Идеальная аллегория на жизнь

Раньше всё было гораздо проще. Иногда Герман позволял себе возвращаться мыслями в то время. Нечасто. Воспоминания неизменно отзывались тупой тяжестью где-то под рёбрами, будто прошлое не собиралось отпускать его без небольшой платы. Но иногда ничего другого у него не оставалось. Оставалось лишь перебирать старые дни в памяти, чтобы убедиться — когда-то он действительно жил, а не просто существовал. Тогда ему было восемнадцать. Школа закончилась, впереди ждал университет, общежитие и первая настоящая свобода — та самая, которая в этом возрасте кажется бесконечной. Он собирался выжать из неё всё, до последней капли. Детство, правда, не особенно располагало к беззаботности. У матери слишком рано нашли рак. Отец пил — не так, чтобы валяться под забором, а по-взрослому, молча и почти ежедневно. От этого, пожалуй, было даже хуже. Герман пытался заполнить эту пустоту чем угодно — ранними пьянками, шумными компаниями, бессмысленными ночными прогулками. Не получилось. Но он нашел что-то другое. Медицина. Сначала она была просто интересной. Потом незаметно превратилась в единственное занятие, рядом с которым в голове наконец становилось тихо. Тогда он ещё не знал, чем всё это закончится. Заселяясь в тесную комнату общежития медунивера с двумя скрипучими кроватями и шкафом, который пережил ещё советскую эпоху, Герман был уверен, что впереди его ждут самые сложные экзамены и испытания в жизни. Как же забавно иногда ошибается человек. Но тогда ему было не до философии. Восемнадцать — возраст, когда кажется, что жизнь наконец-то перестала требовать разрешений. Впервые он остался один. Без родителей, без школы, без давящих стен родительской квартиры. Можно было спать до обеда, питаться лапшой из пластиковых стаканов и делать всё, что заблагорассудится. По крайней мере, именно так это представлялось в розовых снах. — Герман, — сказал он, протягивая руку парню, который уже успел застолбить соседнюю кровать. — Похоже, мы соседи. Тот поднялся. Высокий, бледный, с круглыми очками и удивительно серьёзным лицом, словно он успел прожить лет на десять больше, чем значилось в паспорте. Голубые глаза смотрели спокойно, почти без любопытства. — Влад, — негромко ответил он, пожимая руку. Ладонь оказалась холодной. Даже странно холодной для раскалённого августовского дня. — Ну, Владос, значит, — усмехнулся Герман. — Надеюсь, уживёмся. Влад едва заметно кивнул. Так начался первый день из тех шести лет, что они прожили бок о бок в этих облупившихся стенах. Были первые лекции, где белые халаты казались почти священным одеянием, а преподаватели — людьми, знавшими ответы вообще на все вопросы. Они сидели, расправив складки на рукавах, украдкой переглядывались и отчаянно старались выглядеть взрослыми. Получалось не очень. Потом пришли первые вечеринки. Дешёвый алкоголь, музыка, от которой наутро болела голова, и ощущение, будто впереди лежит бесконечная жизнь. Забавно, но именно это чувство потом оказывается самым дорогим. Его действительно невозможно купить. Герман освоился быстро. Даже слишком. Вахтёрша общежития оказалась женщиной принципов и, вероятно, тайным агентом министерства здравоохранения. Ровно в десять вечера входная дверь закрывалась с такой пунктуальностью, будто от этого зависела безопасность всей медицины. Пару раз Герману пришлось ночевать на скамейке в ближайшем парке. После второй такой ночи он решил, что революции начинаются именно с подобных неудобств. Окно их комнаты на первом этаже стало первым и единственным фронтом этой маленькой войны. Ни одно из окон на первом этаже не открывалось — в целях безопасности, конечно. Но был один секрет. Они аккуратно подпилили рассохшуюся раму, накрутили петли, и старое деревянное окно научилось открываться почти бесшумно, стоило лишь чуть поддеть его снизу. Потрескавшийся подоконник, вечно засыпанный крошками и окурками, превратился в запасной вход, известный половине курса и неизвестный, что грело душу, вахтёрше. Дальше всё покатилось само собой. Их комната постепенно перестала принадлежать только им. Кто-то приходил за конспектами, кто-то — выпить, кто-то — переночевать после очередной вечеринки. Иногда казалось, что через неё проходит больше людей, чем через главный вход общежития. Германа это устраивало. Впервые в жизни он не чувствовал липкой пустоты родительской квартиры, где тишина звенела в ушах. Здесь было шумно, душно и тесно, но это была его теснота. Иногда по вечерам через их волшебное окно выбиралось наружу чуть ли не половина общежития. Возвращались уже под утро — с запахом перегара, ватной головой и странным чувством, будто ночь прожита не зря. Иногда приводили гостей. Очкариков с биофака, способных после трёх бутылок спорить о генетике до рассвета. Девчонок с юрфака, которые потом оставляли в мягкой земле под окном аккуратные дырочки от каблуков. Постепенно Герман перестал запоминать, где пил, с кем пил и по какому поводу. Да это и не имело значения. Жизнь казалась бесконечной. Она пахла дешёвым пивом, сигаретным дымом и свободой. За это время они с Владом срослись. Стали чем-то вроде сиамских близнецов, только с разной прошивкой. Герману казалось, что ближе этого странного парня у него никого не было. Поэтому однажды, лежа на кровати и в пятый раз перечитывая одну и ту же страницу, он решил вывалить всё как есть. Шесть лет в одной клетке — слишком долгий срок для недомолвок. — Слушай... хотел тебе кое-что сказать. — М? — откликнулся Влад, не отрываясь от конспектов. — Я гей. Повисла короткая тишина. — Просто решил сказать сразу. Не люблю делать из этого секрет. Да и... жить нам вместе долго. Надеюсь, тебя это не напрягает. Влад медленно поднял голову. Несколько секунд он молча смотрел на Германа, словно пытался совместить услышанное с тем человеком, которого уже успел узнать. — Всё. Теперь ты попросишь коменданта переселить тебя в другую комнату? — усмехнулся Герман. — Что? Нет... — Влад даже запнулся. — Просто... неожиданно. Щёки у него вдруг порозовели. Совсем немного, но этого хватило, чтобы краска быстро добралась до ушей. Он поспешил снова уткнуться в свои записи так сосредоточенно, словно именно сейчас решалась судьба мировой медицины. Герман расхохотался. — Да ты только выиграл. Все девушки автоматически переходят в твоё распоряжение. А если повезёт, я ещё и конкурентов уведу. Идеальное соседство. Влад ничего не ответил. Наверное, потому что не нашёлся. Вообще они и правда удивительно хорошо дополняли друг друга. Герман без особых усилий собирал вокруг себя людей, шум, алкоголь и какие-нибудь неприятности, которые потом превращались в хорошие истории. Влад приносил тишину, трезвый взгляд на вещи и ту самую занудную способность вовремя спросить: «Ты сейчас реально собираешься это сделать?». Разумеется, его никто не слушал. Жизнь пахла формалином из анатомички, медицинским спиртом и едким сладковатым дымом марихуаны, которую они курили через самодельный бонг, собранный из лабораторной колбы, когда-то украденной с кафедры химии. Лекции сменялись сессиями. Сессии неизменно заканчивались шумными попойками, после которых кто-нибудь обязательно клялся начать новую жизнь. Обычно — с понедельника. Или со следующего семестра. Они жили рядом. Учились. Не спали перед экзаменами. Пили после них. Постепенно взрослели, хотя сами этого почти не замечали. Тогда казалось, что так будет всегда. Герман же довольно быстро обнаружил ещё одну сторону студенческой жизни. Знакомиться ему было до смешного легко. Он обладал той редкой способностью, которая не имеет никакого отношения к красоте: входя в комнату, он словно автоматически становился её центром. Много смеялся, говорил быстрее, чем успевал думать, легко сходился с людьми и так же легко исчезал из их жизни на следующее утро. К концу второго курса он уже с трудом вспоминал, сколько мимолётных романов успело пройти через его жизнь. И почти о каждом он рассказывал Владу. Тот обычно сидел на своей кровати с конспектами, делая вид, что совершенно не слушает. Иногда морщился. Иногда смеялся. Чаще — и то и другое одновременно. — Да ты бы его видел, брат, — Герман лежал с закрытыми глазами, закинув руки за голову, и на его губах играла гадкая, но довольная улыбка. — По нему можно атлас Синельникова перерисовывать. Все мышцы видно — как у нашего трупака. Только тёплые. Влад тяжело вздохнул, снял очки и с каким-то болезненным наслаждением потёр переносицу. — Ты блядуешь как не в себя, — сказал он. Без осуждения, скорее с той усталой тревогой, с какой пытаешься объяснить пациенту вред курения. — Даже думать не хочу, сколько всего ты уже успел нацеплять. — Тебе тоже иногда не помешало бы, — фыркнул Герман. — Надо иногда трогать что-нибудь кроме микроскопа. — Микроскоп хотя бы не наградит меня сифилисом. — Это ещё как посмотреть. — Нет, серьёзно. Ты хоть иногда думаешь головой? — Постоянно. Просто не всегда верхней. Они смеялись. За окном медленно сгущались сумерки. Небо затягивали тяжёлые весенние тучи, и где-то далеко уже ворчал первый в этом году гром. Общежитие жило своей обычной жизнью — кто-то ругался в коридоре, хлопали двери, из соседней комнаты глухо доносилась музыка. Тогда казалось, что так будет всегда. Жизнь спокойно текла дальше. Приносила новые тревоги, новые сданные экзамены, новые нелепые истории, над которыми потом смеялись по нескольку месяцев. Тогда ещё никто не думал, что однажды именно такие пустяки окажутся самым дорогим, что останется в памяти. Кажется, потом они и были всем, что у него осталось, когда Герман лежал бессонными ночами, глядя в потолок. Он вспоминал ночи перед экзаменами, когда учебник лежал рядом со стаканом дешёвого виски, и оба почему-то одинаково помогали пережить сессию. Вспоминал преподавателей, чьи фамилии уже начали стираться из памяти, собственные провалы, счастливые зачёты, короткие романы, из которых он неизменно исчезал ещё до завтрака. Вспоминал старый бонг, собранный из украденной лабораторной колбы. Запах сладковатой дури, намертво въевшийся в дешевые шторы. Белый халат, который уже к среде превращался в серую мятую тряпку с пятнами от кофе. И Влада. Всегда Влада. Его растерянный взгляд, когда шумная вечеринка вдруг становилась слишком шумной. Привычку поправлять очки, даже если они не съезжали. Усталую улыбку. Разговоры до рассвета, во время которых можно было молчать не меньше, чем говорить. За шесть лет между ними выросло доверие, которое случается редко. Его невозможно заслужить за один день или объяснить словами. Оно просто однажды появляется. А потом становится чем-то настолько привычным, что перестаёшь замечать, насколько оно хрупкое. А потом всё закончилось. Не сразу. Никто не заметил, в какой именно день студенческая жизнь начала превращаться в воспоминание. Просто однажды выяснилось, что последние лекции уже прочитаны, зачётки закрыты, а белые халаты перестали быть формой студентов и стали рабочей одеждой врачей. Шесть лет исчезли удивительно быстро. Так всегда бывает с хорошим временем. Пока живёшь в нём, оно тянется бесконечно. А потом оборачиваешься — и между первой парой и вручением диплома остаётся всего несколько случайных кадров. Пьянка по случаю выпуска обещала стать грандиозной. Впрочем, они и раньше умели устраивать такие вечера, после которых общежитие ещё неделю вспоминало подробности. Но теперь всё было иначе. Последний раз. Пара сотен молодых врачей, только что получивших дипломы. Пара сотен бутылок всего, что вообще можно было пить. Смех, песни, объятия, бессмысленные тосты и обещания обязательно встретиться через год. Или через пять. Или хотя бы иногда звонить. Все прекрасно понимали, что большинство этих обещаний умрёт ещё до конца лета, но именно поэтому их произносили так искренне. Кажется, в тот вечер Герман напился так, будто действительно делал это в последний раз. Наверное, иначе и нельзя было. Потом они долго бродили по ночному городу. Пели что-то невпопад, обнимались, спорили о какой-то ерунде, смеялись так громко, что случайные прохожие оборачивались им вслед. Воздух уже пах приближающимся летом, а в голове настойчиво крутилась одна-единственная мысль — завтра всё будет иначе. Постепенно компания начала распадаться. Кто-то сворачивал во дворы, кто-то ловил такси, кто-то исчезал, не прощаясь. Никто не устраивал долгих сцен. До окончательного расставания оставались государственные экзамены, аккредитация, документы. Все говорили друг другу: ещё увидимся. Наверное, даже верили в это. В конце концов остались только они с Владом. Двое последних выживших. В общежитие они полезли через окно. По привычке. Хотя сегодня вахтёрша, скорее всего, сама придержала бы им дверь. Выпускной всё-таки. День, когда можно почти всё. Герман перевалился через подоконник и почти сразу сполз на пол. Комната лениво качнулась перед глазами. — Блядь, Владос... — он рассмеялся и потёр лицо ладонями. — Шесть лет. Шесть блядских лет... Представляешь? И всё. Теперь мы, получается дохуя... врачи. Последнее слово прозвучало так нелепо, что он снова расхохотался. Влад молча сел рядом, прислонившись спиной к кровати. Из ниоткуда материализовалась старая колба, обмотанная синей изолентой — их верный бонг, переживший столько сессий, сколько не пережили некоторые их однокурсники. Он спокойно раскурил его и глубоко затянулся. — Эй, — возмутился Герман, наблюдая за ним сквозь пьяную улыбку. — Оставь хоть немного. Это, между прочим, последняя башка. Влад выпустил дым и протянул ему бонг. Было хорошо. Наверное, даже слишком хорошо. За окном шелестел дождь. В комнате пахло сырой землёй, табаком и чем-то сладковатым, оставшимся от дыма. Где-то в глубине общежития хлопнула дверь, потом всё снова затихло. — Я думал, ты сегодня не вернёшься, — негромко сказал Влад. — Это ещё почему? — Герман перевёл на него мутный взгляд. Влад пожал плечами. — Парень с педиатрии весь вечер от тебя не отходил. Решил, что ты уйдёшь с ним. Несколько секунд Герман молча смотрел на него. Потом вдруг громко расхохотался. — Ты серьёзно? — Он прижал колбу к груди, словно опасался, что её сейчас тоже попытаются увести. — Владос, какой сегодня день? Выпускной. В такой день друзей на поблядушки не меняют. Он отмахнулся свободной рукой, чуть не заехав Владу в плечо. — И вообще… убери свои лапы от моего имущества. Тут осталось на два вдоха. И учти — эту колбу спиздил я, так что иди себе свою найди. Учись быть самостоятельным врачом, в конце концов. — Ну делись. Не жадничай. — Иди сюда. Герман глубоко затянулся и, улыбаясь, притянул Влада за затылок. Тот послушно наклонился. Они оказались неожиданно близко. Настолько, что Герман различил тонкую дрожь черных ресниц за очками и заметно расширившиеся зрачки. Влад замер, будто боялся случайно разрушить это короткое расстояние между ними. Герман медленно выдохнул дым ему в приоткрытые губы. Дым повис между ними на секунду, смешался с запахом дождя, табака и прелой древесины старого общежития. Казалось, если двигаться чуть медленнее, можно ещё ненадолго задержать эту ночь. Выпускной. Шесть лет дружбы. Себя прежних. — Где ты эту дрянь купил? — выдохнул Влад, едва шевеля губами. Его голос сорвался, стал низким, почти хриплым. — Меня с двух вдохов… уносит. — Уверен, что дело именно в ней? — Нет. Последние угольки тлеющей травы медленно гасли в полумраке комнаты. Несколько секунд они сидели молча — или, может быть, гораздо дольше. В такие минуты время всегда ведёт себя странно — растягивается, спотыкается, закольцовывается и в конце концов всё равно приводит в одну и ту же точку. Сюда. В эту комнату. Влад подался вперёд первым и закрыл глаза - как будто, если не смотреть, будет не так страшно. Они целовались неспешно. Медленно. Слишком долго для случайности и слишком осторожно для признания. Губы Германа были прокуренными и горькими на вкус — таким бывает прощание. Или начало чего-то нового, когда ещё не успеваешь понять, что именно с тобой происходит. — Сколько рыбы ты сегодня сожрал? — шепнул Влад, отстраняясь с видимым усилием. — Воняешь ужасно. Герман тихо и глупо рассмеялся, уткнулся лбом ему в плечо. — Не нравится — ну и пиздуй отсюда, эстет ебаный, — пробормотал он в ткань рубашки. — Я не говорил, что не нравится, — так же тихо ответил Влад. Его ладонь легла Герману на затылок, пальцы — длинные, холодные — начали путаться в волосах, чуть потягивая за корни. — Просто воняешь. На улице начинало светлеть. Как новое начало. Или как свет в конце туннеля, если смотреть на вещи менее романтично. Влад осторожно касался пальцами волос Германа, его уха, угла челюсти, покрытого колючей щетиной. Движения были неловкими, почти неуверенными, но в этой неуверенности было что-то до странного правильное. Будто иначе их шестилетняя история закончиться просто не могла. Потом он снова поцеловал Германа — уже смелее, уже глубже, без прежней осторожности. Герман отвечал расслабленно, почти лениво, как большой кот, который позволяет себя гладить только потому, что ему самому это нравится. Подставлял шею чужим рукам, губы — чужим губам, и не думал ни о чём, кроме этого короткого, тёплого мгновения. Колба выскользнула из рук и с глухим стуком откатилась в сторону, расплескав на пол остатки мутной воды и последние угольки тлеющей травы. — Блядь, как же это будет вонять завтра, — пробормотал Герман, отстранившись всего на несколько сантиметров. — Не сильнее, чем ты, — тихо ответил Влад. Герман хмыкнул, притягивая его обратно, на этот раз за воротник рубашки: — Закрой рот, сволочь. Он потянул его вниз, на пол, не заботясь о том, что они вляпались в мутную лужу. Одежда становилась помехой, лишним грузом, который они сбрасывали с себя, как ненужную кожу. В этой тесноте, среди пыли и окурков, они обнажали друг перед другом не только тела, но и всё то, что так старательно прятали за учебниками и иронией. Герман принимал это с каким-то пьяным смирением. Он подставлял кожу под жадные поцелуи, вздрагивая каждый раз, когда зубы Влада проходили по чувствительной коже шеи, оставляя болезненные горячие отметины. Он тихо всхлипывал, и этот звук в тишине комнаты казался чем-то запретным, почти непристойным. Они не спешили. Что-то окончательно рухнуло, оставив за спиной выжженное поле их общего прошлого, но впереди уже пульсировало нечто новое. Целая жизнь, которую они начинали здесь — на грязном полу, голые, до тошноты уязвимые и до безумия пьяные. Счастливые тем странным, надломленным счастьем, которое бывает только у людей, знающих цену боли. Герман прикусывал губы, когда руки Влада касались его тела. Он не стонал в привычном понимании, это был тихий, сдавленный плач человека, который только что осознал - пути назад больше нет. Он не был уверен, что это правильно, не был уверен, что это приведет их хоть к чему-то, кроме новой порции боли. Но он был уже на пределе, возбужденный до дрожи, и когда пальцы Влада уверенно проникли внутрь, реальность окончательно померкла. Поворачивать назад было не просто поздно — было невозможно. — Удивительно узко, — шептал Влад ему в самую шею, и его дыхание обжигало кожу, заставляя Германа подрагивать в судороге. Влад двигал пальцами быстрее, увереннее, настойчиво заставляя Германа всхлипывать громче, срываясь на сдавленный скулеж. — Для человека, который ебался чаще, чем ходил на лекции. Герман хотел было ответить что-то колкое в ответ, но не смог. Голова кружилась – от выпитого, выкуренного и пережитого. От ощущения полной потери контроля и осознания того, что здесь и сейчас он готов на всё, лишь бы это продолжалось. Вместо ответа он только притянул его ближе, заставляя прижать себя к полу ещё сильнее. Дышал тяжело, прерывисто, с усилием. — Хватит, — выдавил он. Влад вынул пальцы, перехватил его бедра и вошел — резко, без подготовки. Было сухо и грубо. Ровно так, как Герман хотел прямо сейчас, чтобы наконец перебить этот гул в голове. Он прикусил губу, пытаясь дышать ровнее, пытаясь вернуть контроль телу, которое предательски отказывалось подчиняться. Влад прижался к нему всем весом, вжимая в пол. — Если бы ты только знал, — прошептал он в его губы. Его дыхание было горячим, прерывистым. — Как сильно я хотел этого. Как я, блять, представлял себе именно этот момент, когда ты вот так… под моими руками. Если бы ты только мог представить, насколько это выворачивает наизнанку. Влад начал двигаться — медленно, методично. Герман не ответил. Не было сил. Было только ощущение чужого тела, въевшегося в его собственное, и этот странный, почти профессиональный интерес: как далеко они оба могут зайти, прежде чем сломаются. В комнате пахло табаком и чем-то сырым, человеческим. Никакой романтики. Только два тела, которые наконец-то перестали притворяться, что им друг на друга плевать. Герман чувствовал, как кожа под лопатками стирается о неровный, грязный пол. Боль была глухой, фоновой — он знал, что завтра придется искать ватные диски и пузырек с зеленкой, чтобы обработать ссадины. Но завтра казалось чем-то нереальным, почти мифическим. Сегодня он окончательно терял контроль, срываясь на сдавленные крики, когда движения становились слишком глубокими. Он вцепился ногтями в плечи Влада, выгибаясь навстречу. Потом впился зубами в кожу под его ухом — не от страсти, а чтобы не заорать в полный голос, не разбудить коридор, не привлечь вахтершу. Потом они долго лежали на полу, пытаясь выровнять дыхание. Комната все так же кувыркалась где-то на периферии, по мышцам расходилась волна тотальной, парализующей слабости. Её бы хватило, чтобы сбить с ног парочку слонов. Герман провел рукой по бедрам, пытаясь стереть липкие пятна. Получилось плохо — только размазал. — Мда, — сообщил он с усмешкой, с трудом переворачиваясь на бок и прижимаясь к горячему телу Влада. — Знаешь, это всё — идеальная аллегория на жизнь. Что бы ты ни предпринимал, в итоге тебя всё равно ебут. Влад сдавленно засмеялся и прижался губами к его макушке. — Не важно, как часто жизнь тебя ебет, — заключил он почти философски. — Главное, что ты в итоге тоже кончаешь. Герман хрипло рассмеялся, снова попытался вытереть внутреннюю часть бедер, но только окончательно измазал руку в липкой смеси. С чувством выполненного долга он просто обтер мокрую ладонь об живот Влада. — Пить хочу, — жалобно сообщил Герман, устраиваясь поудобнее на жёстком полу. — До утра не потерпишь? Я не смогу сейчас встать. У меня ноги ватные. — Ладно. Но ещё мне холодно. Влад протянул руку и, не глядя, потянул с кровати одеяло. Ткань соскользнула с матраса с сухим шуршанием, накрывая их тела — скомканно, почти с головой. В импровизированном коконе стало темно и душно, запахло их общим потом и пылью. — Влад, — промямлил Герман в темноту. — Ну что ещё? Герман помолчал, чувствуя, как внутри, под ребрами, разливается непривычная тишина. — Ничего, просто… обними меня, пожалуйста. Влад не ответил, но его рука тут же легла на поясницу Германа, прижимая его к себе плотнее. Герман уткнулся носом в чужое плечо, чувствуя, как кожа остывает, и впервые за шесть лет перестал думать о том, что будет завтра. Проснулся Герман один. Первой пришла боль. Она вцепилась в виски с такой силой, что под закрытыми веками тут же выступили слёзы. Голова гудела, будто внутри кто-то всю ночь колотил по батареям. Во рту пересохло, губы растрескались, язык казался чужим. Он лежал на полу, завернувшись в одеяло. Ткань прилипла к бёдрам и теперь отходила рывками, цепляясь за кожу и выдёргивая волоски с неприятным треском. Герман болезненно поморщился. Да. Пожалуй, такое утро он честно заслужил. В комнате стоял тяжёлый запах перегара, табачного дыма и человеческого тела. Странный запах — грязный, несвежий, но почти всегда означавший, что ночь была хорошей. Или, по крайней мере, достаточно безумной, чтобы потом захотелось о ней вспоминать. На четвереньках он добрался до разбросанной по полу одежды и кое-как натянул её на непослушное тело. Болело, казалось, всё сразу. Голова раскалывалась. Мышцы ломило так, словно его всю ночь избивали. Где-то глубоко внизу живота тянуло тупой ноющей болью — молчаливым напоминанием о том, что произошло несколько часов назад. Подняться на ноги удалось только со второй попытки. — Влад... — хрипло позвал Герман. Ответом была тишина. Не ответил он и потом — когда Герман, уже почти на автомате, пытался навести порядок, собирая дрожащими руками остатки вчерашней ночи. Не ответил и позже, когда Герман бродил по коридорам с лицом ожившего мертвеца. Когда он накинул полотенце на плечо и пошёл в душ, пальцы сами собой набрали сообщение: «То есть, ты решил трахнуть меня, а потом сразу уйти за сигаретами?» Где-то глубоко внутри это казалось смешным. На деле — не было ничего смешного. Влад не отвечал. Ни на сообщения, ни на звонки. А потом, будто по щелчку, всё встало на свои места. Шкаф был пуст. Обуви не было. Влад забрал всё, до последнего носка, не оставив после себя ничего, кроме вмятины на матрасе, въевшегося в стены запаха табака и той самой ночи, которая ещё утром казалась началом нового этапа. Герман остался один на один с новой болью — той, которую уже не знал, куда складывать. Потом были государственные экзамены. Потом аккредитация. Потом жизнь, которая почему-то не стала ждать, пока он разберётся с собой. Влад так и не появился. Он словно нарочно выбирал даты экзаменов так, чтобы они ни разу не пересеклись. Если была возможность разминуться — он это делал. Сначала Герман просто тосковал. Шесть лет дружбы исчезли за одну ночь. Точнее, за одно утро. Оказалось, иногда человеку достаточно молча закрыть за собой дверь, чтобы перечеркнуть половину чужой жизни. Потом пришла злость. Сраный говнюк. Переспал с ним — и растворился, будто ничего не произошло. Будто шесть лет были случайным совпадением. Самое мерзкое заключалось в том, что Герман и сам не раз исчезал из чужих жизней точно так же. Просыпался, одевался, уходил, не обещая перезвонить и не испытывая ни малейших угрызений совести. До тех пор, пока однажды не оказался по другую сторону этой истории. Как же, оказывается, это больно. Потом злость снова уступила место тоске. Наверное, Влад просто испугался. Или ему стало стыдно. Наверное, так и должно было случиться. Люди ведь не исчезают без причины. Герман лежал по ночам без сна и снова, и снова прокручивал в голове тот рассвет, пытаясь понять, в какой именно момент всё сломалось. Может быть, Влад проснулся раньше, посмотрел на него — и пожалел. Может быть, всё произошедшее показалось ему ошибкой. А может... Может, Герман и был той самой ошибкой. Из тех людей, близости с которыми потом предпочитают стыдиться. Со временем всё притихло. Не прошло — именно притихло. Как старая травма, которая больше не болит каждый день, но начинает ныть, стоит лишь неудачно повернуться. Работа быстро научила не думать о лишнем. Должность легла на плечи новым грузом, ординатура требовала сил, экзамены сменяли друг друга, только теперь никто не праздновал их до утра. Всё стало каким-то... взрослым. И от этого удивительно пресным. Он снял убитую однушку за смешные деньги. Дом был настолько запущенным, что хозяину, кажется, было совершенно безразлично, что происходит за её дверью. Это Германа вполне устраивало. Дни складывались в недели. Работа. Дежурства. Кофе из автомата. Редкие выходные, в которые он беспробудно спал. Алкоголь по вечерам, когда тишина квартиры становилась слишком громкой. Случайные бары. Незнакомые лица. Быстрые встречи, после которых никто не спрашивал имени и никто не обещал увидеться снова. Так всегда было проще. О Владе он вспоминал всё реже. Вернее, научился не вспоминать. Запихивал эти мысли куда-то глубоко, туда, где они переставали мешать жить, и доставал только против собственной воли. Обычно во сне. И это были самые тяжёлые пробуждения. Иногда общие знакомые вскользь упоминали Влада. Рассказывали что-то о работе, о новой квартире, о какой-то удивительно правильной жизни, в которую тот, казалось, нырнул с головой. Герман никогда не задавал вопросов. Ему не хотелось знать подробности. Не потому, что было всё равно. Потому что так было легче. И постепенно жизнь снова стала похожа на саму себя. Только теперь в её центре больше не было надежды что-то исправить. Остался привычный беспорядок, среди которого Герман упрямо выстраивал собственный порядок. По-другому он, кажется, просто не умел.