Cherry Wine

Чонвон не теряет времени, когда за Чонсоном закрывается входная дверь его квартиры: сцена до неприятного напоминает вчерашний вечер, но обстоятельства повернули ситуацию на сто восемьдесят градусов — теперь Чонсон и не думает останавливать омегу, когда тот подходит вплотную, заглядывая в глаза — снизу вверх — и закусывает губу, складывая аккуратные ладошки на чужую шею. Не сопротивляется, когда Чонвон притягивает его к себе. Запах алкоголя кружит голову, но Чонвон, кажется, ведёт себя донельзя профессионально, когда сдерживает собственный порыв приникнуть к железе на шее альфы, и вместо этого соединяет губы с губами. Ведь это всё не по-настоящему. Ведь Чонсон сам сказал, что просто хотел закончить начатое. Ведь, зная это, он не останавливает Чонвона, даже не пытается предотвратить их секс за деньги. Чонсон отстраняется, лбом упираясь в лоб Чонвона. — Чонвон, что случилось? Омега не слушает, вместо этого занимаясь делом куда более важным: пытается заняться верхними пуговицами на рубашке Чонсона, который не пытается это действо остановить, но взывает к себе тем не менее. — Поговори со мной? Пожалуйста, — если честно, альфа звучит жалко. — Я ведь чувствую, что тебе нехорошо. Чонвон без каких-либо усилий расстегивает первую, вторую, и прикасается горячими губами к прохладной коже на груди, совершенно не обращая внимания на то, что у него спрашивают, — от простого касания альфа резко вбирает побольше воздуха в легкие и лишь крепче сжимает талию омеги в своих ладонях, когда Чонвон проходится горячим, влажным языком от ключицы до ключицы — оставляя блестящие дорожки — и сжимает в руках ворот его белоснежной рубашки. И плевать, что Чонсон наверняка тоже чувствует укол чего-то непонятного не в своей груди. Чонвон ведь на работе, а его работа — опускаться на колени перед любым альфой, который заплатит за это деньги. Он съезжает руками вниз, придерживаясь за чужие бедра, и изящно падает на колени перед Чонсоном. Вот он — тот долгожданный момент, который должен был настать ещё вчера. Чонвон тянется к ширинке, ощущая под подушечками пальцев дорогую, качественную ткань его брюк. На задворках сознания мелькают мысли об их различиях. Они ведь из разных миров. Но Чонсон снова останавливает его, удерживая за предплечье. — Стой, Чонвон-а, — нежное обращение отзывается в груди, крепкая рука слегка подтягивает его на себя, и этого достаточно, чтобы Чонвон выпрямился, вновь оказываясь с альфой на одном уровне и устанавливая зрительный контакт. — Я хочу не этого. Чонвон смотрит внимательно. На кончике языка вертится сотня уже готовых ответов, которые он так успешно кидал в сторону альфы все прошедшие сутки: «что, грязное не трахаешь?», «хочешь, я почищу зубы еще раз?». Кидал и проверял на прочность — себя или его, пока не особо понятно. Но в этот раз Чонвон не позволяет ничему такому вырваться из собственного рта. Отчего-то, когда альфа напротив смотрит вот так, а в груди ноет раненым зверем собственное сердце вперемешку с тяжелым, тяжелым чужим, кусаться не хочется. Хочется прижаться к нему, как вчера ночью, и расплакаться, словно слабая-слабая омега. — Могу я сделать что-то для тебя? — голос альфы слегка напряжен, но он говорит так мягко, словно боясь спугнуть Чонвона; сказать что-то не то. Чонвон смотрит исподлобья — наверняка словно запуганный зверь, который очень хочет довериться. Но сама мысль об этом ненавистна ему, сама мысль о том, что перед ним альфа, которому собственное сердце велит открыться и обязательно сказать что-нибудь лишнее, совершенно неуместное, что-нибудь вроде: Ты можешь остаться со мной и никогда не делать мне больно? Ты можешь всегда быть таким? (Нежным и чутким). Ты можешь защитить меня, как обещал в ту ночь? Я правда значу что-то большее? Но вместо этого: — Поцелуй меня? Чонвон ненавидит то, как сжимается сердце от собственных слов. Больше всего он ненавидит быть жалким; особенно он ненавидит быть жалким перед альфами. Но Чонсон обхватывает его лицо с двух сторон — ладонями, так нежно, как только способен человек, и опускается, касаясь губами губ. Вот так просто. И отстраняется. — Пойдём спать, Чонвон-а? Но Чонвон снова пытается угнаться за губами. — Я хочу ещё, альфа. И всё как по накатанной: голос выше, запах слаще, глаза — невиннее. Альфа сдаётся. Губы встречаются с губами, и Чонвон не теряет времени, находя своим язык Чонсона. Они стоят в прихожей, пока омега напирает всем телом, пытаясь прижаться до невозможного близко, а альфа, кажется, без особых усилий сдерживает его напор, лишь легонько отходя назад, чтобы в конечном итоге упереться в стену спиной. Теплые ладони сжимают талию до того аккуратно, что Чонвону хочется зарычать и попросить начать притворяться, попросить перестать сдерживаться. Но никакие грубые слова самозащиты упорно не хотят вылетать из его рта — не сегодня вечером. — Отведи меня в спальню, — Чонвон чувствует, как и без того румяные щеки розовеют сильнее, когда они оба понимают, что из-за обычных поцелуев омега разговаривает за малым не своим голосом. Хочется спрятаться от стыда — ничего из этого с Чонвоном не случалось никогда, за исключением того раза, когда Чонвон испытывал первую близость с человеком, к которому у него были чувства и, конечно, первых рабочих дней. С годами чувство стыда и смущения затерлось, отключилось. Но с Пак Чонсоном почему-то всё до пугающего иначе. Чонвон снова цепляется за последнюю ниточку уплывающего далеко и надолго сознания — соединяет их губы в который раз, пока альфа опускает ласковые руки и поддевает бедра Чонвона, поднимая омегу в воздух так, будто это ему ничего не стоит. Чонвон на автомате оборачивает ножками крепкий стан, чувствует твёрдые мышцы и обнимает альфу за шею. Чонсон отлично справляется с многозадачностью, успевая за спешным темпом Чонвона в поцелуе и одновременно ведя их в спальню с закрытыми глазами и омегой на руках. Он идет спиной, видимо, чтобы не ударить Чонвона ничем по пути, несмотря на то, что отлично знает дорогу к собственной комнате. Что-то в сердце Чонвона больно и отчаянно кусается, но альфа отвлекает его, не давая задуматься слишком глубоко, когда, наконец, поднимает собственные ладони с его талии и поглаживает чуть выше, в районе лопаток. Сердце приходит в нормальный ритм, и Чонвон снова чувствует чужое присутствие в собственной груди. Хочется плакать. Чонвон поздно осознает, что мир вокруг крутится, и затылок, поддерживаемый рукой старшего, встречается с самой мягкой подушкой, на которой он когда-либо лежал. Простыни, что так и остались незастланными, — в том же виде, в которым они оставили их с утра — встречают запахом свежести и чистоты, но мозг Чонвона упорно не хочет фокусироваться ни на чем, кроме аромата тяжелого алкоголя вокруг. Они снова смешиваются, пахнут пьяной вишней — таким же пьяным сейчас себя ощущает омега. Чонсон, аккуратно уложив его на подушки, отстраняется, приподнимаясь на руках, чтобы посмотреть на Чонвона — и во взгляде скользит что-то тяжелое. — Чего? — чуть хмурясь, спрашивает Чонвон, когда действие затягивается. Альфа чуть медлит, сомневаясь перед ответом. — Ты очень красивый, Чонвон, — его взгляд прокатывается по телу вверх-вниз, и останавливается на глазах. Через них пытается заглянуть глубже. — Ты прекрасен. — Клиенты постоянно так говорят. Но никто не говорит это так, как альфа перед ним сейчас — никто не выглядит практически надломленным из-за слов, брошенных специально, никто не смотрит на него так, будто он стоит гораздо больше, чем любые деньги в мире. Никто одним своим взглядом, полным эмоций, и запахом, полным, отчего-то, болезненных, тяжелых и искрящихся чувств, не заставляет Чонвона хотеть — хотеть чего-либо в принципе. Он давно разучился желать физически, относясь к близости как к работе, чем она для него и являлась. Уж тем более он разучился желать чего-то большего, чем грязный секс за деньги — Чонвон не умеет хотеть простых поцелуев, не умеет хотеть искренних комплиментов и заботы, мотивированной какими-либо чувствами, а не элементарными нормами безопасности. Однако. Однако когда альфа, забывая о боли, отражающейся в собственных зрачках, снова склоняется, обдавая горячим дрожащим выдохом его впалые щеки, и целует медленно, упорно, всё ещё обнимая омегу поперек талии, умудряясь удерживать вес на локтях, Чонвон понимает, что собственное тело предает его — омега внутри него жаждет, льнет в ответ на жаркие касания, и, что страшнее всего, несмотря на язвительные протесты, искренне желает услышать похвалу из его уст еще раз. И когда Чонвон не сдерживает вырвавшийся стон, легонько прикусывая альфу за губу, и сам пугается своей реакции, то в ответ он получает то, о чем и не мог просить: альфа издает низкий-низкий стон. Стон, балансирующий на грани с рыком — и омега внутри Чонвона расцветает, в животе ураганом бьются бабочки — альфа не может держать себя в руках из-за него. — Ты действительно хочешь этого? — М-м? — Чонвон не с первого раза улавливает, что ему говорят, потому что альфа находится в чертовски опасной близости к железе на его шее, и омега не может контролировать свои феромоны — всё в комнате, включая их обоих, пропитано желанием насквозь. — Малыш, стой, — альфа отстраняется с видимым усилием, оставив скромный поцелуй на разгоряченной влажной коже, и Чонвон не может отвести взгляда от его припухших губ. Чонвон привык быть сильным. Правда. Но с этим альфой не получается не сдаваться — не поддаваться своим желаниям, которые разжигаются в сердце из-за него. Из-за слащавого, неуместного в их ситуации но такого будоражащего «малыш». — Мы можем остановиться прямо сейчас и просто… лечь спать. Ты точно хочешь продолжить? Требуется пара секунд лишь для того, чтобы Чонвон обработал заданный ему вопрос и понял смысл. Он серьезно… предлагает остановиться? Здесь? Сейчас? — Что, снова мораль взыграла? — Дело не в морали. Мне всё равно, кем ты работаешь, Чонвон-а, — имя звучит чертовски нежно из его уст, пока альфа, перенося вес на одну руку, второй тянется к его лицу и оглаживает щеку. Омега не сдерживается, прикрывая глаза, и что-то тянет в груди — очень резко, выбивая воздух из легких. — Меня лишь волнует, правда ты хочешь этого или… Альфа не успевает закончить, потому что Чонвон сгибает ногу в колене и упирается аккурат в уже стоящий в его штанах член. Чонсон рвано выдыхает, роняя голову и вновь упираясь двумя руками — по сторонам от Чонвона. Возможно, чувствовать себя в клетке, когда запирает тебя он, — лучше, чем Чонвон мог себе представить. — Не пытайся удивить меня своими манерами, пока тебя с такой легкостью выдает твоё собственное тело, альфа, — протягивает Чонвон, запуская пальцы в его мягкие темные локоны, пока коленом до сих пор упирается между его ног — но не двигается дальше. — Это не должно тебя волновать, это мои проблемы, — альфа поднимает взгляд на лицо напротив и выглядит… заранее разбитым. Так, будто одно лишь касание от Чонвона — и он готов кончить прямо здесь и сейчас. Будто прислушивается к каждому его слову и звуку, вылетающему из его уст. — Да, я хочу тебя. Но для меня имеет значение только твоё слово, и если тебе это не сдалось, то… — Я хочу тебя. Чонсон вновь не имеет возможности договорить — Чонвон расставляет все точки над «е» и не оставляет места для сомнений, когда вновь приподнимает колено и поглаживает альфу прямо через натянутые брюки. — Черт, малыш, — Чонсон вновь роняет голову на грудь Чонвона, выдыхая вместе с высоким полустоном, когда омега не останавливается. Он зарывается носом в ткань блузы младшего и вырисовывает незамысловатые линии, попутно целуя тело — прямо через одежду, там, где может достать, не меняя положения. — Клянусь, я кончу прямо так, если ты продолжишь… блять, Чонвон… если ты продолжишь так делать. Чонвон, несмотря на напряженную обстановку вокруг, не сдерживает улыбки в голосе: — Что, так давно никого не было? Правда? — Дело не в этом, — альфа вновь переносит весь свой вес на одну руку и поддевает талию омеги рукой, прижимая его ближе к себе и утыкаясь лицом в изгиб шеи. — Ты пахнешь невыносимо, — самый кончик носа, в контраст его дрожащему голосу, аккуратно находит ту самую железу — снова, — я ещё никогда не чувствовал омегу так четко… — поцелуй в ключицу, — ещё ни один человек не оставлял меня с позорным стояком в штанах одними лишь поцелуями и сладким запахом… Чонвон выгибается в спине, сам того не осознавая, и открывает шею для новых поцелуев. Он привык к комплиментам, давно перестал воспринимать их всерьез и как что-то большее чем просто дешевую подготовку к тому, чего от него ожидал клиент. Но с Пак Чонсоном всё снова иначе: слышать все эти слова невероятно приятно, но, наверное, отчасти всё же смущающе, потому что собственные зубы никак не могут оставить в покое нижнюю губу, а щеки покрывает густой румянец. Отчего-то слова альфы кажутся… правдивыми. Отчего-то он произносит всё так, будто это обязано быть произнесенным во всеуслышание — будто он не пытается добиться его-то, не преследует цели расслабить Чонвона или усыпить его бдительность. Всё ощущается… искренне. — Ты такой сладкий, — когда он переходит ту незримую границу, губами касаясь железы, Чонвон не сдерживает развязного, тонкого скулежа, что вырывается из груди — что-то необъяснимое заставляет его хотеть гораздо больше, чем он позволяет себе обычно. — Такой очаровательный, Чонвон, — поцелуями альфа спускается вниз, к ключице, вдоль плеча и оставляет пару сухих, но теплых поцелуев на предплечье. Он переносит вес на ноги, отклоняясь назад и свою руку заменяет двумя ладонями на талии. — Хрупкий… я ведь могу обхватить тебя прямо так, боже… — поцелуи спускаются ниже, к животу, и мышцы сокращаются нехотя, даже несмотря на то, что он никогда не боялся щекотки. Мурашки пробегают по телу, когда широкой ладонью альфа приподнимает ткань кофты с живота и начинает покрывать поцелуями теперь уже кожу — такую же горячую, как его губы. Чонвон снова запускает пальцы в его волосы, легонько оттягивая, и удерживает его голову на месте, когда подаётся бедрами вверх — что не приводит ни к чему, ведь потереться об альфу собственным стояком всё равно не получается. Чонвон неосознанно хмурится и, используя всю ту же руку для того, чтобы направлять альфу, толкает его голову ниже — туда, где сейчас хочется ощутить его касания, его поцелуи. — Ты хочешь, чтобы я..? — Чонсон поднимает взгляд затуманенных глаз, и у Чонвона от подобного зрелища сводит внизу живота: раскрасневшиеся щеки, растрепанные пальцами Чонвона волосы, еще больше припухшие губы и стеклянный взгляд глаз, готовых ради него сейчас, кажется, на всё. — Какой же ты, блять, горячий, альфа… — Чонвон откидывает затылок на подушку, не в силах больше смотреть вниз, и толкает голову Чонсона еще раз, и вот тогда альфа слушается: не смыкая губ спускается, ртом выводя дорожку прямо к месту, где джинсы Чонвона натянуты донельзя — без каких-либо прикосновений. И вот тогда альфа, наконец, касается его возбужденного члена — губами через ткань. Омега выдыхает до боли резко, вскидывая бедра навстречу касанию, и, кажется, до боли оттягивая волосы на голове альфы. Это, однако, его совершенно не заботит, потому что он, по-прежнему удерживая омегу на месте ладонями на талии, проходится поцелуями по видимой сквозь плотную ткань джинсов длине, вниз и обратно. — Здесь запах ещё слаще, Чонвон, — произносит альфа, губами очерчивая контуры члена, — ты, блять, не представляешь, что делаешь со мной… Мне… — короткая пауза, — через штаны? Тебе будет этого достаточно, малыш? Внезапный вопрос выводит Чонвона из транса, когда Чонсон вновь смотрит в его глаза в поиске одобрения. Омега выпутывает пятерню из его волос и убирает упавшую на глаза чёлку. Альфа льнёт в касание. Медленно моргает. Тяжело дышит. Ждёт его ответа. Черт. — Вставай. То, как в мгновение ока меняется лицо Чонсона, как быстро оно приобретает оттенок серьезности, будто бы избавляясь от наваждения, и как быстро Чонсон избавляется от всех точек соприкосновения кожи с кожей, отстраняясь от омеги, заставляет Чонвона побороть очередной неуместный смешок. — Хорошо, — альфа прочищает горло, неловко глядя по сторонам, когда Чонвон тоже поднимается с кровати, но не отрывая взгляда от альфы. — Я снова переночую на диване, если тебе что-нибудь… Чонсон не успевает договорить, потому что младший, стоя на коленях, чуть возвышается над ним, подходя ближе. — Боже, ты ведёшь себя, словно девственник, — пытаясь сдержать улыбку, Чонвон прикусывает губу, пока оглядывает лицо напротив. — Я ведь не хрустальный, альфа. Чонсон смотрит в его глаза, на его губы, снова в его глаза — снизу вверх. Сидит, пока омега возвышается над ним. Не смелится касаться вновь, когда Чонвон, казалось бы, дает зеленый свет. Когда сам касается его, убирая вновь упавшую на глаза челку. — Я не хочу тебя ни к чему… — Помолчи, — Чонвон приникает к его губам, закрепляя результат, и пока альфа, поборов первоначальный ступор, отвечает с удвоенным рвением, трясущимися пальцами омега тянется к ширинке на его брюках. Они избавляются от одежды Чонсона в слегка неловком молчании, но в нём нет ничего, чего Чонвон бы уже не испытывал в своей жизни. Это, скорее, мило, потому что альфа, при всём очевидном желании, всё ещё не уверен, насколько ему разрешено действовать и чего конкретно хочет младший. И потому, когда он остаётся сидящим на собственной кровати без одежды, всё, что ему остается — внимательно наблюдать за каждым действием Чонвона, презентуя себя без остатка. Он сидит на коленях, опустив голую задницу на собственные пятки, а коленными чашечками ощутимо упираясь в невероятно мягкий, невероятно приятный матрас — наверняка стоящий как минимум одну полную зарплату Чонвона. Мысли о работе выбиваются из головы мгновенно — Чонвон протягивает руку и мягкой, для самого себя неожиданно нежной ладонью касается щеки альфы — он льнет в касание, не успевая сообразить, что только что сделал, а член, впечатляюще стоящий меж расставленных ног, дергается в интересе — в ответ на простую нежность. Невообразимо. Ловкая ладонь омеги оборачивается вокруг стояка альфы и Чонвон рукой проводит на пробу — вниз-вверх. Эффект от таких простых действий останется в памяти надолго: Чонсон приоткрывает напряженную челюсть в немом стоне и, прикрывая глаза, чуть подается бедрами вперед, навстречу касанию, не давая себе отчёта. Когда Чонвон останавливается и выжидает, рассматривая лицо напротив, альфа открывает глаза, выглядя при этом совершенно разбитым. — Чонвон… чего ты хочешь? Альфа, кажется, ищет в глазах напротив инструкции, ищет понимания того, что между ними происходит и как не сделать хуже. — Своего альфу, — закусывая губу, произносит Чонвон, серьезно смотря в глаза напротив. И это, кажется, работает, потому что на мгновение Чонсон перестает дышать и гулко сглатывает, ноздри раздуваются в попытке успокоить себя, а член в ладони Чонвона дергается ещё раз — в предвкушении. И, несмотря на то, что омега сыграл грязно, сказав именно то, что, знал, хотел слышать альфа, ни грамма лжи в его словах не прозвучало. Они оба хотят друг друга, оба чувствуют это — на необъяснимом уровне, когда знаешь, что что-то произойдет, но не можешь сказать, что и когда — и не случилось ли этого уже; и пусть только на один вечер, но Чонвон, наконец, позволит себе толику удовольствия. — Сними с меня одежду, — на пробу командует омега, когда чувствует, как губы альфы, наконец, снова соприкасаются с его кожей — Чонсон поворачивает голову на пару градусов и целует ладошку Чонвона. Слишком чувственно. Слишком… Он отстраняется. Придвигается ближе. Рука всё ещё на его члене, пока Чонсон осторожно складывает собственные ладони на чужую талию и легко сжимает пальцы, явно сдерживая себя — пытаясь не выказать в движении своих истинных чувств; никто из них не будет говорить о том, что это бессмысленно. Они оба и без того всё чувствуют. Чонвон, признаться честно, прямо сейчас сойдёт с ума только от того, как альфа старается держать себя в руках и не делает ничего без его разрешения, как осторожничает и даже касается его так, словно он сломается от одного неверного движения. Чонвон, вроде как, не единожды говорил перестать обращаться с ним, как с хрустальным, пытаться помочь и защитить, но несмотря на это альфа не перестает быть… таким. И возможно именно это — то, чего на самом деле жаждет Чонвон. Говорит одно, пытается убедить всех: себя и окружающих, но на самом деле… И отчего-то альфа, кажется, это понимает. Быстрее, чем Чонвон. Чонсон приближается к груди младшего, и Чонвон ожидает контакта, ожидает почувствовать влажный язык на коже, вязкие поцелуи, навязчивое желание. Но не получает ничего из этого, потому что альфа медлит: останавливается в миллиметрах от ямки между ключицами, глубоко дышит, пытаясь насытиться одним запахом вишни. Чонвон тоже чувствует — дурман алкоголя, кружится голова. Иметь такой естественный запах должно быть запрещено законом, потому что при Пак Чонсоне, честно, и без того легко потерять над собой всякий контроль, а ощущать вокруг навязчивые, жаждущие только тебя одного феромоны — какой бы омега не сошел с ума? Клятый ловелас. Он вскидывает голову, заглядывая в лицо так, будто пытается удостовериться, что Чонвон правда имеет в виду то, что говорит, и напоминает тем самым омеге щеночка — что абсолютно странно, ведь всё это время Чонсон всеми повадками походил скорее на аристократичного кота, а с черными как смоль волосами и темными-претемными глазами явно давал понять, что он кошка не абы какая, а определенно точно черная — изящная, благородная, пугающая. В нужных руках ласковая и теплая, податливая и мурчащая. Чонвон использует эту возможность, чтобы зарыться пальцами в его волосы — в который раз за этот вечер, и обоим, похоже, это нравится слишком сильно для того, чтобы отказать себе в удовольствии. Особенно тогда, когда Чонсон слегка вздрагивает от мурашек, прошедшихся по всему телу, и прикрывает глаза, прежде чем ругами двинуться вниз, к ширинке невероятно узких джинсов младшего. С явным намерением. С явным послушанием. С явным желанием. По пути от талии к бедрам пальцы проходятся по телу исключительно над одеждой; будто альфа дает возможность передумать, будто просит передумать. Наконец зцепившись пальцами за шлевки, Чонсон стягивает джинсы вниз, со слишком очевидным благоговением наблюдая за тем, как ткань скользит по молочной коже. Теперь Чонвон никак не скроет возбужения: кружевная, полупрозрачная ткань белья явно натягивается стоящим, истекающим членом — искреннее, непритворное желание, которое в его жизни встречается настолько редко, что, признаться честно, он уже забыл, каково это: когда касание ощущается не как отвращение к самому себе, своей жизни, своему телу. Когда пальцы, что непритворно ласково оглаживают оголенный кусочек кожи, не значат безоговорочную капитуляцию. Когда есть выбор, и альфа дорожит каждым моментом, касанием, будто большего видеть ему не разрешено, будто он наслаждается каждой секундой того, что позволяет ему видеть Чонвон. — Дальше, — спокойно произносит Чонвон, с замиранием сердца ожидая того, как альфа продолжит следовать вскользь, на пробу брошенным указаниям. Грубая ткань джинсов проходится по стоящему в белье члену — Чонвон выдыхает в притворном облегчении, переходя в конце на несдержанный скулеж — специально действуя альфе на нервы, пытаясь довести его самообладание до предела. Чонсон вдыхает через нос, выдыхает через рот — словно пытается вспомнить наспех какие-то дыхательные техники, и пусть это выглядит до ужаса горячо, Чонвон чувствует то, что не может до конца объяснить, хоть и прекрасно понимает, откуда растут ноги. Помимо своего растущего желания, омега ощущает желание альфы: не только в том, как он двигается, как разговаривает, вздрагивая от касаний, как пытается держаться за последнюю ниточку ускользающего самообладания, но еще и из-за разгорающегося внутри с каждой проходящей секундой чувства необходимости, неотложности. Будто счет идет на минуты, и Чонсон готов отдать всё на свете, чтобы что-то Чонвону доказать. — Ты точно… — альфа слышимо задыхается, и от осознания по коже пробегаются мурашки. Конечно, Чонвон встречал клиентов, которые ради красивого тела готовы на многое, если не на всё, но как бы Чонвон ни хотел отрицать, Чонсон здесь, очевидно, не только ради этого. Его пальцы дрожат, пока рука медлит над резинкой трусиков Чонвона, и альфа делает рваный вдох прежде чем продолжить. — Ты точно хочешь этого? — Ты можешь перестать переспрашивать и заняться делом? — Чонвон очень, правда очень старался звучать как можно более язвительно — но с треском провалился, когда в голосе не обнаружилось ни капли злобы — он произнес это едва слышно, на выдохе, складывая ладошки на теплые и стойкие плечи альфы. — Хорошо, Чонвон. Я правда чувствую твое желание, чувствую его внутри себя, и… Чонсон не успевает договорить, потому что одна рука подлетает к его лицу и аккуратными пальчиками Чонвон спешит поднять его подбородок — так, чтобы альфа смотрел в его глаза. — Хочешь услышать моё желание? — медленно, тягуче проговаривает Чонвон, делая акцент на каждом произнесенном слове, и наблюдая за тем, как глаза альфы с его глаз падают на губы, и он моргает так, будто теряется во всех ощущениях сразу, — я хочу, чтобы ты перестал нести чушь, альфа, и взял меня без лишних слов. Чонвон чувствует жгучее возбуждение — острое, как лезвие — которое легко перепутать со своим, но таковым оно не является: альфу пробирают мурашки, когда омега склоняется еще ближе и накрывает губы напротив своими — когда пускает в ход горячий язык, проникая в рот Чонсона, словно ему всегда было уготовано место — только там. Чонсон принимает Чонвона как данность, и, гонимый желанием поскорее дать Чонвону то, о чем он просит, перехватывает инициативу на себя. И Чонвон сам не ожидает того, как сминается в его крепких руках. Чонсон поддевает резинку на тонком кружеве, и омега снова не сдерживает скулеж, который глотает с неизменным рвением альфа — ткань в очередной раз проезжается по чувствительной головке, но Чонсон на этом не останавливается. Именно она служит ему в том, чтобы довести Чонвона до нескрытых попыток получить как можно больше трения, потому что альфа, используя большой и указательный пальцы, оборачивает резинку белья вокруг возбужденного члена омеги, совершенно не глядя вниз, увлеченный горячими, отчаянными губами на своих. — Альфа… — ногти Чонвона скребут по коротким волосам на загривке, когда альфа остраняется, спускаясь поцелуями ниже; вторая рука омеги тянет крепкие пряди с каким-то больным очарованием, пока ноги, согнутые в коленях, разъезжаются всё дальше — Чонвон привык играть. Играть для альф, клиентов, для людей, даже для Чонсона за эти недолгие почти два дня бок о бок. Но мысль догоняет его сознание с таким же запоздалым, забытым сожалением: сейчас он не притворяется. Возбуждение — нынешнее, вызванное телом напротив и только им — накрывает его с головой, проходится горячими волнами по телу, заставляет мышцы сжиматься, а инстинкты вспыхивать, словно заженная спичка: раздвинуть ноги, приникнуть ближе, наполниться им донельзя, принять в себя, в своё тело, в любом виде — поддаться альфе, тому самому, единственному достойному, единственному, которому хочется верить. — Малыш, — отзывается на отчаянные мольбы Чонсон, теряясь в запахе спелой, налитой, потемневшей поздним, жарким летом вишни. Когда омега, обнимая альфу за плечи и практически карабкаясь вверх по разгоряченному телу, начинает покачивать бедрами в такт движений неприятной, колючей ткани по чувствительной головке и хныкать от двоякого чувства, Чонсон останавливается, целуя омегу в плечо — слишком сладко, слишком нежно. Чонвон отстраняется на ничтожные несколько сантиметров, заглядывая в лицо альфе сверху вниз. — Ты хочешь трахнуть меня? Чонсон спускает резинку белья дальше — вниз, не задевая истекающий смазкой член омеги. — Я хочу заняться с тобой… Чонвон… — альфа гулко сглатывает, остановив себя раньше, чем произнесет то самое слово, которое, отчего-то, наверное, весит больше, чем любые другие, сказанные им. — Мы не занимаемся любовью, Чонсон-а, — дрожащие пальчики гладят широкую шею альфы, успокаивая боль от яда в собственных словах, когда он, неожиданно для них обоих, произносит то самое слово. — Если тебе нужно, возьми меня. Воспользуйся мной, и… Чонвон не успевает договорить, потому что оставив ажурный, белый поясок белья аккурат так, чтобы оно сидело на бедрах, но открывало доступ к изнывающему члену омеги, альфа обхватывает его большой, теплой рукой, даря скопившемуся напряжению шанс на высвобождение. Чонвон зажмуривает глаза и от нахлынувших ощущений с силой стукается лбом о лоб Чонсона. Тот, будто ничего и не замечая, продолжает горящими глазами всматриваться в лицо младшего — в жалких сантиметрах от своего — с удвоенной силой, будто еще больше намереваясь что-то ему доказать. Будто все попытки Чонвона отпугнуть альфу от себя воспринимаются им исключительно как красный флаг видится разъяренному быку; будто то самое, что помешало им разойтись в разные стороны и никогда больше не видеть друг друга еще в самый момент их знакомства, не дает альфе мыслить здраво и сейчас. Кто бы говорил, да, Чонвон? Чонсон с каким-то знанием дела, что отдает уколом иррациональной ревности в душе Чонвона, захватывает ладонью оба их члена, когда второй с легкостью подталкивает младшего ближе к себе за поясницу: Чонвон усаживается на его бедра и, инстинктивно оборачивая ножки вокруг крепкого торса, обнимает альфу за плечи, полагаясь на него не только эмоционально, но и физически. И для Чонвона это дико. Дико отдаваться альфе с такой легкостью, не успокаивая перед этим кричащего внутри омегу. Сейчас легче легкого признаться себе — и кому угодно вообще — что с Чонсоном ему безопасно. Приятно. Чертова… — А ты, — Чонвон прерывается на жалкую секунду, когда вторая рука альфы властно сжимает в ладони ягодицу, и ощущается чересчур остро даже через грубую ткань джинсов, — ты довольно опытно обращаешься с омегой, альфа… Много было? Чонсон поднимает взгляд от их практически трущихся друг о друга членов, что, признаться, развратная картинка, но отчего-то посмотреть ему в глаза сейчас кажется куда более постыдным, интимным. — Омег? Мне тридцать, Чонвон. Конечно, я не девственник. Чонвон готовился смущаться из-за своего дурацкого вопроса, готовился, что старший пожурит его за акт какой-то неправомерной ревности — взявшейся из ниоткуда, честно. Готовился кусаться в ответ. Но почему-то… почему-то тон Чонсона не оставил места для любых из тех эмоций, к которым Чонвон уже был готов. Был готов к насмешке или тому, что альфа воспримет все в штыки. Но Чонсон в очередной раз доказывает Чонвону обратное, каким бы оно ни было. В очередной раз прнимает удар, не отражая никакого урона. Альфа смотрит в глаза слишком честно, в дар поднося эфемерное подчинение — Чонвон и его чувствует остро, потому что поза у них донельзя неравная: альфа под ним абсолютно голый, возбужденный, с трудом дышит и смущается до румянца — на щеках-то взрослого мужчины. Омега же, несмотря на просьбы, практически полностью в одежде за исключением расстегнутой ширинки и случайно или нет слетевшей с одного плеча лямки топа. Держащий в руках себя. Ситуацию под контролем. И Чонсон с этим абсолютно согласен. — Не девственник? — усмехается Чонвон против своей воли, когда понимает, что засмотрелся. — А судя по рассказам, трахаешься ты только со своей работой. Выправить ситуацию в свою пользу после момента позора становится невозможным, когда альфа, продолжая смотреть в глаза, но останавливая движения рукой, проговаривает: — Я жалею о каждом человеке, с которым спал до тебя, Чонвон. Чонвон хмурится. Смысл слов доходит позже — шмыгнувшую на лицо эмоцию поздно останавливать. Растерянность в собственных глазах не отражается на чужом лице: Чонсон полностью спокоен. Уверен в том, что сказал, будто это — их новая истина, что-то обыденное для обоих. Но для Чонвона это дикость. Такие признания от клиентов не ощущались никак — если кто-нибудь и имел достаточно дурости сказать что-нибудь настолько глупое, то это либо в порыве страсти не имело ничего общего с реальностью и забывалось сразу после окончания обоими, либо игнорировалось Чонвоном в силу того, что то — пустой вздор. С Чонсоном всё снова не так. Чонвон знает, что это не вздор, не пустота и не простой порыв страсти. Хочет верить, что смысла в словах нет, но чувствует где-то в груди подтверждение — сжимается не его собственное сердце. Чонсон молчит, не шевелится, как будто самонадеянно ждет ответа. А Чонвон просто молча продолжает незавершенное: он толкается в кулак старшего и, запуская пальцы в его волосы, чуть оттягивает, только бы альфа больше не всматривался в его лицо этими до мурашек пронзительными глазами. — Продолжай двигаться, альфа. И он слушается — снова, податливо двигая кистью вверх и вниз, доставляя удовольствие обоим одновременно. Чонвон массирует кожу головы, пытаясь вернуть ласку хотя бы так: ему крайне непривычно быть тем, кто получает на безвозмездной основе. Влажная от смазки ладонь издает невыносимые звуки, когда Чонвон, утомившись от неудобной позы, складывает подбородок на плечо старшему и обнимает второй рукой. Места между ними остается крайне мало, но Чонсон умудряется не сбивать темп, усмехаясь. — М-м? — чуть поскуливая на ухо, спрашивает забывшийся в удовольствии Чонвон. — Ты очень милый, — Чонсон целует случайно подставленное под губы плечо, покрывает кожу чувственными, нежными касаниями, умудряясь при этом вытворять совершенно безобразные вещи своей ладонью между их телами. — Милый, когда забываешься. Чонвон не забывается. Он позволяет себе приостановить игру в театре одного актера — лишь ненадолго. Лишь на этот короткий момент, когда они оба нуждаются в этом. Чонвон опускает голову, чуть ведя носиком по разгоряченной коже на шее. Жалко, что родимое пятно у Чонсона с другой стороны, он ведь так удобно устроился на правом плече. Но с этой стороны невыносимо пахнет ромом — коньяком, виски, Чонвон не разбирается — и рядом то самое место, к которому влечет сильнее всего омегу внутри. Самым кончиком носа он задевает ее, вдыхает глубже — лишь на мгновение, снова позволяет себе — чуть больше, чем необходимо для обычного секса на одну ночь. Чонсона пробивает дрожь — рука останавливается практически неощутимо и вновь возобновляет движение — но он не отстраняется; не приближается — ждёт, пока Чонвон решит, что сделать дальше: двигаться как ни в чем не бывало или остаться подольше, вдохнуть запах своего… вдохнуть запах альфы, поддаться искушению — и вот оно, снова. Чонсон передает всю власть над ситуацией в его руки, не обременяя ответственностью. Чонвон не дает себе очередную слабость, несмотря на, кажется, желание Чонсона, — он отстраняется от железы, но утыкается лбом в плечо, прижимается, обнимает старшего руками, зарываясь ладонями в волосы, и, если честно, пока непонятно, что из этого было бы более интимным. Эта поза для Чонвона никогда не значила ничего с другими клиентами: людей, любящих грубо и жестко, почти столько же, сколько и тех, кто ценит противоположный конец спектра — до невыносимого нежно, чувственно, пусть и между ним и клиентами чувств никаких быть не могло и в помине. Прижиматься всеми конечностями к телу другого человека, ловить каждый вздох — за это Чонвону платили столько же, сколько за синяки на всём теле, скрученные руки и пощечины, шлепки и игнорирование просьб. Но сейчас трудно понять, где заканчивается тело Чонвона, а где начинается его, а густое, тяжелое чувство в груди, что совсем не свое, только всё затрудняет. Чонвон не помнит ни о ценнике, ни о том, что за отношения между ними. Ему хорошо. По-человечески хорошо, просто и думать ни о чем не приходится — потому что отчего-то то дурацкое, безоговорочное доверие к этому альфе, которое появилось с первых же секунд и не хотело объясняться ничем, берет верх — омега превращается в совершенно мягкую плюшевую игрушку, не безвольную, но активно поддающуюся, нежную и ластящуюся — и Чонсон, кажется, от этого разгорается только больше. — Тш-ш, котёнок, — шепчет старший куда-то в шею, после чего Чонвон понимает что, кажется, скулил вслух, и вспоминает что, кажется, когда ему по-настоящему хорошо, то сдерживать звуки получается плохо. Что забавно, ведь обычно он наоборот притворяется, театрально постанывая и вздыхая за деньги. Чертов Пак Чонсон. — Всё хорошо, малыш, я рядом, — продолжает нести всякий бред на ухо альфа теплым, томным голосом, слегка подрагивающим от наслаждения или напряжения или — всего сразу. — Мой милый, ты такой умница… спасибо тебе… — За что? — умудряется протянуть омега, хватаясь руками за старшего. — За то, что позволил быть рядом. Чонвон нехотя схмуривает брови, потому что не понимает: что он позволил? Себе — да, себе он позволил быть слабым, поддаться непонятно откуда взявшемуся желанию в близости именно с этим альфой. Но ему? Что он позволял ему? В праве ли Чонвон запрещать или позволять что-то другим людям, особенно альфам? Правда ли Чонвон хотел, чтобы всё это произошло, или их внезапный секс — лишь подмена понятий, на месте которых выступили действия? Чонсон наращивает темп, дышит тяжело-тяжело, и запах пьяной вишни в воздухе вокруг них не выветрится еще долго, потому что такой тяжести и насыщенности феромонов Чонвон не испытывал никогда в жизни — ни разу за свою карьеру. Их альфа и омега стремятся друг к другу, и это звучит как чертовски удобное оправдание тому, что происходит сейчас — бери на заметку, Ян Чонвон. И то, что альфа продолжает задевать губами железу на его шее — нарочно, — и то, что омега не отстраняется. Когда он проходится языком в первый раз — Чонвон громко стонет; непреднамеренно. Звук вырывается с горящим желанием. Интересно, о чем он сейчас думает? Думает ли вообще, или его тело движется на инстинктах? Он хочет Чонвона только членом или еще и душой? Ответ на этот вопрос кроется в том, как нежно он целует шею; как бережно поддерживает за талию рукой, как чутко перебирает под ладонью кожу; как сжимает член в ладони и как прижимает к себе, шепча что-то бессвязное, но до противного ласковое. Но Чонвон слишком сильно боится узнать его — этот дурацкий ответ. Вместо этого он подмахивает бедрами, толкается в кулак. И если при других обстоятельствах все эти милые слова и похвала, что бесконечным потоком сыплется изо рта альфы, вызвали бы в Чонвоне лишь желание хорошенько проблеваться и стряхнуть с себя весь этот навешанный на уши бред, то сейчас он лишь мелко дрожит, чувствуя приближающийся с каждым движением кисти руки и каждым новым ласковым словом оргазм, что накрывает его слишком ярко, как для человека, что по своему обыкновению занимается сексом с кем угодно, лишь бы выжить. Внизу живота скручивается узел, Чонвон напрягается, чтобы сосредоточиться только на этом ощущении, пока Чонсон рвано дышит куда-то в шею, близко, тепло; короткие ногти впиваются в крепкие плечи альфы, и между телами катастрофически не хватает места, но, чувствуя приближение оргазма омеги, Чонсон и не думает сбиваться с ритма. Он не смотрит ему в лицо, не видит реакций на малейшие движения, на слова, но всё равно каким-то образом умудряется делать всё идеально. — Чонвон-а, боже, моё солнце… мне… мне так хорошо, — альфа задыхается, и, кажется, держится за последние ниточки утекающего самообладания — ладонь сбивается с нужного ритма, и Чонсон теперь сосредотачивается только на удовольствии омеги. От переполняющих ощущений хочется закричать — или заплакать. Но такого Чонвон позволить себе не может точно; это слишком. Поэтому, когда альфа, постепенно ведя ладонь вверх по позвоночнику, останавливается где-то на загривке — чуть выше — и начинает поглаживать, словно кота, ласково, нежно, совсем неестественно для того, чем они сейчас занимаются, и отстраняется, чтобы взглянуть в лицо, Чонвон не выдерживает дольше пары секунд. Взгляд альфы слишком тяжелый, слишком насыщенный; в нем много того, что Чонвон называть не хочет. Поэтому гораздо проще всё это игнорировать, забыться и заниматься лишь тем, зачем он здесь нужен. Он откидывает голову назад, держась ладонями за крепкие плечи и толкаясь в чужой кулак — но взгляда Чонсона не избежать. Он прожигает, и не нужно смотреть в ответ, чтобы знать, как именно он смотрит; с каким выражением лица, каким отчаянным вниманием одаривает омегу. И за все свои годы в профессии Чонвон успел взять за правило: никогда не кончать раньше клиента — только если тот не попросит, но. Всего этого слишком. Он выгибается в спине и замирает, картинно изливаясь в кулак альфе, который, кажется, даже не дышит: замирает, за исключением постепенно замедляющихся движений ладонью — кажется, будто он растягивает оргазм омеги настолько, насколько представляется возможным, никуда не торопясь. Чонвон тяжело дышит, чувствует собственную сперму на руке старшего, роняет голову на его плечо, не желая смотреть в глаза, и сразу, не успевая отойти от собственного оргазма, тянется рукой к члену Чонсона. Альфа не сопротивляется, лишь вытирает собственную ладонь о лежащую рядом простыню и откидывает ее куда-то на пол, чтобы потом, видимо, случайно не использовать по назначению. Первое касание вырывает из его уст резкое шипение: он, оставшийся без внимания, слишком перенапряжен — Чонвон оборачивает пальчики вокруг ствола и двигается аккуратно, всё ещё сидя на коленях альфы, пока собственный член дергается с остаточным интересом от одного лишь жалобного звука от него; от картинки перед глазами. Чонсон откидывается чуть назад, опираясь на руки, и позволяет омеге делать с собой то, что он считает нужным. И при этом стеклянный, опьяненный взгляд его глаз не покидает лица Чонвона. Это бесит. Напрягает, раздражает. Но Чонвон, отчего-то, не хочет просить его перестать. Отчего-то вместе с уже красными щеками краснеют уши. В отместку Чонвон проходится подушечкой пальца по самой головке напряженного, налитого члена, чем вызывает очередной болезненный скулеж — и это нравится. Нравится иметь над ним власть, когда всего лишь пару минут назад сам расплывался в его руках, нравится слышать его и знать, что он не боится отдаться в твои руки, и… Чонсон держится, не толкается в руку, как с легкостью бы мог, но вместо этого, когда омега наращивает темп, альфа снова поднимается и прижимается к нему ближе — словно расстояние делает ему плохо, словно оно — недопустимое условие в их уравнении. Он обнимает, прижимая за талию, и Чонвону лишь только немного интересен тот факт, что, будучи в здравом уме, не затуманенном желанием поскорее догнать оргазм, он всё равно не противится этой близости. — Чонвон, я никогда не видел кого-либо, кто… боже, ты такой красивый, когда кончаешь… Прекрати. Альфа припадает носом к железе на его шее — вновь, и на этот раз, не сдерживаясь совсем, не соображая и вполовину так же трезво, как пару минут до, облизывает ее, проходясь горячим, влажным языком по тонкой коже; Чонвон дрожит. Рука сжимает член крепче, и Чонвон зажмуривается, ожидая чего-то. Пьянящий запах не растворяется в воздухе; лишь повисает густым облаком вокруг них, и, даже после того, как кончил сам, Чонвон чувствует возбуждение — чужое как своё. Мокро, жарко, отчасти грязно, хотя таковым не воспринимается — а у Чонвона и правда много опыта. И в момент, когда Чонсон скользит верхним рядом зубов по самому тонкому участку кожи на шее Чонвона, когда клыки альфы задевают то самое место, омега замирает — закрывает глаза в немом предвкушении и молчит, прижимаясь к альфе, хватаясь за его предплечье чистой рукой, словно происходящее — абсолютно нормальная вещь. Но это не так. И Чонвон прекрасно понимает это — где-то далеко-далеко, не здесь, не сейчас. Альфа кончает с отчаянным вдохом и последующим низким стоном — И, несмотря на то, что Чонвон совсем перестал двигать ладонью. Он не смотрит, но чувствует, как член в ладони дергается, как теплая сперма разливается на пальцы, как альфа прижимает его к себе близко, слишком близко. Не укусил. Чонвон выдыхает, расслабляясь всем телом. Чем он вообще, блять, думал? — Всё хорошо? — М-м? — запоздало мычит в ответ Чонвон, повиснувший на альфе. Ах, да. — Всё нормально, — внезапно чрезмерная близость ощущается опасно — не для Чонвона, а для его сердца. Чонвон выпутывается, пытаясь увеличить расстояние от кожи к коже, и альфа не противится, отпрянув как только омега выказывает очевидное желание не находиться больше в его объятиях. Встает на чуть подрагивающих, уставших от нахождения в одном положении ногах, когда Чонсон старается поддержать его за предплечье. Чертов джентльмен. — Пойдешь в душ первым? — Да. Избегать зрительного контакта с ним ощущается неправильным. Чонвон никогда не смущается клиентов, особенно после секса, но альфа прожигает в нем дыру, пока пытается отдышаться и отойти от собственного оргазма. От взгляда некуда бежать, и привычная его телу на работе нагота — тоже неправильная. Чонвон чувствует, что Чонсон смотрит только на его лицо, пытается выловить взгляд, но оттого отсутствие одежды только усугубляет ситуацию. — Только… Чонвон, ты же вернешься сюда, да? К нему в кровать? Ему всё равно больше некуда идти. Или он пытается заставить себя так думать. И когда капли чересчур горячей воды смывают с тела следы их первой — и, конечно же, последней — близости, Чонвон не раздумывает над его глазами, заглядывающими в саму душу, над его словами, что, казалось, весят чересчур много, над его сильными руками, улыбкой, над смехом, мягким-мягким голосом. И он не просто так в последний раз разрешает себе слабость, когда и правда возвращается к нему в постель, когда дожидается альфу из душа, не пытается уйти, сбежать. И клянется себе, что на этом слабости закончатся. Чонвон не выживет в этом мире, если не перестанет быть слабым. Такая роскошь ему непозволительна. У Чонвона всё снова будет под контролем.