Cherry Wine

Спать на диване неудобно. Слишком жестко, под боком крошки от печенья, что Чонвон уронил с тарелки, а перед глазами «подарок» от друзей. Чонсон переворачивается, чтобы не смотреть, и утыкается лицом в спинку дивана. Жарко. Одеяло душит. На часах половина четвертого утра, а мысли всё ещё переполняют черепную коробку и безостановочно гудят, словно монетки в копилке, из которой пытаются вытрясти всё без остатка. Он переворачивается снова — смотрит в потолок. Опускает веки. Поднимает. Думает о кошачьих глазах. О диких глазах. Об уверенных в своей правоте глазах. О решительности и смелости. О без конца острых словах. О блеске на чуть пухлых губах. Об аккуратных пальцах, постоянно убирающих прядь сухих волос за ухо. Закрывает глаза. Думаешь, я видел хоть одного достойного альфу за всю свою жизнь? Чонсон вздыхает, в голове — каша из мыслей. Никто и никогда не должен был ломать его представление о доброте, о справедливых и достойных людях. Чонвон заслуживает жить и не судить каждого проходящего мимо, вынужденный на это чувством опасности — чтобы защититься. Чонвон не должен ни от кого защищаться. Об этом должен думать альфа. Его должен защищать его альфа. Им нравится смотреть, как я плачу и умоляю быть помягче. Иллюзия власти. Он отгоняет мысли о том, как, должно быть, было больно юному Чонвону. Как он плакал и дрожал, как сжимался от страха омега внутри него и до тошноты от тревоги отрицал происходящее. Пока отвратительный урод под названием «альфа» позволял себе делать бесчеловечные вещи, оправдывая всё деньгами. В голове гудит. Чонсон старается контролировать дыхание. Проводит по лицу руками в попытке избавиться от непрошенных мыслей. Если бы Чонвон был его, он бы… В груди тянет. Он снова поворачивается налево и встречается взглядом с клятой корзиной. — Блять… Край одеяла с силой отлетает в сторону, Чонсон резко, но достаточно тихо опускает ступни на пол и встает с дивана, заранее продумывая в голове, куда бы убрать её с глаз долой. Чёртова вещица кажется наименьшей из проблем, не достойной внимания, но именно эту проблему решить легче всего — спрятать в шкаф. Ведь проще искать «виноватого». Чонсон, стараясь не шуметь, закрывает поскрипывающую дверцу шкафа и выдыхает, стоя посреди комнаты. Блять, ну что же такое-то… Внезапно он замирает и прислушивается. Да, дома не один, и внезапный звук со стороны спальни не должен стать неожиданностью. Может, Чонвон встал попить? или в уборную? Но звук повторяется, и за ним не следует ничего: ни шагов, ни открывающихся дверей. Что-то нехорошее зудит в глотке, и Чонсон напрягается стократ, не раздумывая шагая в коридор — это ли пресловутый инстинкт или лишь простое любопытство? Ответить легко, потому что, приближаясь, Чонсон отчётливо слышит всхлипы. И срывается на бег. Дверь в собственную спальню распахивается и перед глазами предстаёт картина: в тусклом лунном свете, разлитом по простыням, лежит закутанный в кипенно-белые простыни Чонвон. Крохотный омега в царстве мягких одеял и подушек — кажущийся слишком маленьким в кровати таких размеров. И он плачет. Не громко. Не навзрыд. Но достаточно для того, чтобы и без того беспокоившийся всё это время за него альфа учуял неладное. В груди тянет сильнее — будто что-то падает резко вниз, потянув за собой всё жизненно важное. Чонвон же не спит? Может, наконец позволил себе по-омежьи, громко и показательно обидеться на грубого и бестактного альфу? Чонсон внезапно вспоминает все по чистой случайности криво брошенные слова. Чонвон, наконец, решил привлечь к ним внимание? Захотел, чтобы Чонсон, наконец, додумался извиниться? Он сделает что угодно, правда, лишь бы только Чонвон не плакал. Слышать это внезапно очень пугающе. Обезоруживает. — Чонвон? — тихо зовёт Чонсон, не подходя слишком близко, чтобы не вызвать вдруг неловкости. — Всё в порядке? Я услышал шум из спальни, подумал, может, тебе нужно помочь, я… И когда Чонвон неспокойно машет головой на подушке, становится ясным: он всё ещё спит. Ворочается с закрытыми глазами, хмурит лоб, хнычет, уткнувшись носом в наволочку, но не просыпается. Больше Чонсон не пытается до него достучаться, замирая, но слышит неразборчивое бормотание — будто он отчаянно хочет проснуться, избежать того, что видит и чувствует во сне, но, словно заперт там, не может высвободиться и просто распахнуть глаза. Очередной всхлип отдается в собственной груди болезненным спазмом, и всё, что перед собой видит Чонсон — болезненный излом его бровей, испарина на его лбу и красные щеки; всё, что ощущает вокруг себя — его запах, его страх и тревогу — ту, что ощущал всю ночь, но усиленную сейчас троекратно. Чонсон не думает — альфа внутри знает, что надо делать, и перво наперво и мозг и инстинкты говорят ему защитить. Он в два широких шага добирается до кровати и больно сталкивается коленями с рамой кровати, склоняясь над беззащитной фигурой, — физически боли не ощущается, но сердце трещит по швам, стоит увидеть Чонвона ближе. — Чонвон-а, малыш, — мягко, но довольно громко произносит альфа. Прозвище скатывается с языка, словно по лихой горке с самым удачным спуском — легко, без заминки. — Просыпайся. Всё хорошо, слышишь? Рука трепетно тянется к его лбу и убирает с глаз непослушную прядь волос — Чонвон крепко зажмуривается и скулит, отчаянно пытаясь вырваться из лап липкого кошмара. Когда слова не помогают, Чонсон делает единственное, что и сознание и сердце считают правильным — ложится рядом, в свежие простыни, успевшие пропахнуть терпкой вишней, и сгребает омегу в свои объятия. Надежно, крепко и без сомнений — просовывает руку под голову и подтягивает к себе на колени, полулежа, второй обнимая за плечи, и трясёт, пытаясь вызволить его из плена кошмара. Чонвон резко вбирает воздух ртом и распахивает влажные, блестящие страхом глаза, которые сразу же фокусируются на лице альфы, словно хватаются за то единственное, что может защитить. — Всё хорошо, солнышко, всё в порядке, — Чонсон гладит его по макушке и пытается заглянуть в глаза, но Чонвон снова крепко зажмуривается и сжимает в ладонях футболку старшего — отчаянная попытка заземлиться, почувствовать реальность или избежать чего-то непоправимого. — Это был просто плохой сон. Ты сейчас здесь, со мной. Ничего не происходит, — альфа снова прижимает его к груди и гладит по волосам. — С тобой никто и ничего не сделает, никогда, я рядом. Ты со мной. И прижимать дрожащего омегу к себе ощущается так правильно, что Чонсона даже не пугает вся та нежность, что выливается из него неудержимым потоком — в слова, в движения, в касания и, вероятно, в запах. Успокаивать так — правильно. И пусть человек в его руках — тот самый свободолюбивый и гордый Чонвон, который не хочет, чтобы его жалели и вполне может постоять сам за себя, Чонсон не собирается сопротивляться желанию спрятать его хрупкость от всего мира, заслонив собой. Возникает ли в голове диссонанс? Нисколько. И это отчего-то слишком естественное притяжение пугает. Чонвон молчит, громко всхлипывая, и по порозовевшим теплым щекам бегут слёзы, которые Чонсон смахивает большим пальцем, не в силах сдержаться. Омега дёргается от касания, но сразу же расслабляется, поняв цель Чонсона — забота. Альфа внимательно всматривается в его лицо: мокрые ресницы слиплись, словно у куклы, а из-под прикрытых век продолжают катиться слёзы, но Чонвон уже в сознании. Крепко прижимается к груди альфы, подперев ею щеку, и даже не планирует разжимать кулаки на его домашней футболке. — Я здесь. Ты в безопасности, Чонвон. Что могло так сильно его напугать? В голову лезут самые ужасные сценарии, отчего-то наверняка связанные с его реальностью; с чем-то, что Чонвон пережил на самом деле, и что теперь преследует его по ночам в образе кошмаров. Отвратительных, жестоких и несправедливых. Его дыхание выравнивается, пока тело до конца расслабляется в объятьях альфы, и Чонвон позволяет себе заснуть снова. Чонсон думает о своих собственных словах. «Ты в безопасности». И о том, что он соврал. Бесстыже и некрасиво соврал, смотря прямо в лицо напуганному омеге. Потому что Чонсон даёт себе отчет в том, что, произнеся это, не сможет воплотить это в реальность. Не сможет сделать так, чтобы его слова перестали вдруг быть ложью. Не сможет обеспечить Чонвону безопасность пока он работает там, пока он в чужих руках и борется за крышу над головой ужасными, отвратительными, унизительными способами. Рука Чонвона, сжимающая его футболку, расслабляется, и омега неровно выдыхает, издавая самый трогательный на свете звук — сердце Чонсона разбивается вдребезги, когда он понимает, что не сможет. Не сможет проснуться завтра и отпустить Чонвона, отправив туда, откуда сложно вернуться.

⊹ ࣪ ˖

Утро субботы встречает Чонсона тяжестью всего мира — даже по выходным он просыпается рано, сохраняя режим, но вчерашние без конца кружащие мысли сделали свое дело, и уснуть в объятьях омеги удалось лишь ближе к рассвету. И кровать пустая. Чонвона нет, и альфа, рывком поднимаясь на постели, даже не пытается успокоить резко зашедшееся сердце. Не глянув в зеркало после сна, он выходит из спальни на поиски гостя и облегченно выдыхает, заметив, что розовые кроссовки всё ещё стоят в прихожей. — Чонвон? — пробует он. На кухне о стол стучит чашка. — Доброе утро, — удивлённо произносит старший, когда, заходя на кухню, видит перед собой картину: взъерошенный после сна, омега сидит в одной его домашней и всё так же большеватой рубашке и пьёт, судя по запаху, кофе из его кружки. Что-то во всём этом тянет за невидимые нити — в районе сердца. — Ты проснулся, — бесцветно говорит омега и спокойно смотрит на Чосона. В его глазах читается параллельная своей усталость — они чуть опухли после слёз, но Чонвон не подаёт вида. — Я собирался уйти сам, чуть позже. Думал, ты встанешь только часа через два, прости, что не спросил разрешения, — указывает жестом на кружку с кофе. — Можешь не обращать на меня внимание, я допью и соберу вещи. Чонвон опускает взгляд и о чём-то задумывается. Тянущее в груди альфы чувство концентрируется в одной точке: сердце сжимается в болезненных тисках — как и вчера ночью. Но на этот раз у Чонсона нет права сгрести омегу в объятья, нет права прошептать нежности ему на ухо и попытаться стереть задумчивость с хмурого лица. И это осознание разрывает сердце на кривые лоскуты — слова младшего словно ветер разбрасывают их тут и там, не собрать. Что делать? — Чонвон? — Да? — Могу я… купить тебя ещё на одну ночь? Слова оседают на языке, словно послевкусие от собственной желчи — хочется извиниться и больше никогда не произносить подобное. Людей не покупают, ими не торгуют в первую очередь. И уж точно не Чонвоном — ранимым, мягким и уязвимым глубоко в душе человеком, который изо всех сил старается казаться сильным, без балластов в виде сожалений и ошибок прошлого. — Чего? Чонвон ставит кружку на стол и выглядит слегка удивлённым. — Я заплачу еще за одну ночь, чтобы ты остался. До завтра. Да, до завтра. И у Чонсона будут ровно сутки на то, чтобы разобраться с тем, что делать завтра. Гениальный, блять, план. Чонвон глядит в ответ неотрывно, пытаясь высмотреть что-то в лице альфы, но не находит ничего — Чонсон в ответ смотрит так же, без эмоций, но пытается передать что-то глазами, кажется, сам того не осознавая. Потому что в конце концов Чонвон сдаётся первым. Разрывает зрительный контакт и усмехается, закатывая глаза. Тонкие пальцы вновь оборачиваются вокруг теплой кружки, и Чонвон молчит еще пару долгих секунд. — Не надо меня жалеть, Чонсон, — говорит, наконец, омега, уводя взгляд в сторону большого окна, которое выходит на шумные улицы города. С такой высоты не разобрать, о чём говорят люди внизу, но слышно как никогда хорошо шум машин и звуки просыпающихся ото сна домов, магазинов и офисов, что работают по выходным. Чонвон тоже работает по выходным. Даже, кажется, слишком упорно. — Это из-за вчерашней ночи? Волнуешься за несчастного, бедного омегу, нуждающегося в помощи от сильного и смелого альфы? — он возвращает взгляд глаза в глаза и смотрит с ноткой враждебности. В зрачках читается плохо скрываемая уязвимость, или это Чонсон умеет слишком легко читать, почему-то, именно Чонвона. Его запах, который снова приносит беспокойство в свой собственный. Неутихающую тревогу. — Я не считаю тебя несчастным омегой, как и не думаю, что я способен чем-то помочь тебе, Чонвон, — спокойно произносит альфа, пытаясь выровнять тон диалога. — Я не нуждаюсь в подачках. Не нужно показушничать и доблестно вершить дела ради чужого омеги, только потому что он показался тебе жалким, — к кофе Чонвон так и не притрагивается, хотя до сих пор сжимает в руках ручку кружки — видимо, пытаясь заземлиться. — Я не пытался растрогать тебя или о чём-то просить, сечёшь? У меня всё чудесно. Мне ничего не нужно. — Знаю, — Чонсон опирается на кухонный островок и терпеливо выдерживает ядовитый взгляд Чонвона. Вишня сдавливает виски и больше не кажется такой приветливой, как вчера. Хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы она прекратила печь, горчить, кислить. Чтобы в запахе перестала чувствоваться вражда и липкий, отчего-то, стыд. — Но нужно мне. Я хочу заплатить за твои услуги, Чонвон. Омега смотрит вверх и снова прыскает со смеху. — Серьёзно? Что, хочешь сказать, вчера встал на беззащитного, плачущего омегу? Такие вот у тебя кинки? — Чонвон издевательски улыбается, пока во взгляде ни капли радости, ни капли юмора. — Так надо было во сне и присунуть тогда уж. Чонсон молчит в ответ, смиряя Чонвона серьезным взглядом. В очередной раз не ведясь на провокации — пусть и теперь внутри что-то пробивает тупой болью, и даже не хочется думать, откуда в голове Чонвона такие сценарии. — Слушай, мы оба понимаем, что ты не собираешься «платить за мои услуги», ты слишком хороший мальчик, — кружка остается забытой, когда Чонвон складывает руки на груди, ногу на ногу, и обводит кухню взглядом, о чём-то задумываясь. — И тебе не стоит забывать о том, что мы друг другу никто. Не надо меня спасать. — Я не собираюсь никого спасать. Вчера мы не закончили начатое, Чонвон. Я хорошенько всё обдумал и решил, что всё же хочу… довести дело до конца, — Чонсон не умеет врать, но продолжает делать это так искусно, как только возможно — сохраняет лицо нейтральным и практически пустым, не задумываясь о том, как будет спасать ситуацию в будущем. Внезапно Чонвон встает, подходя ближе в два широких шага, и оказывается лицом к лицу — на расстоянии не больше десяти сантиметров. В ноздри ударяет вишня. Снова. Снова, снова и снова Чонсон ведётся на отдающий глубоко в груди запах, отключает голову, но всё равно держит себя в руках. Ощутимо раздуваются ноздри, когда альфа пытается дышать через силу. — Тогда давай. Закончим всё сейчас. Смотря исключительно в глаза альфы и не прерывая ни на секунду напряженного зрительного контакта, Чонвон облизывает губы и рукой тянется между ног старшего — беспардонно, совершенно не соблазнительно, как того предполагала бы ситуация, которую искусственно пытается воссоздать сам. Чонвон делает вид, что хочет этого, когда на деле его мысли совершенно в другом месте, и Чонсон это чувствует. Помимо всего прочего; чувствует. Он не дергается, не шевелится даже, медленно переводит взгляд вниз и возвращает его обратно, на омегу. — Не сейчас. Я ведь даже не заплатил за ещё один день, Чонвон. Омега, через домашние штаны сжимая член альфы, ведет рукой вниз, затем неторопливо вверх, пытаясь заставить его почувствовать хоть что-нибудь, пока у самого на лице отражается целое ничего. — Что, тебе нужно, чтобы я расплакался, как ночью? Начал умолять? Или какие там у тебя есть кинки? — раздраженно спрашивает младший. — Можете ударить меня за дополнительную плату, мистер Пак. — Чонвон, — мягко зовёт старший, так же мягко обхватывая его запястье, и отводит руку в сторону — так, будто Чонвон хрустальный и сломается от неверного дуновения ветерка. — Я заплачу не только за ночь, но ещё и за день. Только останься и проведи его со мной. — Чего? В его глазах лёгкое раздражение смешивается с непониманием — и всё это становится результатом ещё большего раздражения, потому что Чонвон шагает вперед, ставит свою ногу между бедер старшего и практически прижимает его к столу, опасно хмурясь. Как бы сильно Чонсон ни старался успокоить омегу, недовольство, ощутимое в феромонах младшего, преобладает в воздухе, что накаляется до предела. — Зачем я тебе? На весь день? — Чонвон… В замке проворачивается ключ, и Чонвон назло не отходит, слыша чужие шаги. Вдруг в его глазах зажигается злобный огонёк, пока альфа буквально предчувствует недоброе: Чонвон наваливается на Чонсона почти вплотную, пряча голову в изгибе его шеи, в районе железы. Бедро омеги совершенно ненужно, но показательно потирается между ног старшего — Чонсон пытается остановить его действия, придерживая за плечи, но без того компрометирующее положение усугубляется, потому что в проходе появляется не кто иной, как его домработница — бета средних лет, которая работает у Чонсона уже три года подряд. Она громко охает, подскакивая, когда понимает, что в доме не одна, и Чонсон хочет поздороваться и, в первую очередь, объяснить, что здесь происходит, но у него просто не остается и шанса, потому что громко и с придыханием — Чонвон начинает скулить. Омега имитирует сцену прелюдий — специально, назло картинно хнычет Чонсону в шею, выгибается в спине, приникая ближе, а с его губ срывается стон. — Папочка!.. — Это… это не то, что вы подумали, — серьёзно произносит Джей, стараясь не паниковать — внешне получается чудесно: он твердой рукой останавливает это безумие, прижимает Чонвона к себе, но расплетает их ноги и встает прямо, больше не опираясь на столешницу; внутри всё горит от смущения и неловкости момента — Чонвон, должно быть, заметил, что своей маленькой сценой ему удалось напакостить обоим сполна: охи домработницы и погустевший в смущении и негодовании запах альфы прямое тому доказательство, а потому омега послушно льнёт в объятие, расслабляясь и больше не предпринимая попытки сделать что-нибудь из ряда вон. — Ой, мы не одни, — он слегка отстраняется, всё ещё находясь в крепких объятиях альфы, и наигранно блаженно улыбается, будто бы и правда был пойман с поличным. — Папочка, а кто это? — виновато спрашивает омега, закусывая губу и переводя глазки с альфы на бету и обратно. — Чонвон, прекращай. — Извините, мистер Пак, я не знала, что вы сегодня дома! Ей-богу, не знала… вы обычно по субботам на работе, а если берете выходной, то предупреждаете меня всегда, да и вы всегда один, так что… — женщина обмахивается рукой и отводит взгляд, пряча поалевшие щеки. — Простите, что прервала… — Простите, что запутали вас, Чунхи-щи. Вы ничего не прерывали, не волнуйтесь. Боковым зрением Чонсон замечает, что Чонвон дует губки и вешается на его плечо, пытаясь обратить внимание альфы на себя — безобразная сцена для аудитории из одного зрителя. Бедная, бедная Чунхи. — Мне… уйти сегодня? — Нет, всё хорошо. Можете оставаться и работать, у вас ведь всё и без того распланировано, — Чонсон, пользуясь моментом, обвивает руку вокруг талии омеги, чему тот, в силу своего перформанса, не противится, и вместе они выходят из кухни — мимо до сих пор донельзя смущённой Чунхи, в сторону спальни альфы. — Мы сейчас соберёмся и уйдём. Нас не будет до вечера. Можете не беспокоиться, больше мы вам не помешаем, Чунхи-щи. Спасибо за понимание. Когда дверь спальни закрывается за спиной альфы, Чонвон отлепляется от его руки и падает на кровать — в более весёлом расположении духа, чем был до этого. — И что это было, Чонвон? Хихикая, Чонвон опускает свой искрящийся весельем взгляд на альфу. — Я предоставил свои услуги, — он поворачивается на бок, подперев голову рукой. — Разве ты не этого хотел, папочка? Чонсон смиряет его взглядом с лёгкой ноткой удивления и складывает руки на груди — тяжелый вздох слетает с губ, когда, сдаваясь, Чонсон качает головой. К сожалению всего рационального в нём, в мыслях не существует сейчас ничего, кроме тепла его тела на своём, кроме его близости к себе и сценарию, который мог бы иметь место в их жизнях — в другой вселенной. Да, возможно, в одном из параллельных миров на кухне их и правда ловит домработница Чонсона и так же смущённо застаёт врасплох — но только потому что там Чонвон не притворяется; потому что там Чонвон — его. Но сейчас его удел — продолжать притворяться, что всё нормально. — Собирайся, Чонвон. Омега приподнимается на локтях и, выглядя сейчас более расслабленно, чем когда-либо, всё равно хмурит брови самым очаровательным образом. — Куда это? — Я обещал заплатить тебе за день, проведённый со мной.