Cherry Wine

Чонсон, даже имея вагон и маленькую тележку обязанностей по жизни, всегда спал очень крепко — не обращая внимания на шум и кучу будильников, досыпая до самого последнего из десяти заведенных на утро — по обыкновению. Но когда воскресным утром под боком непривычно прогибается матрас — глаза распахиваются мгновенно, на автомате. Будто и не спал вовсе. — Чонвон? — Ложись обратно. Тепло чужого тела пропадает из-под бока, и холод ощущается не только физически: Чонвон не смотрит на него, пока подбирает со стула рядом джинсы и будто впопыхах натягивает их на себя. Чонсон приподнимается на локте, не в силах оторвать взгляда от картины перед собой: беспорядочно торчащие, вхлам убитые, но белоснежные локоны, слегка припухшее, но самое очаровательное лицо в мире и нескоординированные движения — Чонвон похож на котенка, которого подняли, но разбудить забыли. В груди отдает болезненным спазмом, и только тогда Чонсон, наконец, понимает — вспоминает — всю тяжесть ситуации своим сонным сознанием. Чонвон уходит. Уходит от него — навсегда — и у Чонсона нет дальнейшего плана, нет возможности выкарабкаться из ситуации, в которую сам себя загнал. Это всё было огромной ошибкой. Сплошной большой ошибкой, и он должен был знать, чем всё закончится. — Я оставлю свой номер… — младший на секунду задумывается, замирая. — Номер карты. Скинешь туда доплату за еще один день — в двойном размере. — Погоди минуту… — Хотя, знаешь? Не надо ничего платить, — омега наклоняется, подбирая с пола ношенный, но всё ещё белоснежный носок, нервно пытаясь натянуть его на ступню, и игнорирует слова протеста от альфы. — Я знал, что ничего ты платить не собираешься. На работе скажу, что заболел и не вышел вчера. Чонсон намеревается подняться, но обнаруживает, что лежит без белья — простыни липнут к голому телу, которое вдруг прошибает холодным потом, когда Чонвон шагает в сторону двери спальни. — Стой. Я заплачу тебе, с этим вообще нет проблем, Чонвон, просто прежде... — он встает, впопыхах оборачивая простыню вокруг бедер, и обходит кровать, чтобы встать лицом к лицу с омегой, — давай поговорим. Пожалуйста. Если бы Чонсону сказали, что однажды он окажется в сцене из сопливого сериала для омег в главной роли с человеком, которого встретил всего пару дней назад, он бы не поверил ни за что. Потому что влюбляться в незнакомца — полнейший сюрреализм для той вселенной, в которой на протяжении почти вот уже тридцати лет жил он — в одиночестве. Влюбляться за какие-то там сутки, влюбляться тяжело и ощущать, что в деле замешано что-то большее, чем просто физическое влечение. Чонсон не дурак и понимает, что признаваться на второй день знакомства в каких-то высоких чувствах — последнее дело. Это просто смешно. Но. — Прошу, я ведь чувствую тебя, чувствую, что тебе не хочется уходить. Я уже пытался сказать тебе вчера, но ты не стал меня слушать, и… — И что, что ты меня чувствуешь? — Чонвон останавливается в дверном проёме, не поворачиваясь. Лица не видно, но плечи, спина — всё выглядит донельзя напряженным. — Что с того? Мне упасть тебе в ноги и умолять о спасении? О том, чтобы ты меня не бросал? Чего ты от меня хочешь? Всего. Но об этом слишком рано просить. Его слова звучат тихо — но режут глубоко. И молчание в таком случае — худшая стратегия. — Тебе не надо умолять о том, чтобы я тебя не бросал, Чонвон. Об этом, кажется, нужно молить мне, — альфа, удерживая простынь на собственных бедрах и не дыша, на пробу подходит чуть ближе к неподвижной фигуре напротив. — Я хочу только, чтобы ты не уходил. Не возвращался туда. — Куда? На свою собственную работу, зарабатывать деньги? Голос омеги звучит устало. Вдруг из него пропадает всё раздражение, вся злоба. Чонсону приходится приложить усилие для того, чтобы отличить друг от друга чувства в собственной груди. Свои от его. Желание притянуть его ближе, успокоить и сказать, что всё будет хорошо, и желание сдаться — упасть на пол и расплакаться, потеряв всю волю сражаться. — Это не работа. Это рабство. — А, — коротко, чуть весело отвечает Чонвон. — Спасибо за обесценивание, альфа. Черт. — Ты ведь знаешь, я имел в виду не это, — Чонсон медлит, подбирая слова и не силясь подойти и на шаг ближе. — Одна мысль о том, что… — М-м? О том, что меня трахает кто-то другой, да? — Чонвон, наконец, поворачивается — только тогда, когда набирается достаточно сил, чтобы снова язвить — защищаться. Глаза врезаются в глаза напротив, и Чонсон надеется, что зрительный контакт никогда не прервется. Сколь много боли бы он ни приносил. — Ревность ни к чему, Чонсон-а, ты с самого начала должен был знать, что ты не первый. И никогда не станешь последним. Чонсон гулко сглатывает. Он соврал бы, если бы сказал, что ему абсолютно всё равно на все эти уколы Чонвона: слово там, слово здесь. Пусть он и прекрасно знает, с какой целью омега произносит всю эту грязь, эмоции отключить тяжело, тяжело думать трезвой головой — особенно в случае с Ян Чонвоном. Никто и никогда не заставлял его чувствовать всё настолько ярко. Никто и никогда не отключал всю его рациональность одним своим существованием. Секундная передышка, прикрыть глаза и глубоко вздохнуть. — Мне всё равно, буду я последним или нет, — честно заявляет альфа, подавляя свою гордость, подавляя в себе всё. — Я не могу позволить тебе вернуться туда, Чонвон, — Чонсон перехватывает простыню, не делая ни единой попытки найти собственную одежду — сейчас не до этого. — Прошу тебя, выслушай меня. Я могу тебе… мы можем предпринять что-нибудь вместе, чтобы вызволить тебя оттуда. Так не может продолжаться, — в глазах младшего появляется проблеск сомнений — в своих собственных — всем назло — убеждениях, и альфа принимает это за знак. Шагает ближе. — Только позволь мне быть рядом. Я не говорю о помощи, о содержании, просто... Прошу тебя. Молчание затягивается на долгие секунды. Повисшая в комнате атмосфера отчаяния совсем не похожа на ту, что была здесь вчера — на то, с каким желанием они впивались в губы друг друга и сдерживали дрожащие выдохи, желая друг от друга большего. — Зачем ты это делаешь? Чонвон роняет взгляд в пол. На лице не прочитать ни эмоции. — Что конкретно, Чонвон? — Зачем пытаешься мне помочь, уберечь меня? Не надо только говорить о чувствах, — тут же перебивает Чонвон, когда альфа пытается ответить честно. — Ни о каких влюбленностях не может быть и речи. Я — проститутка, ты — клиент. Ты вызвал меня, я сделал свою работу и ушел с деньгами — будь сумма полной или нет. Не сочиняй мне сказок, я наслушался достаточно. Пару мгновений Чонсон замолкает, не зная, как подобрать правильные, нужные слова. «Наслушался»? Значит, такое уже происходило у Чонвона и он… Нет. В этот раз ведь всё иначе. Это — не то, что происходит с человеком несколько раз за жизнь. И такой партнер только один, и если до этого у Чонвона и был неприятный опыт, то это вовсе не означает, что в этот раз подобное повторится, и… Он ищет глазами ответы — проходясь по теплым, размягченным недавним сном чертам омеги, что сейчас кажется самым далеким и холодным человеком на планете. Омега снова опускает глаза в пол. — Чонвон, мы ведь не просто… мы не просто альфа и омега, которые переспали. Ты же это понимаешь, да? Я ведь не один это чувствую. Молчание. Чонвон не меняется в лице — не удивляется сказанному, и именно это является прямым доказательством того, что Чонсон не сошел с ума. — И что же ты чувствуешь? — Ты правда хочешь, чтобы я произнес это вслух? — А ты правда веришь в сказки про истинность, альфа? Вот оно. То слово, которого боялся каждый из них. Потому что пока оно снимает ответственность за внезапно появившиеся и совершенно не рациональные чувства, за привязанность, и желание обладать во всех смыслах, в то же время возникает ответственность за собственное здоровье. Истинность не проходит бесследно, и если для кого-то она может стать благословением свыше, сказкой, воплотившейся в реальность, для других внезапно появившиеся обстоятельства сродни проклятию со всеми вытекающими. — Послушай, Чонвон, я не хочу привязывать тебя к себе никакими рамками и стереотипами. Если я тебе не нравлюсь, если ты не хочешь иметь со мной ничего общего — ты волен делать что хочешь, но, пожалуйста: как только уйдешь оттуда и встанешь на ноги, — Чонсон говорит со всей серьезностью, пытаясь заглянуть в глаза, пока Чонвон, не поднимая взгляда, слушает его с отрешенным выражением лица. — Мы найдём тебе работу, квартиру. После я не буду навязываться и появляться в твоей жизни, пока ты сам того не пожелаешь, но… ты не можешь отрицать то, что происходит между нашими… между нами. Я чувствую твои эмоции и знаю, что ты чувствуешь мои. Я чувствую твой запах, Чонвон, — старший шагает чуть ближе, и хорошим знаком является то, что омега не отстраняется. Смотрит в пол, но не двигается с места. — Чувствую тебя так, как никогда в жизни никого не чувствовал и, кажется, больше не почувствую. Я понял это, как только открыл дверь и увидел тебя на пороге. И я не стану говорить ничего о чувствах, потому что ты не хочешь этого слышать, потому что это страшно, потому что это глупо и слишком быстро, но… кажется, я безвозвратно потерян, Чонвон. Близко. Невыносимо близко, потому что находиться на таком ничтожном расстоянии от него и не иметь возможности коснуться, почувствовать под подушечками пальцев его кожу — пытка. Вновь, в который раз за эти пару дней Чонсону хочется прижать омегу к себе и приласкать, успокоить, уверить, что всё будет хорошо. Вишня кислит, в груди больно о рёбра бьется сердце, и даже нет смысла гадать: где чьи чувства? Они оба думают об одном и том же; чувствуют одно и то же, но каждый справляется по-своему. Он молчит, не отвечает. Задумывается о чем-то своем, но, несомненно, всё слышит. Закусывает губу и выпускает ее, чуть влажную, — Чонсон не может оторвать взгляда, хоть и знает, что сейчас не время. Мозг подкидывает воспоминания о том, какие его губы на вкус, каково чувствовать на себе его зубы, каково... — Мне что-то подобное уже говорили, — вдруг прерывает поток мыслей Чонвон, легко пожав плечами. Задумчивого омеги будто не было — он снова играет кого-то. Снова притворяется недосягаемым. — Мне было, наверное… двадцать два? Относительно новичок в наших рядах. Знаешь, что я тогда сделал? — он выдерживает паузу, и образ слетает на короткие мгновения. — Я поверил, Чонсон, — он вновь устанавливает зрительный контакт, но через секунду разворачивается, двигаясь в сторону прихожей, и продолжает говорить, не заботясь о том, слышно ли старшему. — Я поверил, как дурак, позволил своим зарождающимся чувствам цвести, потому что посчитал, что лишь его слов было вполне достаточно. Что альфа, такой альфа, как он, не соврет. Доверился и… вручил, считай, своё сердце ему: на блюдечке с голубой каемочкой. Разница между «тогда» и «сейчас» в том, Чонсон-а, — он наклоняется, не смотря на следующего за собой по пятам альфу, и тянется за кроссовками у коврика входной двери, — что «сейчас» мне абсолютно нечего подать тебе на этом блюдечке. Как бы я ни хотел, там больше ничего не осталось, извини. — Куда ты уходишь, Чонвон? — с нажимом произносит альфа, игнорируя болезненный укол в районе сердца. Паника поднимается, словно внезапный шторм, но предвидеть ее Чонсон должен был: небо над их морской гладью не было ясным, они начали совсем не с того. Чонвон не сможет ответить ему взаимностью. Чонвон не сможет ответить ему взаимностью. Чонвон не сможет ответить ему взаимностью. — Домой, — омега морщит носик и наощупь поправляет торчащие кудри на голове. — От меня, должно быть, ужасно разит сексом и альфой. Я даже умыться не успел. Приду, — он накидывает курточку сверху, — приведу себя в порядок и поеду на работу. Я и без того пропустил тут один день без уважительной, никого не предупредив. — Тебе не нужно туда возвращаться, Чонвон. Кажется, будто сквозь пальцы утекает что-то важное, и Чонсон, совершив ошибки одну за одной, не в состоянии ничего удержать. — Прости, альфа. Каким бы хорошеньким ты ни был, у меня есть другие клиенты, которые платят мне деньги. Чонвон, очевидно, снова пытается натянуть маску. Ту, с которой пришел в самый первый вечер и попытался очаровать лишь как потенциального клиента — еще не подозревая о том, что очаровывать ему никого и не пришлось бы, потому что Чонсон был потерян с самого первого его появления у собственной двери. В груди, помимо первобытной ревности альфы по отношению к своему — по праву своему — омеге, в сердце вонзается цепкими когтями еще и такой же первобытный страх: страх его потерять. Вот, кажется, сейчас всё и завершится. Чонвон упрямый, Чонвон живет так вот уже пять лет — кто Чонсон вообще такой, чтобы что-то ему указывать и пытаться контролировать, м? Часть его мозга, которая в состоянии мыслить логически, понимает, что он, будучи достойным альфой и просто приличным человеком, должен перестать наседать. Дать Чонвону уйти, сделать свой выбор. Но та часть, которая не поддается никаким доводам рациональности, часть, ведомая инстинктом «защитить», сегодня берёт верх: Чонсон загнан в угол, задавлен первобытным страхом упустить продолжение себя. Плевать он хотел на гордость, на честь, на правила приличия. Тонкая простыня натягивается под коленом, когда Чонсон опускается, и совсем не смягчает удар о паркет — альфа падает на колени, абсолютно голый, в тонком слое белой ткани, обезоруженный и отчаявшийся настолько, что в помощь ему — только та самая надежда, что умирает последней. Он не мог и представить ситуацию, в которой ему придется вставать на колени перед своим омегой, кроме той, когда в руке кольцо, или когда намерения совсем иные, но судьба распорядилась иначе. — Чонсон… С лица омеги тут же стираются все наигранные эмоции — маска спадает, и он больше не пытается притворяться. Растерянность смешивается с жалостью. Брови хмурятся, намереваясь встретиться над переносицей, и он подходит, не раздумывая. Рука пытается поддеть Чонсона за предплечье, чтобы поднять обратно на ноги, но альфа не поддаётся. — Не дури, вставай, — еще глубже хмурится Чонвон, крепко держа альфу за руку. — Я не знаю как ещё мне убедить тебя остаться, — старший не отрывает взгляда блестящих глаз от лица омеги, который сейчас возвышается над ним вновь, будто прошлой ночью, но сидя на коленях, в тягучем поцелуе, — сейчас цель совершенно не вяжется с тем сюжетом. — Я не могу вынести и мысли о том, что тебя снова… будут касаться против твоей воли. Делать с тобой все эти ужасные вещи, Чонвон, я… — голос предательски дрожит в момент, когда Чонсон ожидает этого меньше всего, но отчаяние заставляет его плюнуть на свои принципы и рамки, — знаю, что моё мнение не должно тебя волновать, но ты не должен там находиться, малыш, это не для тебя… Это ужасное место, слышишь? Глаза застилает противная пелена, и Чонсон изо всех сил борется с ломающимся голосом — таким же, как сейчас сердце в его груди. Чонсону больно, но прежде всего — больно Чонвону. Альфа внутри чувствует это и без зазрения совести, забывая про простыню, приникает к стоящему над ним Чонвону, обнимая за бедра, прижимая к себе. Рука младшего зарывается в волосы уже практически привычно — гладит по голове, пока второй ладонью омега прижимает за затылок ближе в попытке успокоить, защитить. — Я знаю, мы знакомы всего ничего, Чонвон, но я не прошу тебя доверять мне, я ничего от тебя не прошу, — пауза, судорожный вдох, — только лишь не возвращайся туда… и прими от меня то, что я могу тебе дать. Я могу… Чонвон, мне не сложно, тебе не придется ни о чем… ты ведь понимаешь, что мы истинные? Ты понимаешь, что будет, если мы порвем эту связь? — прерывая беспорядочный поток обрывистых фраз, Чонсон задает вопрос, внезапно отстраняясь, удерживая омегу за бедра, и устанавливает зрительный контакт. Омега молчит, с нечитаемым, но мягким лицом оглядывая, кажется, заплаканное лицо альфы. Чонсон и сам не заметил, как позволил влаге в глазах превратиться в уродливые рыдания. — Я понимаю, альфа. Но что дальше? Это ведь пройдет. Рано или поздно, но пройдет. — Дальше ты без объяснений уходишь с этой работы и на время остаешься жить у меня, — игнорируя вторую часть ответа, заявляет Чонсон. — Пока я буду искать тебе жилье, работу. Ты можешь искать всё и сам, пока я просто буду рядом и буду поддерживать тебя там, где только смогу. Чонвон вздыхает, проводя нежными пальцами дорожку к щеке, и смахивает слезу с ее намеченного пути. Он красивый. Чертовски красивый, когда в его руках находятся судьбы не одного, а двух сердец, повязанных невесомой красной нитью. Чонвон невероятно красивый, и Чонсон готов признаваться в этом снова и снова, без зазрения совести кричать с крыш многоэтажных домов, внушать каждому встречному, каждому проходящему мимо о том, что его омега — самый прекрасный из людей на всем белом свете. Но он не его. — Чонвон, ты самый невероятный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Ты красивый… я смотрю на тебя сейчас и вижу то, что никто не сможет понять в полной мере. Ведь никто не увидит тебя так, как вижу тебя я. Какой ты милый, когда пытаешься не смущаться, как ты злишься, когда голоден, как ты дуешь губы, когда задумываешься о чем-то, как заламываешь руки, когда волнуешься, или как ты теряешься, когда люди принимают нас за пару. Я еще не встречал человека, с которым мне было бы так же интересно обмениваться мнениями, как с тобой, Чонвон. Мы знаем друг друга всего ничего, да, я не в праве говорить всё это. Но мне хочется узнавать тебя. Ты очень глубокий человек, ты чувствуешь… гораздо больше, чем показываешь. Но прежде всего, — Чонсон, наконец, переводит дыхание, — ты самый смелый человек из всех, кого я когда-либо встречал, — голос снова дрожит, но альфа не может не сказать всего того, что эти пару дней копилось в его голове и превращалось в нескончаемый поток мыслей о неизбежном. — Но я не хочу, чтобы тебе и дальше приходилось быть смелым лишь для того, чтобы выживать. Я твой альфа, Чонвон, и этот факт ничем не изменить, поэтому я не могу позволить, чтобы с тобой и дальше поступали настолько ужасно. Это бесчеловечно. Это низко, это отвратительно и… — Это отвратительно, ты прав. Я отвратительный, Чонсон-а, — голос младшего звучит мягко, звучит отрешенно, звучит так, будто он принял что-то для себя — уже давно. — Но ты не такой, — ладонь омеги смахивает фантомную слезу с щеки старшего. — Ты успешный, богатый, невероятно красивый. Ты умный и вкусно пахнешь, ты круто водишь машину и знаешь всё о обо всём на свете, что бы я ни спросил, — Чонвон усмехается, и Чонсон своей теплой ладонью ловит запястье руки омеги, подносит к пальцы к собственным губам, касается нежно, почти невесомо, и внимательно слушает. — Ты почти не ведешься на мои резкие слова и отчего-то знаешь точно, как правильно меня успокоить, — альфа оставляет поцелуй в самой середине прохладной ладони, — ты идеален для меня, и, видимо, так и правда распорядилась сама судьба. Ты хороший. Но я не подхожу тебе, альфа. Чонсон замирает, через секунду сжимая ладонь омеги крепче. — Я грязный, испорченный, называй, как угодно. Я уже вряд ли когда-нибудь обрету это пресловутое омежье «счастье», никогда не остепенюсь, не заведу детей, не стану образцовым папой и идеальным мужем, потому что меня уже не починить, как и моего прошлого не изменить. Тебе не стереть того, что я делал. Тебе может казаться, что ты смиришься с тем, кто я, но в конце концов реальность ударит нас обоих наотмашь, стоит только подумать, что всё и впрямь стало хорошо. Ты никогда не сможешь быть со мной свободным, потому что в этом городе я шлюха, Чонсон. И в этой жизни я шлюха — осознание рано или поздно придет к тебе, и я не хочу быть тем, кто снова поверит в лучшее, лишь чтобы получить вполне ожидаемый исход. Ты правда очень хороший, Чонсон-а, и потому ты должен найти кого-то подходящего. Не обязательно искать истинного, особенно когда он — использованная кем-то испорченная кукла, что вечно кем-то притворяется. А теперь вставай и не надо заставлять меня плакать. Пожалуйста. Чонвон пытается отойти, выбраться из полуобъятий, но альфа не позволяет двинуться с места. — Обездвиживание обсуждается с клиентами заранее, мистер Пак. Ужасная. Ужасная, отвратительная шутка. Прекрати защищаться. Перестань бежать. — Прости, что я занялся с тобой сексом. — Прости..? — Я не должен был этого делать, — произносит Чонсон полушепотом, все ещё куда-то в ладонь омеги. — Ты не вещь, Чонвон. Тебя нельзя покупать за деньги. Близость — это привилегия. Я должен был заслужить быть рядом с тобой, это нельзя купить. Прости, я совершил ошибку. — Близость для меня — не более, чем работа, — он не видит, но слышит улыбку в голосе младшего. — Я уж подумал, что тебе не понравилось. Напугал. — Именно поэтому я... я должен был показать тебе другую сторону. И я целиком и полностью проебался. Но ты не кукла, Чонвон. Не испорченный, не использованый. Ты не притворялся со мной, я это знаю. Ты был собой эти два дня, — альфа прижимает ладонь к горячей груди, — я знаю это, чувствую вот здесь. Все твои настоящие эмоции, Чонвон. — Не нужно додумывать за меня. Даже если ты что-то чувствуешь, я живу головой, а не сердцем. И моя голова понимает, что нам не по пути. — А что насчет близости? Ты сказал, для тебя это не более, чем работа. Я видел, что это не так. Ты можешь сказать такое о ком угодно, но… я чуть не укусил тебя прямо там, и ты не был против, Чонвон. Для тебя вчерашняя ночь была не просто работой. Молчание. Чонвон пытается высвободить руку. — Это не так. — Чонвон, — альфа поднимается на ноги, оборачивая спадающую простыню вокруг таза и наконец ее фиксируя, — я прошу тебя. — У меня уже случалось такое. Когда альфе слишком хорошо, он забывается, и когда хорошо мне, — пауза, — физически хорошо — когда секс безбожно хорош, я тоже могу забыться. В тот раз мне было ой как хорошо, кстати, и я почти позволил тому альфе сделать меня своим. Было бы неплохо, наверное. Он тоже богатый. Красивый, — слова льются рекой, пока Чонвон не отрывает взгляда острых глаз от глаз напротив. — Так что истинность не имеет к этому никакого отношения, ты просто… хорош в постели. Знаешь, сколько у меня таких? Наверняка завтра у меня вызов к какому-нибудь альфе с таким же толстым… — Прекрати. — Что такое? Не нравится, что я сплю с кем-то еще? Хочешь меня забрать? Придется смириться, альфа. Такая уж у меня работа. — Ты говоришь это специально, чтобы сделать мне больно. — И давно ты так хорошо меня знаешь? Чонсон не может контролировать злость, отображающуюся на своем заплаканном лице — не может физически. Чонвон хочет сделать ему больно — и пусть этот сценарий изъезжен до невозможности, у омеги прекрасно получается добиться своего, потому что это больно. Но больно не за себя или свое ущемленное альфа-эго — больно за человека напротив, который думает, что, унижая себя, может сделать кому-то лучше; что, делая больно Чонсону сейчас, он может избавить его от боли расставания. — Я знаю, что я для тебя не клиент. — Не клиент. Оба затихают. — Но и никто более. Чонсон смотрит в глаза напротив и ищет ответов, которые никто из двоих дать не может. Чонсон чувствует сердце напротив и понимает, что всё, происходящее сейчас, — искусный блеф, игра, нацеленная на то, чтобы уменьшить боль от удара, но от того не легче. — Я не тот, кем тебе кажусь, — Чонвон разворачивается и тихими шагами добирается до двери. Ладонь опускается на ручку, и вот он — тот самый момент, которого Чонсон боялся всё это время — он не может его удержать. Как бы ни старался. — Пока, мистер Пак. Чонсон гипнотизирует закрывающуюся за омегой дверь, и всё, что остаётся после, — запах вишни, окутывающий альфу с ног до головы, проникший в каждую клеточку его тела, в каждый предмет мебели его квартиры, в стены его дома, который сейчас кажется скорее клеткой, из которой невозможно сбежать. Чонсон чувствует слёзы досады, которые в очередной раз за вечер протаптывают свои дорожки по его щекам без его на то разрешения. Ноги перестают держать в момент, когда защелка двери встает на место — ровно в момент, как его в очередной раз прошибает осознание: это конец.