Cherry Wine

Поездка в дорогой, правда дорогой и заметно ухоженной машине занимает не больше сорока минут — подальше от города, в тихий и красочный пригород. Дорога проходит в относительной тишине с приятной — надо признаться, на удивление очень даже — музыкой на фоне, и отсутствие разговора не ощущается дискомфортно. Чонвон впервые чувствует себя так, будто за те же деньги общается не с клиентом, а с действительно живым человеком — с альфой. Он соврал бы, если бы сказал, что глубоко внутри, под коркой из вызженного страха и загонов по вполне весомым причинам, не боится Пак Чонсона. Но он всё же… ощущается иначе. Чонвон ещё никогда не чувствовал ни одного из своих клиентов так ярко, так отчётливо — он абсолютно не разбирается в дорогом алкоголе, не пробовал никогда ничего дороже вишнёвого пива из магазина под домом на «девичниках» с Сону, даже если предлагали клиенты, ведь правило на работе — никогда не пить, но Чонсон слишком очевидно и слишком приятно пахнет чем-то дорогим, и чем-то, что очень сильно подходит его запаху — понял это с момента, когда открыл дверь. Чонвон никогда раньше не чувствовал незнакомцев так. Никогда не предугадывал следующий шаг, только взглянув на мужчину, никогда не ощущал себя… Так, как когда из плохой привычки пошутив про «собираешься вывезти меня за город, трахнуть и расчленить? Слушай, ты всё-таки и правда горячий, так что если у тебя нет денег, то мы может договориться, жить-то я еще хочу», получил в ответ жалостливый взгляд с еле заметным изломом брови — так, будто альфа его жалел. Искренне жалел. В животе что-то перевернулось от мысли о самом противном — от жалости к себе. Чонвон не остановил Чонсона, не запретил ему себя жалеть, как мог бы, — вместо этого усмехнулся, закатив глаза и сделал вид, что ему абсолютно всё равно. В-с-ё р-а-в-н-о. Умирать и правда не хотелось, конечно, но отчего-то за тот день, проведённый рядом с ним, и ночь, проведённую в его объятиях, Чонвон понял, что, может, глупо ожидать такого мгновенного и очевидного зла от кого-то слишком хорошего для этого мира, такого, как Пак Чонсон. Да, он, безусловно, альфа, что уже говорит само за себя. Всему миру известно, что у альф на уме лишь одно. Но если судить по-честному, то Чонсон не выглядит как тот, кто не смог бы заплатить за проститутку на ночь. На две ночи. И один день. А Чонвону нужны деньги — и кто он такой, чтобы воротить нос от клиента, который не заставляет его делать практически ничего? Какая разница, какой у него мотив? Пока он не заставляет Чонвона стоять на коленях в роли раба и умолять трахнуть его или связывает конечности до кровоподтёков на нежной коже — и это ещё малое из того, что могли представлять из себя другие клиенты — не в привычке Чонвона отказываться от легких денег. Да и, если не лукавить, Чонсон и вправду горячий. Прямо-таки… горячий. Тот самый альфа-джентльмен из сказок про принцев, который при всём при этом ещё и выглядит так, будто сошёл с обложки мужского журнала. Хорошие манеры. Очевидно богатый. У него даже домработница есть. Боже. Чонвон никогда не верил в сказки коллег по цеху о таких клиентах, которые кружат им голову одним своим появлением, один даже вышел замуж, по итогу уволившись, когда случайно на выезде нашел «того самого» — Чонвон до сих пор думает, что на самом деле у них ничего не выгорело и, расставшись через пару месяцев, они разошлись по сторонам, а омега просто постыдился возвращаться туда, откуда ушел с высоко поднятой головой. Чонвон не осуждает конечно, нет, просто так же и нет смысла доверять альфам. Верить в их порядочность или наличие хоть капли эмоционального интеллекта, при котором возможно построить и правда глубокую связь с человеком — у альф всё равно нет ничего превыше своего собственного эго и пресловутых «инстинктов». И это не предрассудки — это опыт. Поэтому когда, ведя одной рукой (пиздецки горячо), но при этом всё равно внимательно смотря на дорогу, Чонсон извиняется перед Чонвоном (зачем?) и набирает какой-то номер, омега старается не смотреть на его чертовски привлекательный профиль: ровный нос со шрамом тоже ровно посередине, аккуратные губы, которые он имеет привычку дуть, задумываясь, прямо как сейчас; четко очерченная линия челюсти, которую вчера Чонвон оглаживал пальцами, сидя прямо на этих бедрах. И Чонвон за слабость себя не винит — разрешил себе вольность, ровно как почти согласился выпить с ним пива, и всё потому что он… что? другой? горячий? красивый и воспитанный? Хах, Чонвон. «Не таких» альф не бывает. И даже то, как вчера ночью он прижимал тебя к себе, ласкал и успокаивал, нашёптывая всякую дурость по типу «я с тобой, всё хорошо», кажется, искренне беспокоясь, не есть подтверждение того, что он — не типичный альфа, который охотится за молодыми и красивыми телами без обязательств. Не стоит давать ему спуску. Но когда машина, наконец, останавливается у высоких воротин с длинными и толстыми прутьями, Чонвон перестаёт думать о чём-то, кроме видов перед собой. Чонсон останавливает его одной рукой и просит подождать в машине, пока сам выходит и обходит ее, открывая пассажирскую дверь специально для Чонвона. Сердце заходится неприятным ритмом от знака внимания, но Чонвон напоминает себе о том, что парочка клиентов тоже делали так однажды, и всё для того, чтобы в конечном итоге унизить омегу и трахнуть так, будто не считали его за человека вовсе. Чонвон вздрагивает от воспоминаний и выходит сам, игнорируя протянутую альфой ладонь. — Успокойся, альфа, — с уколом кидает омега. — Где мы? — интересуется, оглядываясь по сторонам и слегка потягиваясь на носочках, вскинув руки над головой. Вокруг тихо — да так, что во всеобъемлющем отсутствии звуков выделяется один-единственный — урчание живота омеги. Он игнорирует это, любуясь тем, что простирается за железными черными прутьями: уходящие за горизонт длинные ряды каких-то растений — поодаль, вблизи — сад, изобилующий цветами разных форм и размеров. Для себя Чонвон выуживает очевидные розы, пусть и в невиданных ранее расцветках, лилии, отчего-то только белые и розовые, и пионы — бабушкины любимые. Лианами вьются незнакомые ему растения, и некоторых из них можно коснуться рукой, потому что кусты разрослись настолько, что своими зелеными кистями дотянулись до мира за забором — и Чонвон подходит смело и самозабвенно, лаская пальцами белый бутон. — Мы не завтракали, — говорит альфа за спиной, судя по всему ссылаясь на урчащий живот, — поэтому я подумал, что было бы хорошей идеей отвезти тебя в ресторан. Чонвон озадаченно замирает и поворачивается через плечо: — Что-то вокруг я не вижу ничего кроме цветов? — Верно, это питомник. — Чего? — Чонвон оглядывается по сторонам и ждёт, что альфа продолжит, сигнализируя о шутке. — Тут нет животных, Чонсон. И он улыбается — мягко, тепло — так, как Чонвон ещё за ним не замечал: губы чуть растягиваются, пока глаза, вдруг обрамлённые изящным веером из морщинок во внешних уголках, становятся чуть нежнее, и Чонсон качает головой. — Питомники бывают разные, Чонвон. Это — для растений, а не для животных, — спокойно объясняет старший, подходя ближе. — Их разводят на продажу — для предприятий или частных лиц. Дыхание перехватывает, когда альфа подходит слишком близко — запах дорогого… коньяка? забивает ноздри, зрачки расширяются. Чонвон смотрит вверх, в его глаза, которые так же неотрывно смотрят на него, и омега ждёт чего угодно, но только не ладони старшего, которая, внезапно приближаясь, минует его лицо — открывает ворота через его плечо. — Пойдём, Чонвон. Мы погуляем немного, а потом по… завтракаем? Скорее, уже обед... в местном ресторанчике. Тут не выращивают растения для сельского хозяйства, но свой личный огород имеется, — Чонсон пропускает Чонвона вперед и закрывает калитку, продвигаясь вглубь внешнего сада, будто у себя дома. — Так что бизнес выигрышный, как ни крути. Это не обычный питомник, специализирующийся на размножении растений на продажу. Что зацепило тебя первым делом, как только ты увидел, куда мы приехали? Чонвон чуть медлит с ответом. — Цветы? Которые плелись по забору, — пожимает плечами омега. — Они красивые. — Именно. Сюда, как и мы сегодня, приезжают с экскурсиями, гуляют по саду, а их тут несколько, детские группы приезжающих слушают местных экспертов. А ещё тут есть кошки. — Так всё-таки животные имеются, м? В ответ Чонсон коротко смеётся. Чонвон не станет признаваться, что один лишь звук заставляет кожу покрываться мурашками. Их встречает мужчина в возрасте, альфа, с которым Чонсон общается на «ты». Они обнимаются, дружески хлопая друг друга по плечу, когда стоят на пороге, и правда, ресторанчика, и обсуждают всё и одновременно ничего в паре простых фраз. Заведение выглядит прилично и уютно даже, с панорамными окнами, выходящими на внутренний сад, а внутри совсем не пусто, как могло показаться: помимо работников через окно можно заметить пару столиков, занятых гостями, и пока Чонвон занят любованием по сторонам, Чонсон вдруг обращает внимание на него. — Познакомься, это Чонвон, — альфа указывает вежливой ладонью в сторону омеги, и Чонвон подходит чуть ближе, чтобы не казаться безучастным. — Мой друг. Чонвон, это мистер Чхве, хозяин ресторана и руководитель питомника. — Здравствуйте, — начинает Чонвон самым сладким голосом, сахарно улыбаясь, — очень приятно познакомиться. — Здравствуй, Чонвон. Альфа пожимает руку и растягивает губы в вежливой улыбке — от него веет чем-то тёплым и не до конца забытым — чем-то из детства. Чонвон мгновенно теряет всю напускную сладость, желание вильнуть хвостом и статься кем-то, кем он не является. Взгляд в тёплые глаза мужчины уносит почти утерянные сундуки в кладовке дома у бабули, на семейные застолья — когда мама и папа были рядом. — Чонсона никогда не увидишь с омегой, — старший альфа хитро улыбается и переводит взгляд на Чонсона. — Ты наверняка особенный, а, Чонвон-а? Его ладонь высвобождают из теплой хватки, но Чонвон еще мгновение не шевелится, обрабатывая информацию. Изнутри обдаёт жаром, и Чонвон не успевает придумать никакого ответа, потому что его перебивает Чонсон: — Ну, ну, не смущай Чонвона, — он кидает серьёзный взгляд на альфу и, не отрицая и не подтверждая ранее им сказанное, нежно хватает Чонвона под локоть — отчего-то этот альфа всегда касается его так, будто он вот-вот распадется на тысячу несклеенных осколков, из которых он весь состоит. — Пойдём, — выдыхает он на ухо, уводя Чонвона вперёд. Чертовски близко.

⊹ ࣪ ˖

Завтрак, который технически уже должен считаться обедом, проходит в относительной тишине — Чонвон не планирует больше открывать рот о себе; вчерашний трогательный рассказ про бабушку был явно лишним, омега позволил себе открыться без веской на то причины незнакомому человеку. Послевкусие сожаления появилось только сегодня утром… да и пусть. Но больше таких ошибок повторять не стоит. — Тебе всё нравится, Чонвон? — спрашивает, чтобы заполнить тишину, очевидно. Но. — Какая разница? Старший замирает, ища смысл в словах и реакцию на лице. Хватит меня читать, боже. — Чонвон… — Да, мне всё нравится. Перестань задавать глупые вопросы. Уютный ресторанчик. Такому, как я, всё по душе, ведь главное — не мне платить. Вот оно: снова. Защитная реакция. Нахохлиться, выпустить иголки и делать вид, что тебя не волнует ничего, потому что иначе, если не выпустить яда из клыков, внутри всего получается слишком много. Слишком много мыслей, слишком много смущения и ощущения, отчего-то, безопасности. Неужели так, с обратным эффектом, подействовали слова с ночи? Альфа смотрит спокойно, и аромат, витающий в воздухе вокруг их столика, совершенно не меняется: Чонвон ненавидит запах альф, ненавидит их чувствовать, но этому, снова отчего-то, позволяет. И вдыхает с каким-то болезненным удовольствием — ведь этот альфа — не его. И никогда не будет по очевидным причинам. — Чонвон, я же знаю, что ты так не думаешь. Ты ценишь себя. — Много ещё о чём осведомлён? — хмыкает Чонвон. — Знаешь, всё это начинает выглядеть странно. — В каком плане? — хмуря брови спрашивает альфа. — Эта путанница с заказом, откуда ни возьмись — впервые за весь мой опыт работы там — ошибка, мол, ты меня не вызывал. Потом пускаешь меня, чужого человека, поспать у тебя, жалеешь, сегодня вдруг всё прощаешь и ведёшь на свидание, — он опирается на предплечья и чуть наклоняется вперед, над столом, заговорщически шепча, — скажи честно: это твоя ролевая игра? Ты заранее планировал купить меня на два дня и поиграть? — Так ты согласен с тем, что это похоже на свидание? Честно говоря, я боялся упоминать это слово. Чонвон чувствует, как краснеют щеки. — Мы чуть не трахнулись вчера, спали вместе, и сегодня утром ты сказал мне, что собираешься продолжить начатое, — серьёзным голосом говорит омега так, будто смущаться здесь должен не он. — Хочешь сказать, вывел меня на обычную дружескую прогулку? — Нет, Чонвон, — альфа улыбается слишком… по-доброму. — Спасибо, что согласился пойти со мной на свидание. Отчего-то слово «свидание» режет слух — выбивается из всей речи так, будто подсознание намеренно хочет слышать только его. Возьми себя в руки, Чонвон. То, как он игнорирует все уколы и попытки поддеть, начинает порядком раздражать. — У меня был выбор? — У тебя всегда есть выбор. Где бы ты ни находился — у тебя всегда есть варианты: остаться или уйти. Решить, хочешь ты этого или нет, Чонвон. Омега выдерживает тяжелый взгляд напротив. И говорят они, кажется, уже не о свидании. — Тебе легко говорить, помнишь? Альфа сжимает губы в тонкую полоску и замолкает. Чонвон не считает, что испортил беседу.

⊹ ࣪ ˖

— Ещё некоторые питомники создаются с целью выращивания растений для восстановления лесов. Тут много декоративных деревьев, — альфа указывает пальцем в сторону длинных посадок под открытым воздухом, — для передачи их в городские парки, например. А там, — он указывает в сторону теплиц, — выращиваются растения на продажу в те же садовые центры. Чонвон слушает, не перебивая, и искренне наслаждается моментом: альфа идёт чуть впереди, будто бы оставляя Чонвона в своём собственном маленьком мирке, внутри которого не нужно разговаривать и даже выступать активным слушателем — важно просто быть, потому что альфа говорит сам, практически без остановки объясняя всё, на что упадёт глаз Чонвона. Это приятно. Его голос приятный. Он красиво и звучно разговаривает. Вместе с видами вокруг это… успокаивает. За внешним садом раскинулся внутренний, стоит пройти ресторанчик и оказаться в тени больших деревьев, скрываемых зданием. Внутри всё такие же цветы и, обойдя понемногу тут и там, начинаешь уставать от однообразных рядов растений — именно поэтому здесь, по словам Чонсона, и высадили цветочный сад. — Почему ты знаешь о питомнике так много? — вдруг прерывает его Чонвон, останавливаясь возле сапфировых ирисов. Кончики пальцев очерчивают струящиеся каемки, пока омега избегает взгляда альфы. — Часто водишь сюда омег? Он продолжает кусаться; упорно, со знанием дела, и всё ждёт, когда альфа перестанет сдерживаться и, наконец, разозлится. Когда накричит на него и поймёт, что делать тут нечего — Чонвон неисправим и исправляться не собирается. Чонвон — не нежная и милая, наивная омега, каким пытался притворяться первые минуты их знакомства, чтобы отбить стоимость ночи на все сто. Чонвон — глубоко испорчен. С ним не надо возиться. Но Чонсон, почему-то, возиться продолжает. Не злится и всё никак не ведётся на уловки. — Мистер Чхве сказал правду, я не… у меня давно не было отношений. Никого я сюда не вожу. Уж он-то знает лучше всех, — альфа подходит чуть ближе и склоняется над бутоном, едва задевая его своим острым носом. — Что ты имеешь в виду? Вы с хозяином встречаетесь, что ли? Чонсон замирает. Вдруг выпрямляется и смеётся — снова искренне и тепло, снисходительно. Так, что у Чонвона в груди всё снова немеет и искрит одновременно. — Нет, Чонвон-а, — морщинки вновь собираются в уголках его глаз, когда Чонвон, наконец, осмеливается установить с ним зрительный контакт. — Чхве — мой… приемный отец, наверное? Не официальный, не по бумагам, но… он всегда был здесь. Чонвон заминается. — А твои родители..? — Они уехали обратно в Америку. — «Обратно»? — Я там родился, — будто бы невзначай говорит Чонсон. — Они жили в Сиэтле какое-то время до моего рождения и десять лет после, а потом мы вернулись в Корею, на историческую родину. Оттого я хорошо знаю и корейский, и английский. У меня даже есть американское имя. Чонвон не может сдержать удивленной реакции, когда вскидывает брови вверх и поджимает губы. — Вау, да ты не только горячий, у тебя еще и шикарный генофонд, да? Значит, ищешь того самого омегу, чтобы родил вам таких же маленьких непо-деток? — улыбаясь, добродушно спрашивает Чонвон. — И как же тебя звать, мажорчик? Чонсон не смущается — снова, ни капли не раздражаясь вопросом. — Джей. Пак Джей. — Можно было догадаться, — задумчиво хмыкает Чонвон. — Я что, выгляжу как типичный Пак Джей? — Не-а, — улыбаясь, закатывает глаза Чонвон. — Ты разговариваешь как-то… по-другому. Ведёшь себя тоже… прямо как джентльмен, Чонсон-а. Из книжек. — Я польщён. — Это не комплимент, — румянец снова закрадывается на его щеки, и Чонвон уверен, что никогда не смущался так часто и по таким пустякам. Типичная «омежья» природа от него далека, только если он сам не будет стремиться надеть на себя костюм беззащитной овечки — чем он занимается довольно часто. Но с Чонсоном, отчего-то, ему приходится действовать в обратную сторону: запрещать своему телу, омеге внутри себя, реагировать на альфу. — Я констатирую факт. — Поэтому смущаешься? — Вчера, между прочим, смущался как раз-таки ты. Это не моя прерогатива, Джей-хён. Чонсон вновь замирает — реагирует на внезапное, нетипичное обращение, которое, отчего-то, звучит из уст Чонвона естественно, слишком легко. — Можешь считать, что я начинаю привыкать к твоим выходкам. Привыкать. Привыкать. Привыкать. — Не надо ни к чему привыкать, Чонсон-а. Это не стоит ни твоего, ни моего времени. Что-то, надламывающееся в глазах альфы, тянет за нитки, которыми прошедшие пару часов сшивали разбитые части в самой груди Чонвона. Это пугает. Пугает, как притягивает его запах — ведь Чонвон никогда не был любителем алкоголя; пугает, как в его присутствии Чонвон позволяет себе немного больше, чем следовало бы в присутствии незнакомца. Чонвон не на шутку боится, когда чувствует внутри то, что находиться там не должно. Ощущения, чувства и эмоции, которые определенно точно, абсолютно — не его. С которыми в груди путаются его собственные — непрошенные. И Чонвон не знает, какая из этих двух вещей хуже. Его глаза изучают — хочется спрятаться. Его зрачки ищут в лице напротив знаки, подсказки и решение проблемы, но проблемы нет, как и нет к ней решения. Им нужно просто двигаться дальше. Провести день и забыть друг друга. И Чонвон не может дать себе отчета в том, почему он вообще ему поверил, и… — Так и что твои родители? — вопрос покидает уста раньше, чем Чонвон успевает его обдумать, потому что тему необходимо сменить как можно скорее, необходимо прекратить своим мыслям кружить в ненужном направлении, прекратить страху заставлять его думать о всё более и более пугающих вещах — разорвать порочный круг. — Почему они оставили тебя здесь? Альфа вздыхает так, будто бы ему больно вспоминать то, что отдается у Чонвона в груди — теперь — легкой тоской. В голове всплывают воспоминания о днях, проведенных с бабушкой, о колючем пледе на ее любимом диване, о странном запахе лекарств, которыми она лечила его в детстве — действенно. — Им предложили выгодную сделку в Америке. Сначала всё сложилось так, что уехать вместе со мной они не могли… хотя я больше склонен считать, что они просто не хотели, — альфа ведет рукой в воздухе. — Потому что по прошествии времени ничего не изменилось, как видишь, я всё ещё тут… Позволишь сделать кое-что? Чонвон удивленно вскидывает брови, пойманный врасплох внезапным вопросом. — М-м? Чонсон, чуть склоняясь, срывает белый цветок — Чонвон не может не наблюдать за тем, как нежно его пальцы оборачиваются вокруг бутона, стараясь не касаться его слишком ощутимо, чтобы не поранить лепестки, а потом эти же самые пальцы — с такой же трепетной нежностью — убирают за ухо выжженные локоны Чонвона, аккуратно укладывая цветок в волосы. Чонвон молчит. Не дышит. Не моргает. Омегу, что довольно урчит где-то глубоко внутри, хочется похоронить заживо под всеми отвратительными воспоминаниями о других альфах, но Чонвон просто не может. Не может поделать с собой ничего, потому что альфа перед ним другой. Он смотрит так, будто любуется им; будто наслаждается присутствием Чонвона рядом, будто видит в нем человека, а не половую принадлежность, как раньше все — все до этого; будто чувствует его мысли и слышит его эмоции — не просто омегу в красивой обертке. В этот раз укол в сердце — его собственный, и Чонвон чувствует эту боль чересчур ярко, осознавая где-то на границе реального, что альфа, скорее всего, тоже ощущает это — его — в ответ. Но молчит. Подыгрывает шарадам омеги, как делал всё время до этого. — Нельзя срывать цветы, — хрипло начинает Чонвон и откашливается после неудачной попытки предупредить. — Мне можно. Отчего-то Чонвону сложно отвести взгляд от его глаз. — Ты так и не сказал, почему. — Что? — Ты так много знаешь о питомнике. — Он создавался при мне. Раньше им владела наша семья, — альфа оглядывается, словно приземляя на раскинувшиеся вдаль просторы питомника свой тяжелый, наполненный эмоциями и воспоминаниями взгляд. — Маленький бизнес, тут не было и половины того, что есть сейчас. Я знал всё, как свои пять пальцев, потому что моим любимым занятием после школы всегда было садоводство. Я обожал копаться здесь вместе с мамой, — он указывает рукой на сад у входа, — но дело шло в гору, и пока родители нанимали работников для ухода за растениями и садом, мы занимались им всё меньше. Потом, когда мама и отец переехали в Штаты, они продали бизнес своему близкому другу, мистера Чхве ты уже знаешь. Чонвон, внимательно слушая, задумывается, схмуривая брови, и бездумно шагает за ступившим вперёд альфой. Забавно, но ноги сами несут его туда, куда идёт Пак Чонсон, и в голове — а уж в сердце подавно — не всплывает и капли сомнений. Наверное, это должно начинать настораживать. — Почему они не оставили дело тебе? Своему сыну? Чонсон не оборачивается. — Я был несовершеннолетним, в то время как руководитель им нужен был здесь и сейчас. Так они объясняли это всем, но я всегда знал, что они считали меня… наверное, правильнее будет сказать «ненадежным». Но я знаю, что они считали меня бездарным. Считают до сих пор. — Тебя-то? — Чонвон еле слышно усмехается, искренне удивляясь, но Чонсон лишь молча поворачивается на него в ответ — с почти ласковой, снисходительной полуулыбкой. Внутри непривычно-приятно сдавливает грудь. — Представь себе, я не идеальный-альфа-с-картинки. — А я такого и не говорил, — протестует Чонвон, по привычке дуя губы. — Ты назвал меня принцем, Чонвон-а. И джентльменом. В голову ударяет адреналин от всепоглощающего стыда. Блять. Надо было следить за языком. — А ты запоминаешь всё, что я говорю, или тебе так понравилось слышать комплименты? — Чонвон пытается сказать это со всем пылом, стремясь уколоть альфу побольнее, но выходит лишь своего рода жалкая и очевидная попытка перевести внимание с себя. И вот оно — самое, блять, ужасное в Пак Чонсоне: он поддается. Он не спорит. Не закатывает глаза. Даже видя очевидную ложь или напускной фарс, Чонсон просто позволяет Чонвону продолжать играть. Впутывается в постановку, остается в главной роли уже сутки, и всё равно не выходит из нее, впервые видя сюжет. — Мне разрешено выбрать оба варианта? — улыбается альфа. Даже если зрительный контакт с ним выносить проще, это не означает, что делать это хочется — взгляд альфы слишком тяжелый, и Чонвон чувствует, как в горле собирается противный ком. Он шагает вправо, огибая альфу, и теперь сам ведет его, понятия не имея, куда направляется. Убегает. — Так значит, ты садовод? — Когда-то был, да, — усмехается Чонсон. — В детстве я тоже был в это погружен, но не по своей воле. Альфа догоняет его в два длинных шага и идёт рядом, еле задевая чужое плечо своим. Молчит, позволяя самому сделать выбор: продолжить делиться сокровищами из прошлого в виде сладостных воспоминаний или закончить на этом. И Чонвон плохо справляется с контролем над собой в присутствии этого альфы. — Бабушка обожала возиться в саду и таскала меня с собой, потому что я, зачитываясь книжками, порой не выходил из дома днями напролет. Она никогда не была против моих «книжных запоев», но всегда делала так, чтобы я дышал свежим воздухом. Так и получалось, что я сидел на стуле в саду и читал, иногда вслух, пока бабушка копошилась в клумбах. Пока она была здорова, цветы были ее страстью. Ты будешь смеяться, но, — Чонвон поджимает губы, находя следующую мысль ужасно смешной, но не позволяет улыбке выскользнуть, — это бабушка назвала меня Чонвоном. Чонсон останавливается и хмурится, повторяя движение за Чонвоном, — его губы сжимаются в тонкую полоску, и они оба смотрят друг на друга, пытаясь не рассмеяться вслух. — Чонвон… «сад»? Серьезно? — Абсолютно. — Что ж, значит, — роняя голову, улыбается альфа, — бабушка точно любила вас обоих. — Приятно делить такие лавры с… садом, — Чонвон не выдерживает следом и, хмыкая, качает головой — на губы закрадывается слабая ухмылка. — Мне всегда ужасно смешно рассказывать об этом, но обычно никто кроме меня не смеется. — Они просто не хотят показаться… невежливыми. Смеяться над чужим именем. Чонвон поднимает глаза, чуть посерьезнев: — А ты? — Я не хочу никем «казаться». Для тебя я — это я. — А ты за словом в карман не полезешь, да? — Чонвон закатывает глаза и отворачивается в противоположную сторону, лишь бы только не терпеть этот прожигающий взгляд, лишь бы только не ощущать его сладостную тягость. Лишь бы только не желать наслаждаться им дольше. Они проходят под широкой аркой, плетеной цветами — свисающими фиолетовыми гроздьями, словно виноград, и выходят к самой красивой, на взгляд Чонвона, клумбе: она усеяна белыми астрами — это омега знает наверняка, потому что это — любимые бабушкины цветы. Он смотрит на будто бы пуховое одеяло усеянную полянку из белоснежных тоненьких лепестков, и на секунду его вечно напряженное сознание будто бы расслабляется. Мышцы в плечах и спине теряют присущую им твердость, и Чонвон выдыхает, задумываясь лишь о том, как, наверное, приятно было бы упасть туда, словно в только опустившийся на землю толстый слой снега, и, наконец, отдохнуть. Ни думать ни о чем. — Чонвон-а, — звучит слишком близко. Чонвон снова напрягается всем телом, но на этот раз не из-за неприятных мыслей, а наоборот: по телу бежит табун мурашек — раньше, чем мозг успевает обработать ситуацию, в которой он оказывается. Снова. В воздухе, помимо аромата цветов, гуляет аромат сладкой вишни, и Чонвон не предпринял ни одной попытки, чтобы скрыть его. — Да? — омега не смелится оборачиваться через плечо. Если повернуться сейчас и своими глазами увидеть, насколько близко стоит альфа, сближаться с которым никак нельзя, то высоки шансы проиграть эту игру на самом её пике. — Я знаю, что ты тоже это чувствуешь. Перед глазами плывет море из белоснежных острых лепестков, что медленно, но верно становятся похожими на крохотные кинжалы. Возможно, желание упасть в них оттого лишь только усиливается. — Что? Твой запах? — Не только его. Не только запах. Неестественное притяжение, желание быть рядом, пугающее спокойствие в его присутствии и необъяснимое доверие с первых же минут. Отсутсвие праведной настороженности рядом с ним. Неприсущая Чонвону мягкость по отношению к этому альфе. Не свои чувства в груди. — О чём ты говоришь? Не неси бред, Чонсон. Сердце стучит, ударяясь о грудную клетку. Чонвон поворачивается и оказывается прав: альфа стоит слишком близко. Запах дорогого алкоголя забивается в ноздри, обволакивает с ног до головы и отчего-то успокаивает, заглушая любую здравую мысль в голове. И может именно поэтому Чонвон, заглядывая альфе в глаза, ищет безмолвной поддержки своего безумия. А Чонсон уже слишком по уши для того, чтобы хоть в чём-то омеге отказать. Младший снова выступает инициатором: подходит вплотную, пока альфа не сдвигается с места, и не сводит взгляда с его губ. Аккуратная форма, крохотный, но заметный шрамик ровно посередине. И когда Чонвон складывает ладони на его груди, хозяйски проводя по крепким мышцам под одеждой, пытаясь скрыть дрожь пальцев, эти самые губы чуть приоткрываются — Чонсон побеждённо, удивлённо выдыхает, готовясь к тому, что последует дальше. Чонвону ничего не стоит подняться и прижаться губами к губам напротив, потому что они уже целовались до — и сейчас это ощущается точно так же, как и в первый раз. Правильно. Чонвон никогда и никому не расскажет, но, возможно, из всех принятых им за жизнь решений, только оно и ощущается правильным. Он жалел о каждом из предыдущих: жалел о том, что позволял родителям столько работать, ведь мог бы закатывать истерики, вынуждая их проводить больше времени вместе; жалел о том, что в шестом классе так и не дал сдачи тому уебку, который вечно поджидал его в библиотеке, выучив, какая полка интересовала Чонвона больше всего, и караулил именно возле неё; жалеет о том, что не проводил с бабушкой больше времени; что разрешил родителям уехать в тот день на собственной машине, а не уговорил купить билет на поезд; жалеет о том, что бросил универ, что пошел на эту работу. Что все эти годы, живя в неведении, позволял касаться своего тела кому-то, кроме него. Руки альфы инстинктивно находят талию омеги — оборачиваются вокруг, и это снова правильно. Снова приятно. Снова тепло и то, что нужно. Чонсон притягивает Чонвона к себе, особо не задумываясь, и омеге приходится чуть приподняться на носочках, чтобы угнаться за поцелуем, упираясь руками в его широкую грудь. Старший двигается спокойно, размеренно, пока Чонвон пытается бежать — во всех смыслах. Губы Чонсона поддаются, когда омега проводит языком между, сигнализируя о намерении завести всё дальше, и в голове взрываются тысячи маленьких фейерверков, когда их языки, наконец, находят друг друга, и Чонвон чувствует себя желанным. Но разве это не то, что происходит с ним всегда? Альфы хотят его, его тело, стремятся им обладать и заставляют чувствовать себя желанным в самых отвратительных смыслах этого простого слова. Но... с Чонсоном всё иначе. Его руки обнимают тело бережно, до смешного трогательно, он не обращаетчя с Чонвоном, как с объектом, — альфа держит его близко к себе и не позволяет ладоням блуждать. Чонвон бы очень хотел продолжать напоминать себе, как весь день вчера, что всё, что происходит у них, — простое физическое влечение. Чонвон бы очень хотел верить в то, что Чонсон и правда просто «хотел закончить начатое» и потому купил его на второй день — лишь для того, чтобы заняться сексом, для того, чтобы Чонвон отработал полученные деньги. Но то, как от чужих чувств в груди сжимается собственное сердце, не даёт Чонвону забыться. Не дает сделать вид, что всё происходит просто так. В груди ноет, болит, и лишь один этот факт пугает до чёртиков. Ведь альфа целует так нежно, как его за всю жизнь не целовал ещё никто. Будь у Чонвона сейчас возможность мыслить здраво и думать о чём-то ещё, кроме альфы перед собой и его губах на своих, он бы точно сравнил эти смешанные чувства в груди со всеми моментами, когда он думал, что нашёл настоящую любовь. И ни одна из них не сравнилась бы с тем, что творится внутри него сейчас. — Я чувствую тебя, Чонвон. Я чувствую твой запах, — Чонсон отстраняется, мягко обхватывая щеку Чонвона своей теплой, большой ладоню, и заглядывает тому в глаза, — отчётливее, чем кого-либо. Я чувствую твои эмоции, смешанные в своих, и… Чонвон снова бежит — от разговора, от себя, от ответственности. Не давая договорить, снова прижимается губами к таким желанным губам напротив, всё ещё блестящим от слюны, и вскидывает собственные ладошки, обхватывая теплую шею — Чонсон плавится, поддаётся. Снова играет в его игру. Альфа подтягивает омегу на себя, углубляя поцелуй сам, и забывается на долгие-долгие секунды, растворяясь в ощущениях, пока Чонвон на этот раз не отстраняется сам, чтобы сделать рваный, глубокий вдох и на выдохе, наконец, предложить главное: — Забери меня домой?