмятежным. Герман поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Странное ощущение. В этой комнате, заставленной пустыми бутылками, пропахшей табаком и застарелой усталостью, никогда ещё не было ничего настолько красивого. Мысль показалась настолько нелепой, что он сразу же решил её проигнорировать. — Быстро освоился, — сказал Герман, ставя бонг на журнальный столик. Он собрал остатки пива из бутылок и вылил их внутрь. — Как будто всю жизнь готовился спать по чужим бомжатникам. Илья лениво приоткрыл один глаз. Совсем чуть-чуть, как сытый кот, которому лень даже притворяться, что он не спал. — Расскажи мне о себе, Герман. — Зачем? — Ну... Во-первых, мне правда интересно. Во-вторых, было бы неплохо узнать хоть что-нибудь о человеке, с которым ты сегодня занимался сексом. А в-третьих... —Он ненадолго замолчал. — Ты ведь сам этого хочешь. Герман усмехнулся. Он уже собирался сказать, что, если честно, вообще не помнит, зачем дал ему свой адрес. Но почему-то промолчал. Тусклая лампа над диваном цеплялась за волосы Ильи, заставляя их блестеть. Это было нечестно. При таком освещении спорить с человеком становилось значительно труднее. Герман достал из жестяной коробки немного травы, неторопливо набил чашу и раскурил бонг. Сделал пару глубоких затяжек, задержал дым в лёгких, потом протянул его Илье. Тот ради этого даже присел на диване — лениво, как кот, который решил, что ему всё-таки интересно. — Что бы ты хотел услышать? — спросил Герман, устраиваясь на полу напротив. Он сел, скрестив ноги. Так было удобнее видеть лицо Ильи. Его глаза, которые в тусклом свете лампы казались почти чёрными. Илья осторожно вдохнул. Затянулся — глубоко, старательно. И тут же закашлялся. Кашель был громким, надрывным, и он согнулся пополам, прикрывая рот ладонью. — Ох, боже, — выдохнул он, когда приступ прошёл. Глаза его слезились, на гладкой коже выступил румянец. — Это... это сильно. Для неподготовленного человека штука была крепкая. Герман смотрел на него и чувствовал что-то тёплое внутри. Наконец Илья отдышался. — Как... — он снова кашлянул. — Как зовут твою мать? — Лидия. — А отца? — Герман. Илья несколько секунд молчал, словно пытался найти в этом какую-то закономерность. — У вас с фантазией в семье, я смотрю, совсем плохо? — рассмеялся он наконец. Его смех был искренним, тёплым, и почему-то от него стало легче. — Дай сюда, салага, — вздохнул Герман, забирая его из рук. Герман глубоко и демонстративно вдохнул. Дым заполнил лёгкие, принося с собой знакомое приятное спокойствие. Он подумал пару секунд, глядя на бонг в своих руках, а потом протянул его обратно Илье — словно передавал эстафету. — У матери рак, — начал он. Голос был ровным, почти будничным, как будто он говорил о погоде. Но в этом спокойствии чувствовалось что-то тяжёлое. — Давно уже. Я поэтому и захотел пойти в мед. Рак кишечника. Дерьмовая штука. Уже несколько лет живёт с колостомой. С каждым годом... как будто становится меньше. Не ростом. Просто её словно понемногу становится меньше. Он замолчал, глядя в одну точку на стене. Там было пятно — старое, выцветшее, которое он всегда хотел закрасить, но так и не собрался. Илья слушал молча. В его глазах было сочувствие — искреннее, тёплое. Ничего не сказал. И это было правильно. — Батя пьёт как не в себя, — продолжил Герман. — Это у меня от него. Зависимость от всякой дряни. Мать не такая — она всю жизнь была правильной. Работала. Воспитывала. А итог один. Он усмехнулся — криво, как будто хотел превратить боль в шутку, но она получилась слишком горькой. Илья слушал внимательно. На его щеках проступил лёгкий румянец. То ли от травы, то ли от тепла в комнате. В тусклом свете лампы он выглядел почти неправдоподобно — слишком светлый для этой квартиры. — А от матери что у тебя? — спросил он тихо. Герман смотрел на него. На его глаза, на его губы, которые чуть подрагивали, когда он ждал ответа. — Наверное, всё остальное, — ответил он. — Я на неё похож. Глаза и волосы. Даже улыбка. Илья улыбнулся — мягко, понимающе. Потом сделал ещё одну затяжку, на этот раз осторожную, почти робкую. Кашель прозвучал тише, как будто его лёгкие начинали привыкать. — Наверное, она… — начал он и запнулся, подбирая слово. — Красивая. Герман молчал. Почему-то это простое слово застряло у него в груди, как иголка. Он не знал, что на это ответить. — Была, — сказал он наконец. — Сейчас она другая. Илья передал ему бонг и завалился на бок. Его движения были медленными, как будто он плыл под водой. Он положил голову на подушку дивана и посмотрел на Германа снизу вверх. Лицо его было сосредоточенным — будто он изо всех сил пытался сдержать что-то важное, что рвалось наружу. — Твоя мать знает о тебе? — спросил он. — Знает что? — Герман не понял. Он держал бонг в руках, чувствуя, как стекло медленно остывает. — Что я алкаш? Упаси боже ей такое сказать. У неё и бати хватает. Что моя работа дерьмо? Наверное, тоже не знает. Я не жалуюсь. — Я не об этом. — А о чём? Илья помедлил. Его глаза блестели в тусклом свете лампы, и Герман увидел в них что-то, чего раньше не замечал — уязвимость. — О том, что ты предпочитаешь мужчин, — сказал он тихо. Почти шёпотом. Герман замер. Дым, который он только что вдохнул, застрял у него в лёгких, и он выдохнул его медленно, глядя, как белая струйка поднимается к потолку. Он думал. Долго. Внутри что-то шевелилось — не страх, не злость, а скорее удивление. — А твоя? — спросил он в лоб. — Никогда бы о тебе не подумал. Ты же отличник и идеалист. Твой образ — золотой мальчик, который учится на врача, женится на дочери профессора, рожает двоих детей и живёт в доме с белым забором. Илья усмехнулся — тихо, как будто внутри него что-то сломалось, но не больно, а скорее облегчённо. — Нет, не знает, — ответил он честно. Он смотрел в потолок, на трещину, которая тянулась от лампы к углу. Слова давались ему тяжело, но он заставлял себя их произносить. — И не узнает, надеюсь. Это было бы позором нашей семьи. Звучало это так печально, что самому Герману сделалось не по себе. Он с силой затянулся — дым обжёг горло, и он сам почти закашлялся, чувствуя, как в глазах защипало. Он протянул бонг Илье и посмотрел на него — тот лежал на боку, подложив руку под голову, и выглядел почти безмятежным. — Расскажи о своих, — сказал Герман. — Кого ты там позоришь? Илья тихонько рассмеялся. Легко, свободно — наверное, дурь давала о себе знать. Его смех разнёсся по маленькой комнате, и Герман заметил, как дрожит его плечо под тонкой тканью рубашки. — Ничего хорошего, — ответил Илья, всё ещё улыбаясь. — Я врач в четвёртом поколении. У моей семьи сеть частных клиник по области. Моё образование было решено ещё до моего рождения, как и многое другое. — Он сделал паузу, глядя на бонг в своих руках. — Работа, жена, дети, дом с белым забором. Всё по плану. — Бедный, — с усмешкой отозвался Герман. — Наверное, тяжело было кушать чёрную икру и смотреть в светлое будущее? В его голосе не было злости. Только лёгкая ирония, которая родилась из общей усталости. Илья усмехнулся в ответ — коротко, безобидно. — Чёрную икру я, кстати, не люблю, — сказал он. — А будущее… ну, оно светлое, если не смотреть слишком внимательно. За окном было темно и мрачно. Ночь, которая, казалось, давила на стёкла, как тяжёлое одеяло. Но в комнате горел тёплый свет — тусклый, жёлтый, от лампы, которая висела над столом. Он резко контрастировал с чернотой за окном, создавая маленький островок уюта. Было уютно даже здесь. В германовской берлоге, где пахло пивом, старыми вещами и дымом. — Я всю жизнь должен был соответствовать требованиям, — продолжал Илья. Он лежал на спине, глядя в потолок. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость — глубокая, как старая рана. — Планка у них высокая. Я по рождению был обязан стать лучшим ребёнком, лучшим выпускником, лучшим врачом. А я просто… устал. — Он повернул голову и посмотрел на Германа. — Я хотел быть как ты. Герман почти поперхнулся. Слова застряли у него в горле, смешавшись с дымом и тёплым пивом. Он закашлялся, поставил бонг на стол и уставился на Илью. — Ты шутишь? — выдавил он. — Глаза-то разуй. Илья усмехнулся. — Я хотел быть таким, как ты, ещё со времен студенчества. — Он приподнялся на локте, и его глаза блеснули в тёплом свете. — Боже, помнишь потоковые лекции? Я ни разу тебя трезвым не видел там. И ты был очень популярен… Герман фыркнул. — Это не я был популярен, — сказал он. — А тот факт, что через окно в нашей комнате можно было внести ящик пива. Илья рассмеялся — искренне, громко, запрокинув голову. Его смех разнёсся по маленькой комнате, и Герман почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди от этого смеха. — Ты даже не представляешь, — сказал Илья, вытирая глаза, — как я завидовал тебе. Ты просто существовал. Без правил. Без плана. Ты мог прийти на лекцию пьяным, и тебе было насрать. А я сидел на первой парте и делал вид, что слушаю. — Ты говоришь так, будто я был свободен, — ответил Герман тихо. Илья замолчал. Он смотрел на Германа, и в его глазах мелькнуло что-то — непонимание, любопытство. — А разве нет? — спросил он. Герман хотел сказать, что нет. Что быть пьяным на лекции — это не свобода, это способ не слышать голос в голове. Что он никогда не был свободен, он просто научился притворяться. Но вместо этого он улыбнулся и сказал: — Наверное, я просто лучше притворялся, чем ты. Илья ничего не ответил. Он просто взял бонг, сделал затяжку и передал обратно. Этот разговор вышел куда легче, чем Герман ожидал. Золотой мальчик оказался совсем не золотым, а таким же поломанным где-то изнутри человеком, как и он сам. Просто научился держаться ровнее. Смеялся он легко, и от смеха у него краснели щёки. Это было настолько неуместно и настолько притягательно, что Герман мысленно отвешивал себе подзатыльники один за другим. Он давно запретил себе смотреть на кого-то так. Не потому что это было особенно мудро. Просто однажды он уже успел найти надежду — и слишком хорошо помнил, как просыпался потом в одиночестве. Через какое-то время Илья затих. Он всё чаще смотрел в одну точку перед собой, в пустоту, которую, кажется, видел только он. Герман заметил это не сразу, а когда заметил — понял, что курить ему больше нельзя. Именно в этот момент Илья вдруг сорвался с места. Покачнулся, попытался шагнуть в сторону коридора, но не успел. У выхода из комнаты он согнулся пополам, и его вырвало прямо на пол. Герман медленно выдохнул. — Блять, — сказал он с тяжёлой обречённостью. — Вот это уже очень плохо. — Огого, — пролепетал Илья, вытирая рот рубашкой. Его лицо было бледным, глаза блестели, а голос звучал слабо, как у ребёнка. — Как-то мне нехорошо, что ли. Огого. Прости… — Ничего, — вздохнул Герман, — на этом полу бывали вещи и похуже. Он поднялся, прошёл на кухню, открыл холодильник, достал початую бутылку минералки. Протянул Илье. — Вот, держи. Выпей. Илья взял бутылку дрожащими руками, опрокинул почти половину. А потом его снова вырвало. Вода вышла обратно, смешанная с остатками того, что было внутри, и он стоял на четвереньках, тяжело дыша. — Примерно этого я и ожидал, — сказал Герман. Он присел на корточки рядом, поймал лицо Ильи в свои ладони — кожа была горячей и влажной от пота. — Глянь на меня, — сказал он тихо. — Ещё тошнит? Илья поднял на него глаза. Зрачки были расширенными, почти чёрными, и в них отражался тусклый свет лампы. Он помотал головой, но смотрел на Германа неотрывно, как будто боялся, что тот исчезнет. — Иди ляг, — тихо сказал Герман, вытирая остатки рвоты с его губ краем своей футболки. — Скоро отпустит. Илья послушно поплёлся к дивану и рухнул на него лицом вниз. Герман принёс ведро с водой, стянул футболку и бросил её туда. В конце концов, она давно просилась на помойку. Потом он, морщась, начал вытирать пол своей футболкой. Этот пол давно нужно было помыть, если быть честным. Когда он вернулся к дивану, то ожидал увидеть, что Илья уже спит. Он уже успел продумать несколько вариантов, как выставить его за дверь. Но Илья не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в одну точку, на его губах играла глупая, отстранённая улыбка. — Эй, — Герман присел на пол напротив, скрестив ноги. — Всё хорошо? Илья едва заметно кивнул. Его взгляд скользнул по лицу Германа, остановился на его глазах. — Тебе стоит поспать, — продолжил Герман. — Может, я отправлю тебя домой? Позвоню твоему личному водителю или как вы там, богатые ребята, добираетесь домой? Илья яростно замотал головой. Движение было резким, почти испуганным. — Пожалуйста… — сказал он, и голос его дрогнул. — Не домой. Герман вздохнул. Он потёр лицо ладонями, чувствуя, как усталость наваливается на него тяжёлым грузом. — Ну а что мне с тобой делать? Илья помолчал. Его глаза смотрели в никуда, а улыбка на его губах стала мягче, почти печальной. — Я собирался сегодня покончить с собой, — произнёс он. — Я так устал. Думал, что больше не вынесу. Но встретил тебя на конференции и всё… Он осекся. Слова застряли у него в горле, и он перевёл взгляд на Германа. Герман почувствовал, как мурашки пробежали по спине — от шеи до самого копчика. Сердце пропустило удар и забилось быстрее, как будто пыталось догнать упущенное время. — Идиот, — тихо сказал Герман. Без злости, скорее с какой-то усталой нежностью, которая самому ему была совершенно незнакома. Он осторожно коснулся пальцами его щеки. Кожа оказалась горячей. Большим пальцем машинально стёр влажную дорожку на щеке. Только потом понял, что это вовсе не слеза — просто остатки рвоты. Внутри вдруг стало непривычно тихо. Будто кто-то на несколько секунд выключил весь привычный шум — усталость, злость, вечное желание от всех спрятаться. — Такие, как ты, должны жить, — сказал он почти шёпотом. — Хотя бы назло всем. А ты придумал какую-то откровенную херню. Илья медленно прикрыл глаза, словно этих слов ему уже хватило. — Оставайся до утра, — сказал Герман, убирая руку. — А завтра будем думать, что с тобой делать. Несколько секунд оба молчали. — Герман... — М-м? — Спасибо. Герман только пожал плечами. — Не благодари раньше времени. Утром заставлю тебя мыть пол. Всё мне тут, сука, перемоешь. Илья засмеялся. Смех был грустным, но искренним — как будто он наконец-то позволил себе выпустить что-то, что держал внутри слишком долго. — А ты без футболки, — заметил он, с любопытством разглядывая Германа. — Совсем. — Потому что ты её обблевал, — спокойно ответил тот. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как прохладный воздух касается его голой кожи. Силы медленно покидали его — ноги стали тяжёлыми, глаза слипались. Он посмотрел на диван, на Илью, который уже начал устраиваться на нём, и понял — диван у него один. Это тело сегодня явно никуда не сдвинется. — Герман… — начал Илья. Голос его звучал тихо, почти робко. — Мммм? — отозвался Герман. — А что, если я скажу, что я в тебя влюблён? Герман замер на секунду. Потом усмехнулся — не зло, а скорее устало. — Ложись, спи, пожалуйста. — Герман… — Не, — отрезал он, но в голосе его не было злости. Илья помолчал. Потом вдруг спросил, как будто это было самое важное: — Герман... — Ну что ещё? — А другое постельное бельё у тебя есть? Герман вздохнул. Длинно, с чувством. Был бы это кто-то другой — он давно бы выставил его на улицу как есть. Но он почему-то не мог. Может быть, потому что впервые за долгое время ему захотелось быть хорошим человеком. Может быть, потому что этот человек заслуживал чего-то хорошего. Хотя бы чистого постельного. Может быть, потому что Илья был тем, кто сегодня заставил его почувствовать себя живым. — На этом какие-то пятна. И... — Илья смущённо поёрзал. — Кажется, подо мной лежат старые крекеры. — Вставай, — скомандовал Герман. — Простыню сменю. На остальное не надейся. Илья послушно сполз с дивана и устроился на полу, обхватив колени руками, не сводя глаз с Германа. Тот стянул грязную простыню, скомкал её и бросил в угол. Достал из шкафа чистую. Она тоже была далеко не новой. Выцветшая, кое-где потёртая — зато пахла стиральным порошком и кондиционером. Илья разделся моментально, как будто всю жизнь его учили только раздеваться. Брюки, рубашка, носки — всё полетело в одну кучу на пол, и он быстро, почти по-детски, нырнул под одеяло, натянув его до самого подбородка. Он устроился на простыне и на секунду замер. Потом поморщился. — Ну, одеяло и простыня по цвету не подходят, — сказал он с лёгким отчаянием в голосе. — Боже, Герман, это же пиздец. Герман выключил свет. В комнате стало темно. — Так лучше? — спросил он. — Ага, — ответил Илья. В его голосе послышалась улыбка. Герман осторожно пристроился сбоку, заставляя его тело отодвинуться к самой спинке дивана. Диван был узким, старым, продавленным, и двух взрослых мужчин помещал с трудом. Илья возмущённо заерзал, пытаясь высвободить пространство, но Герман схватил его за руку — крепко, но не больно. — Ну а чего ты хотел? — сказал он. — Диван не резиновый. Илья что-то пробормотал, пытаясь встать, но Герман не отпускал. — Я тебе клянусь, я тебя выставлю за дверь, если ты не будешь лежать спокойно, — пригрозил он. Илья послушно упал обратно. Его тело было горячим — Герман чувствовал, как жар исходит от него, как его дыхание становится глубже, ровнее. Где-то за окном начинало светать — серые, мутные лучи пробивались сквозь шторы, но Герману было уже всё равно. У него завтра выходной. Он почти закрыл глаза, когда услышал тихий шёпот. — Герман… — Ну что? — отозвался он сонно. Илья помолчал. Его дыхание было рядом, почти касалось уха. — Ничего… — сказал он тихо. — Просто… обними меня, пожалуйста. Герман не ответил. На секунду он замер, чувствуя, как его собственное тело напряглось, как будто хотело отстраниться. Но внутри, где-то глубоко, что-то шевельнулось — мягкое, тёплое, почти забытое. Он протянул руку и обнял его. Неловко, неуклюже, как человек, который давно не делал этого. Он притянул Илью к себе, чувствуя, как его плечи касаются груди, как волосы пахнут вишневой косточкой и потом. Илья выдохнул. Длинно, с облегчением — и прижался к нему, как будто наконец-то нашёл безопасное место в этом мире. Герман лежал, глядя в потолок, и слушал, как дыхание Ильи становится ровным. — Спокойной ночи, — прошептал он. Илья не ответил. Он уже спал. Герман привык просыпаться один. Он привык к пустоте рядом, к холодному пространству, которое никто не занимал. Когда-то он думал, что это печально. Когда-то он думал, что готов отдать свободу, которой так дорожил, чтобы просыпаться рядом с кем-то конкретным. Когда-то он действительно считал, что способен любить. Сегодня он проснулся не один. На пару секунд ему показалось, что рядом с ним Влад — такой же потешный со сна, похмельный и тёплый. На душе сделалось так хорошо, что он почти расплакался, прижимая к себе тёплое тело. Он вдыхал запах волос, чувствовал тепло тела, и на секунду ему показалось, что всё можно вернуть. Потом вернулось осознание. Тело было мягким и гладким, кожа — нежной на ощупь. Но это был не Влад. Это был кто-то другой. Кто-то, кто пах вишневой косточкой и вчерашним пивом, кто спал так мирно, как будто никогда не знал тревог. Герман разочарованно вздохнул. Он попытался осторожно освободиться от объятий — тело Ильи было тяжёлым, расслабленным, и он не хотел его будить. Но диван был слишком узким, и каждое движение отдавалось скрипом пружин. — Эй, — пробормотал он, касаясь плеча Ильи. — Уже хер знает сколько времени. Ты никуда не должен сегодня пойти? Илья сонно поморщился, приподнял голову и тут же уронил её обратно Герману на грудь. Его волосы щекотали кожу, а дыхание было тёплым и ровным. — Да плевать, — сообщил он уверенно, даже не открывая глаз. — Без меня разберутся сегодня. Герман обречённо вздохнул. Вчерашняя ночь вернулась в память. Его новый груз — золотой мальчик, который почему-то решил, что в его бомжатнике самое безопасное место в мире. Тяжёлая ноша. Невыносимая для него. — Сейчас сюда ворвётся твоя вооружённая охрана, — шепнул он на ухо Илье. — И меня расстреляют за совращение. Вставай, говнарь. Надо. Илья недовольно заворочался, перевернулся на живот и окончательно отобрал всё спальное место Германа, заставляя его балансировать на самом краешке дивана. Пружины жалобно скрипнули, и Герман почувствовал, как его тело медленно сползает на пол. — Вот сволочь, — прошептал он. Он не стал бороться за пространство. Вместо этого он забрался на непослушное тело сверху, прижимая его всем своим весом к дивану. Диван жалобно скрипнул под ними, пружины застонали, но выдержали. Илья засмеялся — сонно, тепло. Его смех разнёсся по маленькой комнате, и Герман почувствовал, как что-то внутри него оттаивает. — Ты тяжёлый, — сказал Илья, всё ещё смеясь. — А ты наглый, — ответил Герман. Он не двигался. Лежал сверху, чувствуя, как тело Ильи под ним вздрагивает от смеха, как тепло проходит сквозь одеяло. — Вставай, — сказал он наконец. — Я сделаю кофе. Такого же говняного, как и всё в этой квартире. Илья приоткрыл один глаз. — С сахаром? — С сахаром, — вздохнул Герман. — А сливки у тебя есть? — уточнил Илья без особой надежды. Голос звучал сонно, почти мурлыкающе. — Много хочешь, — засмеялся Герман. Он стянул одеяло со спины Ильи — медленно, почти невесомо, открывая бледную кожу, которая ещё хранила тепло сна. Его пальцы впились в позвоночник Ильи, нащупывая позвонки. Они прощупывались чётко, и он с лёгким нажимом провёл по ним. — Сейчас как сломаю тебе пару позвонков, будешь знать. Илья снова засмеялся — но смех его прервался резким, глубоким вздохом, когда пальцы Германа нашли нужное место. Его спина была ровной — осанка, отточенная годами дисциплины. Но мышцы казались забитыми, твёрдыми, как старая кожа. Выглядело это достаточно… возбуждающе. Герман замер на секунду, глядя на эту спину. На линию позвоночника, на лопатки, которые чуть заметно вздрагивали от каждого прикосновения. На кожу, которая пахла вишневой косточкой и чем-то ещё — тем особым запахом, который остаётся после долгой ночи, когда два человека слишком близко. Он наклонился и поцеловал то место, на которое давил пальцами. Губы коснулись горячей кожи, и Илья под ним вздохнул — глубже, тяжелее, как будто воздух застрял у него в груди. Герман не остановился. Он продолжил двигаться по позвоночнику — медленно, оставляя след своих губ на каждом остистом отростке, на каждом участке кожи, который был так напряжён. Он чувствовал, как мышцы под его губами расслабляются, как дыхание Ильи становится чаще. Илья вздыхал от каждого касания. Тихие, почти беззвучные вздохи, которые разносились по маленькой комнате, смешиваясь с утренним светом, просачивающимся сквозь шторы. Это казалось таким естественным сейчас. Таким правильным. Герман поднял голову и посмотрел на него — на его плечи, на его затылок, на его пальцы, которые сжимали подушку. — Всё хорошо? — спросил он тихо. Илья не ответил. Только кивнул, уткнувшись лицом в подушку. Герман снова целовал его спину — долго, почти невесомо, чувствуя, как под его губами бьётся чужое сердце. Тело было красивым. Ровно таким, каким должно быть тело золотого мальчика — гладкое, подтянутое, без единого лишнего изгиба. Герман рассматривал его сейчас, в утреннем свете, и понимал, что в том туалете, когда они встретились впервые, он не успел его разглядеть. Слишком темно, слишком тесно, слишком быстро. А сейчас... — Значит, ты хочешь кофе со сливками? — спросил Герман, оттягивая резинку трусов и обнажая белесые ягодицы. — Смело. Илья что-то заворчал в подушку, неразборчиво, но тут же замолк, когда губы Германа коснулись его кожи. Поцелуй был медленным, почти ленивым, но пальцы Германа сжали ягодицы — крепко, требовательно. Он прикусывал каждую по очереди, оставляя следы зубов на идеальной коже. Кожа была солоноватой на вкус. Тёплой. Живой. Он провёл пальцами между ягодиц, и Илья сдавленно застонал, вжимаясь лицом в подушку. Его тело отвечало активно — он приподнимал бёдра навстречу пальцам, как будто просил большего. Герман отстранился на секунду и пошарил рукой по спинке дивана. Он точно помнил, что там должна быть смазка — дешёвая, с запахом химозной клубники, которую он купил когда-то в супермаркете. Бутылочка была почти пустой, с засохшим горлышком, но внутри ещё оставалось немного. Он выдавил её на пальцы. Запах был приторным, почти оскорбительным для такого тела. — Ты слишком напряжён, — сообщил он, проникая пальцами между ягодиц, измазанными в смазке. Он чувствовал, как мышцы Ильи сжимаются вокруг его пальцев, как он пытается расслабиться, но не может до конца. — Расслабься, доктор. Здесь только ты и я. Илья выдохнул — длинно, с облегчением. Его тело чуть поддалось. Он приоткрыл глаза и посмотрел на Германа через плечо. Взгляд его был тёплым, доверчивым. Герман подался вперед и поцеловал его в уголок губ. — Ты красивее, чем я думал, — сказал он тихо. — И я говорю это не только потому, что хочу тебя трахнуть. Илья усмехнулся. — А потому что? — спросил он. — Потому что это правда. Герман убрал пальцы, чтобы взять себя в руки, направляя головку к входу. Медленно, осторожно, зная, как может болеть, если не дать телу достаточно времени. Илья выдохнул, когда почувствовал его внутри, и его дыхание сбилось. Они замолчали. В комнате было тихо — только дыхание, только утренний свет. Герман начал двигаться — медленно, не торопясь, давая Илье время привыкнуть. Илья выдохнул его имя, едва слышно. Герман знал, что торопиться никуда не надо. Это лишнее. Особенно сейчас. Он двигался медленно, чувствуя, как тело Ильи принимает его, как мышцы расслабляются с каждым движением. Его руки скользили по спине Ильи, касались шеи, сжимали плечи — везде, где кожа была горячей и влажной от пота. Илья под ним тихо всхлипывал, дышал тяжело, часто. Каждое особенно глубокое проникновение сопровождалось его тихим стоном — почти беззвучным, но таким честным. — Ты слишком красивый, чтобы умирать, — шептал Герман ему на ухо. Он чувствовал, как Илья вздрагивает от его слов, как его бедра приподнимаются навстречу каждому движению. — Я вытрахаю из тебя все подобные мысли, понял? Да, вот так… Илья был узким и пах вишнёвыми косточками — тем самым запахом, который Герман запомнил на всю жизнь. Он был горячим изнутри и снаружи, и Герман понимал, что где-то здесь, в этом моменте, он теряет голову окончательно. С каждым движением, с каждым особенно глубоким вздохом, с каждым стоном, что звучал почти жалобно. — Хочу тебя видеть, — хрипло шепнул Герман и резко вышел. — Хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь. Посмотри мне в глаза. Илья послушно перевернулся под ним. Его глаза, тёмные и расширенные, встретились с глазами Германа. Он обвил его шею обеими руками и сам подался вперёд, принимая в себя возбуждённый член. Его спина выгнулась под руками Германа, ноги обвили его бёдра, заставляя зайти на всю длину. Герман начал двигаться быстрее. Он целовал его шею, грудь, ключицы — всё, до чего мог дотянуться. Его тело вжимало бёдра Ильи в скрипучий диван, и он чувствовал, как каждое движение отдаётся в их телах. Он обхватил его возбуждённый член одной рукой и начал двигать в одном ритме — быстро, уверенно, чувствуя, как Илья теряет контроль. Илья переходил от сдавленных стонов к громким, почти отчаянным крикам. Его пальцы впились в плечи Германа, и он смотрел ему в глаза — прямо, без страха. Когда он кончил, пачкая руку Германа, он запрокинул голову назад. Его тело мелко дрожало, и он был слишком красивым в этот момент. Герман кончил следом, вгоняя глубоко внутрь него, чувствуя, как мышцы Ильи сжимаются вокруг него. Он навалился сверху, не выходя. Так они пролежали несколько минут, тяжело дыша и просто наслаждаясь моментом. Тела были влажными, горячими. — Вау, — шепнул Герман, отдышавшись. Голос его звучал хрипло. — За такое в борделе немало отвалят. Илья под ним тихо рассмеялся — тот самый смех, который уже начинал становиться привычным. Он лежал неподвижно, чувствуя, как тело Германа всё ещё прижимает его к дивану. — Я бы попросил с тебя только нормальный кофе, — ответил он, — но, видимо, сегодня работаю бесплатно. Герман поцеловал его в потный лоб, потом в кончик носа, потом в уголок губ. Было хорошо. Впервые за долгое время — по-настоящему хорошо. — Душ у тебя хотя бы есть? — спросил Илья, заворочавшись под ним. — Мы оба грязные. — Потому что ты нас обоих обкончал, — ответил Герман. — Вчера обблевал, сегодня обкончал. Ты невыносимый. Илья снова засмеялся — искренне, запрокинув голову. И попытался сбросить с себя Германа. Его движения были ленивыми, почти кошачьими. — Выйди из меня, — буркнул он беззлобно. — Мне и правда очень надо в душ. Но я буду не против, если ты пойдёшь со мной. Герман усмехнулся, но послушно вышел и подал Илье руку, помогая подняться. Душ был тесным и старым, с рыжими подтёками на кафеле и краном, который вечно капал. Но воды было достаточно, и она была горячей. Они стояли под струёй, прикасаясь друг к другу — не с желанием, а с нежностью. Герман намылил спину Ильи, провёл руками по его плечам, и они просто стояли, чувствуя, как вода смывает всё лишнее. Когда они вышли, укутанные в старые полотенца, Герман отправился на кухню варить кофе. Сливок, конечно, не нашлось. Но он откопал остатки молока, которые пахли сносно. На кружку кофе хватило. Он налил две кружки, добавил молока в одну и поставил перед Ильёй. Тот сидел на кухне, обхватив кружку ладонями, и выглядел совсем не так, как привык Герман. Не идеальная одежда. Не идеально уложенные волосы. Самый обычный человек в его старой футболке на пять размеров больше и растрёпанными после душа волосами. Красивый в своей неидеальности. Герман сел напротив, глядя на него поверх своей кружки. Утренний свет падал на лицо Ильи, делая его мягче, теплее. — Что? — спросил Илья, поймав его взгляд. — Ничего, — ответил Герман. — Просто думаю, за какие грехи тебя мне послали. — О, — отозвался Илья, отхлебывая кофе. — Ты заслужил, поверь. А потом Герман начал привыкать. Вся иллюзия одиночества, которую он строил годами, рушилась постепенно, но неумолимо. Сначала Илья оставался у него несколько раз в неделю, принося за собой запах вишнёвых косточек и свежей еды — потому что в холодильнике Германа не было ничего, кроме пива и засохшего сыра. Потом — чаще. Потом золотой мальчик, наплевав на всё, практически переехал в бомжатник. И Герман, к своему удивлению, практически не возражал. Жизнь стала налаживаться. Каждый вносил что-то своё. Герман — свою хроническую усталость и немного безумия. Илья — порядок и тепло. Герман слишком быстро привык к хорошему, перестав смотреть по сторонам в поисках лучшего. Он смирился. Окончательно сдался. Потом появилась новая квартира — светлая, чистая, с большими окнами. И новый воздух. И Илья, который стал неотъемлемой частью жизни. Герман стал меньше пить и чаще улыбаться. Казалось, что впереди только светлое будущее, о котором им говорили на выпускном. Илья приносил домой цветы. Герман учился их поливать. Они покупали вместе посуду, выбирали шторы, спорили о том, какой диван лучше впишется в интерьер. Всё было так просто. Так правильно. Так по-человечески. Герман почти забыл о том, что он был один. Что он не умел любить. Что он не заслуживал счастья. Пока не появился Влад. Он пришёл в его жизнь так же внезапно, как исчез. И там, в той квартире, где произошло тройное убийство, глядя на его одержимость, Герман предал всё, что делало его человеком столько лет. Окончательно и бесповоротно. Как крышка гроба, которая закрылась над головой.