Cherry Wine

Рагу снова разогревается на плите, пока Чонсон ищет еще какие-нибудь вкусы чая в шкафчике, где по ящикам расфасована пакетированная еда для «быстрой» готовки. Он, конечно, не хвастается, но на кухне всегда довольно чисто; как и везде в его доме. Но найти чай с вишней отчего-то не получается. — У тебя дома очень уютно. Чонсон оборачивается на голос, который снова вырывает его из раздумий — в который раз за вечер — и видит перед собой душещипательную картину: омега с чуть влажными после душа волосами уютно устроился в одной только рубашке, что на два размера больше. Он не надел штанов, которые точно давал ему Чонсон, но это не особо что-то меняет: и без того длинная рубашка опускается до середины бедра, прикрывая все, что должно быть прикрытым. — Спасибо. Стараюсь. — Правда. Я частенько бываю в домах… богатеньких мужчин, знаешь. У многих пусть и есть домработницы или даже свои омеги, свинарник тот еще, — Чонвон проходит ближе и садится на стул, на котором сидел до этого, поджимая ногу под себя, — не всегда, но… ты понимаешь о чем я. — У меня тоже есть домработница, — справедливости ради озвучивает Чонсон, помешивая рагу и тем самым не давая ему пригореть ко дну. — М-м, — безразлично мычит младший. — А омега? Чонсон вдруг аккуратно поворачивается и смотрит прямо на него. — Я один. — А почему тогда отказался от секса? Правда не понравился, что ли? — Дело не в этом. — Не трахаешь грязное? Вопрос звучит естественно, без толики обиды или яда. Чонсон замирает с ложкой в руке, но не спешит оборачиваться. Чего? — Это нормально, — добродушно говорит Чонвон, когда от старшего не следует никакого ответа. — Могу тебя понять, просто никогда с таким не сталкивался сам. Обычно, когда заказывают проститутку, то знают, на что идут, но, учитывая твои обстоятельства… — Чонвон, послушай, пожалуйста, меня, — просит Чонсон и медленно разворачивается в сторону младшего всем телом, фокусируя на нем все свое внимание. — Ты не грязный. Твоя работа — не причина считать тебя таким. Я не поэтому отказался от… близости. Глаза в глаза и молчание, а потом: — Не по омегам? Чонсон приближается достаточно резко, для того, чтобы от неожиданности Чонвон успел дернуться, сидя на стуле; но альфа тут же опускается перед ним на колено, чтобы продолжать удерживать зрительный контакт и при этом не пытаться казаться главным в разговоре. Возникшее внутри желание взять его ладонь в свою, чтобы уж точно послушал внимательно и услышал, приходится задушить на стадии зародыша. Чонсон снова к нему непозволительно близко, и это уже не первый раз за вечер. — Я по омегам. И ты красивый. Ты очаровательный, Чонвон, — серьезно говорит старший, смотря на Чонвона снизу вверх, пока младший отчего-то неуверенно елозит на стуле. — Но я не стану заниматься сексом с человеком, которого не знаю, как бы сильно он ни успел мне понравиться. Чонвон замирает. Кажется, не дышит. Смотрит неотрывно в глаза и ищет что-то то ли в них, то у себя в мыслях. И, пусть Чонсон сел так, чтобы быть заведомо ниже Чонвона во всех смыслах, младший тушуется. Не шевелится. Молчание затягивается. Вокруг витает сладковатый запах, который не перестает смешиваться с запахом Чонсона. — Типа не поступаешься прицнипами? Чонсон удивленно вскидывает брови, промаргивается пару раз, а потом, расплываясь в улыбке, роняет голову, пораженный. — Типа того, — он встает, на это раз не оборачиваясь, чтобы не увидеть то самое выражение на лице омеги, и возвращается к плите, чтобы выключить огонь под кастрюлей. — Поэтому, Чонвон, дело не в тебе. Договорились? — Ты слишком добрый. Не волнуйся, не рассыплюсь. Я не хрустальная омега. Чонсон мягко вздыхает. Раскладывает еду по тарелкам. — Не кулинарный шедевр и не блюдо первой свежести, но что есть. Можно заказать доставку, если не понравится, — объявляет альфа, когда ставит тарелку с рагу перед Чонвоном. — Спасибо. Из гостиной старший приносит банки к сожалению уже теплого пива, и они принимаются за еду молча, сидя за столом друг напротив друга. Если постараться, то вполне можно сделать вид, что сидишь на кухне один и в этом же одиночестве ужинаешь, как обычно и бывает. Единственное, что выбивается из привычной картины мира — чужой прожигающий взгляд на себе. Чонвон рассматривает его, не стесняясь, и не делает за едой ничего другого. Просто жует и молча исследует глазами: проходится по лицу, к шее, когда Чонсон глотает, к плечам, груди и обратно, по кругу. Чонсон не против. Нет, совсем не против, только отчего-то под таким взглядом слегка волнительно, и, как бы ни хотелось отрицать клятые «инстинкты», альфе внутри хочется покрасоваться. Чонсон прокашливается и выпрямляет спину, расправляет плечи так, чтобы сидеть с идеальной осанкой и светить всем, что наработал в спортзале. Но, как оказалось, на омегу нужного эффекта это не производит. Чонвон, сидя все там же, прикрывает рот ладошкой и смеется. Вот так просто: смотрит на альфу и смеется, совершенно не скрывая. — Чего? — удивленно спрашивает Чонсон, делая непринужденный вид. — М-м, альфа такой красивый и мужественный, — издевательски-соблазнительно произносит младший, закусывая губу, и следом снова хихикает. — Мне так надо было отреагировать? Чонсон возмущенно хмурит брови, но молчит, качает головой в недоумении. Это… смущает. — Не волнуйся, на меня такие приколы не сработают, если ты мне сразу не понравился. Или если ты не заставишь меня. Что? — Чего? — Ну, некоторым клиентам такое нравится, — Чонвон тыкает вилкой в морковку и, взмахнув ею в воздухе, аккуратно кладет ее в рот. — Принуждение. Еще берут, когда я жду этого меньше всего. Им доставляет смотреть, как я плачу и умоляю быть помягче. Иллюзия власти. Ну, раньше этого было больше, сейчас так остро уже не реагирую, — он на секунду задумывается, — но, если очень хочешь, могу сыграть. Чонсон хмурится. Игнорирует провокацию. В груди колет что-то неестественное, на что приходится — снова — не обращать внимания. — Давно ты работаешь? Поняв, что вызывающие слова на старшего сейчас не сработают, Чонвон меняет положение и садится нормально, складывая обе ноги на пол. На лице у него — мимолетная задумчивость, легкая хмурость, будто он вспоминает не самые приятные моменты из своей жизни, но, тем не менее, все равно говорит: — Лет пять уже, с тех пор, как мне исполнилось двадцать. — Расскажешь, как? И почему. — За деньгами, как и все, — он пожимает плечами. — Пытался закончить универ, но вылетел. Долгая история… — У нас достаточно времени. Чонвон хихикает и бездумно толкает пальчиком пивную банку, похоже, не намереваясь ее открывать. — Ну, в общем. Через знакомых узнал, и почему-то подумал, что это хорошая идея. Ну, насколько она вообще может быть хорошей, — младший не смотрит на него, а снова ковыряет вилкой еду в тарелке, задумываясь о чем-то своем. И кажется, будто образ глупого милого омеги растворяется в серьезных чертах, в складке меж бровей, в потусневшем взгляде, пусть Чонвон и все еще улыбается о чем-то своем. В голове возникает куча вопросов: «как ты жил до этого?», «кто твои родители?», «где остальные родственники?», и самый главный. Кто проебался настолько, что позволил себе потерять тебя? Потерять в пучине разврата, унижений, в филиале ада на земле. Кто не доглядел? Кто пустил тебя в это ужасное место и кто был настолько глуп, чтобы не быть рядом тогда, когда ты нуждался в этом больше всего? Внутри что-то сжимается, и, пусть Чонвон не делится подробностями, глаза слегка пощипывает. — В целом, не жалуюсь. Есть крыша над головой и деньги на еду. Пока пойдет. — А что потом? — Если не умру от какого-нибудь букетика в ближайшие годы случайно, то посмотрим. Планы на будущее у меня есть, я даже стараюсь копить. — Букетика? — хмурится Чонсон, отложив вилку в сторону. Отчего-то больше не до еды. — Болячки, — бросает Чонвон так, будто не хочет об этом особо говорить. — Но ты не бойся, я проверяюсь систематически. Да и резинки есть и всё такое. Но, сам понимаешь, всякие бывают. Вот, кстати, — он важно поднимает пальчик вверх и чуть оживляется, — причины, по которым мне на этой работе и не очень. Извращенцы и те, кто не юзают резинки. Как понимаешь, мне что тем, что тем отказать довольно сложно в моем положении обычно. Так что… риск есть всегда. Риск — единственное, что меня пугает до сих пор. Чонсону не по себе. Он смотрит в глаза напротив и не моргает. — И почему ты… не уйдешь? Сейчас ты гораздо старше, чем был тогда. Можно же ведь найти что-то. Не оставаться там, убивая себя. — О, боже, — омега закатывает глаза. — Слушай, не люблю эту фразу, но тебе реально легко сказать. И тянется к баночке пива. — Поможешь? — очаровательно спрашивает Чонвон. Чонсон щелкает крышечкой и подвигает теплую банку обратно к младшему, задумываясь. «Легко сказать»? Возможно. Чонсон никогда не был в такой ситуации. Но был в других — Чонсон такой же человек с такими же проблемами и нуждами, что и Чонвон. Так почему тогда кто-то позволяет себе опустить руки, а кто-то нет? Поучать кого-то жизни не в его компетенции, но в голове просто... не укладывается. — Вкусно? — Мм, да. Хорошо. Ты умеешь готовить? — Чонвон отставляет пустую тарелку в сторону и морщится, сделав глоток пива. — Чего такое? — Не люблю пиво. Чонсон посмеивается и встает со своего места, чтобы достать из холодильника баночку колы без сахара — другое дело. — Да, меня с самого детства учила готовить мама. Я очень ей за это благодарен, особенно сейчас, когда живу один — не приходится перебиваться всякой дрянью или продуктами быстрого приготовления. — Завел бы себе на такой случай омегу. — Любовь нужда не для этого, — спокойно отвечает Чонсон. — В отношениях мой омега ничего такого мне не будет должен. Скорее, наоборот… — он ненадолго задумывается, — если я кого-то люблю, то мне доставляет удовольствие брать ответственность за этого человека — во многих вещах. Чонвон слушает его, вдруг картинно-мечтательно подперев подбородок ладошкой: — Разговариваешь прямо как самый настоящий принц, мистер Пак, — с ноткой юмора в голосе говорит Чонвон. — Я в такие штуки не верю, прости. — Не веришь? — на его лице — искреннее непонимание. — Ну посмотри на меня, — кивает на себя младший. — Где я и почему я тут? Думаешь, я видел хоть одного достойного альфу за всю свою жизнь? Моя работа связана напрямую… с вами. Без обид, но, думаю, я могу судить. — Ко вторичному полу это никакого отношения не имеет, — мягко начинает Чонсон. — Но я понимаю, о чем ты. — Мне не нужно твое понимание. Я знаю, о чем говорю. — Мне жаль, Чонвон. Младший выгибает бровь и прыскает со смеху: — Издеваешься? Чонсон смиряет его неизменно мягким взглядом. Чонвона нельзя винить за враждебность, она оправдана. Но альфа искренне считает, что нельзя грести всех под одну гребенку: плохие люди есть везде, будь они альфы, омеги или беты — от уебка в жизни не застрахован никто. Чонвону крепко не повезло, если на своем пути он встречал только плохих людей, плохих альф. Его работа априори не могла предложить ему больший шанс встретить достойного человека. — У тебя есть чем еще заняться? — резко переводит тему младший, вставая со стула. Тарелка остается на столе в знак протеста — Чонсон не против. Отчего-то, понимаете ли… отчего-то за Чонвоном хочется ухаживать; исключительно как хозяину за гостем, конечно же. И Чонсон встает после, убирая тарелки в раковину, а недопитые баночки пива в холодильник, и проходит за младшим в гостиную. Чонвон подходит к столику, на котором стоит корзина, и пальчиком поддевает коробку презервативов. Боже, надо было сразу их убрать подальше. — Не знаю? Телевизор. Можешь взять приставку, — говорит Чонсон после недолгих раздумий. — Ну же, — дует губы Чонвон, поворачиваясь к нему. — Одному скучно. Чонсон вздыхает. — Даже не знаю, что тебе ответить. — Ничего не отвечай, — тянет Чонвон, подходя ближе, ближе, ближе — почти вплотную. Чонсон не шевелится. — Включишь приставку? Я не умею. И смотрит снизу вверх прямо в глаза. Блять. Приходится насильно отвести свой взгляд. — Расслабься, — хихикает Чонвон и опускает ладошку на его плечо, похлопывая. — Я не напрягался, — говорит Чонсон и отходит к телевизору, подключая приставку — загорается синяя лампочка, и старший незаметно выдыхает, фокусируясь на ней. — Да нет, тебя довольно легко напрячь. — Извини, Чонвон, я не то чтобы привык находиться один на один с привлекательным омегой — в своем собственном доме в первый же день знакомства. — М-м, так все-таки привлекательным? — хитро улыбается Чонвон, плюхаясь на мягкий диван и снова складывая под себя одну ножку. — А когда я говорил, что нет? — Ты не похож на неопытного альфу. — Считать это за комплимент? Чонвон тактично молчит. Чонсон вручает ему джойстик и присаживается на другой конец дивана, сохраняя необходимую дистанцию. Откреститься от теплого и сладкого запаха не помогает — омега расслабился, а потому и вишней пахнет спокойно, хорошо, ровно. Приятно. Раньше Чонсон почти не обращал внимания на запахи омег: сладкие, терпкие, карамельные или ягодные — все смешивалось в одну кучу. Потому что еще ни один не привлекал его должным образом. Еще ни один не сочетался с собственным так хорошо. Пьяная вишня… только представить себе. И теперь отказать себе в лишнем вдохе ощущается преступлением, пыткой. Проходит около часа — Чонвон молчит большую часть времени, сосредотачиваясь на игре, а Чонсон смотрит на него, пока в голове кишмя кишат мысли о… несправедливости. Не звучать странно, но если бы Чонсон был в ответе за него — если бы был его альфой — ни за что бы не допустил такого отвратительного исхода. Думать об этом больно, и еще больнее, когда Чонвон нежной ладошкой потирает нос и выглядит совсем уж нежно, мило. В груди что-то сжимается, не дает нормально дышать. Если бы Чонсон был его альфой, Чонвону бы не пришлось встречаться с плохими людьми — больше никогда в жизни. Не пришлось бы сталкиваться с трудностями и думать о том как себя прокормить. Отчего-то инстинкты кусаются и дерут острыми когтями внутри — голова кружится от желания защитить омегу. Но он же ведь не твой. Чонсон поднимается и идет на кухню, чтобы отвлечься от непрошенных мыслей и заодно предложить тот малый комфорт, на который способен в такой ситуации: через пару минут перед Чонвоном оказывается тарелка с нарезанными яблоками, бананом кружочками и свежим печеньем с шоколадной крошкой, которое купил сегодня, но не успел распаковать, придя с работы. — Это что? — Поешь, пока играешь. Мне так в детстве делала мама, — спокойно объясняет альфа. — Спасибо, — тихо проговаривает Чонвон, пока на фоне слышится противное «би-и-ип» — звук проигрыша. Младший отвлекся и перестал следить за игрой. — Будешь чай? — Нет, спасибо, — он с пустым взглядом качает головой, забавно потряхивая кудрями. Чонвон не смотрит на него, опустив голову, потирает голое колено и о чем-то снова задумывается. Старший уходит на кухню, чтобы все-таки поставить чайник; может, для себя. Или просто чтобы не сидеть с Чонвоном рядом, не вдыхать его запах, не сожалеть о том, чего не упускал, и не жалеть его. Не делать атмосферу снова неловкой, когда все только-только относительно устаканилось. Когда Чонсон все-таки возвращается в гостиную с кружкой горячего чая для себя и ставит ее на стол, Чонвон больше не играет — жует дольку яблока, держа ее обеими руками, и задумчиво рассматривает Чонсона. Будто и не пытаясь быть милым, получается все равно по-омежьи естественно, будто по природе такой: аккуратный, нежный, очаровательный, когда не старается покрыться иголками и шипеть, защищаясь. — А мне бабушка так делала. — М-м? — вопросительно мычит Чонсон, когда голос младшего выдергивает его из мыслей. Чонвон ерзает на месте. — Бабушка приносила мне на тарелке вкусности, когда я зачитывался книжками на балконе, — поясняет он, отворачиваясь. — Она никогда не заставляла меня уходить спать пораньше, если я сидел там допоздна с какой-нибудь историей про муми-троллей. На его губах играет легкая улыбка, когда он смотрит куда-то вниз и отдается воспоминаниям. — Наутро она выгораживала меня перед родителями и разрешала не ходить в школу, потому что я поздно засыпал и не высыпался, — он продолжает улыбаться, надкусывая яблоко, но вокруг всё равно витает запах вишни — сладкий, но совсем иначе, чем был в самом начале их знакомства. Чонсон больше не задыхается, больше не хочется прятаться и не приходится из последних держать себя в руках. Он присаживается и смотрит на нежный профиль: черные ресницы, широкие брови, красивый, изящный изгиб носа, и выбеленные кудри, обрамляющие круглое, аккуратное лицо. Чонвон выглядит умиротворенным, и отчего-то при взгляде на него в душе поселяется спокойствие: бушующие воды перестают плескаться из стороны в сторону, из крайности в крайность, грозясь перелиться. — Она, должно быть, очень тебя любила. — Сильно. Сильнее чем кто угодно, кого я когда-либо знал. Даже родители не были для меня теми, кем была бабушка. — «Была»… — Будь она сейчас со мной, я бы не оказался здесь. Если бы бабушка что-то понимала, не позволила бы мне так… опуститься. В груди что-то обрывается. Обрывается, оставляя после себя бахрому из изуродованных ниток — ровно как вера Чонсона в то, что он сможет держать себя в руках и прямо сейчас не подойти к Чонвону и не сгрести его в крепкие объятия. Прижать к себе и сказать, что все будет хорошо. «Ты никуда не опускался» — грозится вырваться наружу, пока Чонсон упорно старается не лезть не в свое дело. Да и что он может ему обещать? Они фактически незнакомцы. Друг другу никто. — А что случилось? — У меня что, сеанс с психологом, за который мне еще и заплатили? Или у тебя странные кинки? На жалость? — прыскает со смеху Чонвон, закидывая последний кусочек яблока в рот. — Можешь не рассказывать, если не хочется, — Чонсон сталкивается с ним взглядом и спокойно отводит его первым, поднимая кружку с остывающим чаем. Пар поднимается вверх, и, даже смотря сквозь него, Чонсон видит всю ту же картинку перед глазами: маленький Чонвон, с тогда еще натурального цвета волосами, укутанный в колючий бабулин плед с большой книжкой наперевес. Беззаботный и любимый. Тот Чонвон, у которого впереди была еще вся жизнь. Странно ли так сильно проникнуться человеком за пару часов со знакомства? Или под первым слоем лежит что-то большее? Глубокое? — У меня были хорошие родители, но очень занятые, — после пары минут молчания внезапно начинает Чонвон. — Они всё копили мне на будущее, на учебу. Нам всем на новый дом. Чонсон не говорит ни слова, но внимательно прислушивается к каждому звуку и пытается уловить изменившиеся в его запахе нотки, отставив кружку на стол. — А потом авария. Я и так привык быть постоянно с бабушкой, так что особо разницы и не… — младший одергивает себя, — боже, звучу как полная мразь… — Всё нормально. — В общем, мне было только тринадцать, а бабушке было тяжело содержать меня в одиночку. К тому же как раз тогда я раскрылся как омега, и стало понятно, что и я мало чем смогу помочь. Кто рискнет взять подростка-омегу на подработку? Мы выживали как получалось, и бабушка оберегала и опекала меня на пределе своих возможностей. Накопленные деньги родителей и правда пошли мне на вуз, но в конце концов я ушел оттуда, чтобы ухаживать за бабушкой на закате ее лет. Лучше бы сразу понял, что идея с образованием дерьмовая. Ну и работать я пошел… сюда, чтобы обеспечить ей нормальную старость, — пауза. На лице омеги проскальзывает тень сожаления, будто то, о чём он рассказывает, до сих пор его не отпустило. — Она так и не узнала, где я беру деньги. Оно и к лучшему. Не знаю, как бы я смотрел ей в глаза, узнай она, чем я занимаюсь. Чонвон поджимает колено к груди и опускает на него подбородок, коротко вздохнув — в голове сразу ассоциация: как котенок, совсем тихо-тихо и будто жалобно. Но, кажется, Чонвон жалости не ищет. Чонсон благодарен за искренность, но что ответить на такое — сложно придумать сразу. — У тебя… сложный путь. Глотку сжимает в тисках, словно вот-вот заплачешь, но он еще не на той стадии, нет. Просто правда очень… тяжело. — Я привык. — Это благородно. — Что, трахаться за деньги? — ядовито кидает Чонвон, после чего одергивая себя и расслабляясь. — Ты не отказался от бабушки, как поступили бы многие, решив, что сдать в дом престарелых было бы разумным решением. Ты выбрал бросить свою жизнь на рельсы, прямо под движущийся поезд. Оставил всё ради нее. — Ага, и где я сейчас? Больно благородный. — Ты ведь не смог бы поступить иначе, да? Молчание. Чонвон отводит взгляд. — Не смог бы. Верно. Чонсон понимает как никто. Бабушка любила Чонвона и отдала ему все, что было у нее в свое время. И если Чонвон в нужное время не испугался отдать всё, что было у него, ради нее, — это дорогого стоит. — Ты хороший внук. И она это знала. — Угу, — тихо соглашается Чонвон и больше ничего не говорит, даже не язвит. В комнате повисает тишина, а в глаза отчего-то снова бросается упаковка презервативов, лежащая на столе, что Чонсон так и не убрал. Странно, что люди привыкли, что для физической близости телам требуется защита — кусок резины, который ничего не пропустит и ничего не выпустит. Защитит. Так почему же душевная близость — гораздо более интимная и болезненная во всех смыслах — в защите не нуждается? Почему люди грозятся налево и направо открывать душу, обнажая давно зажившие или всё ещё воспалённые, яро розовые и гноящиеся раны, не думая о последствиях? В следующую минуту все происходит, словно в замедленной съемке: Чонвон откладывает в сторону тарелку, с нее на плед падает кусочек печенья, но никто из них этого не замечает. Мгновенно тишина натягивается, приобретая осязаемую оболочку, когда он встает, расправляя на себе рубашку, что успела сползти с плеча, и не раздумывая подходит к сидящему на диване Чонсону — вплотную. Глаза в глаза, а Чонсон так и не отводит взгляд, когда смотрит на омегу снизу вверх — когда понимает, что это происходит уже второй раз за вечер. И молча разводит собственные ноги, чтобы Чонвон встал между них — ещё ближе. Без капли алкоголя пьяная вишня заполняет лёгкие. Омега опускается коленями на диван по обе стороны от бедер альфы, седлая его, и складывает руки Чонсону на плечи, не разрывая зрительный контакт. Старший держит себя в руках на удивление хорошо, и даже густеющий вокруг запах возбужденного, теплого и внезапно нуждающегося омеги не мешает ему выглядеть спокойно; по крайней мере, на то хочется надеяться. Чонсон не позволяет рукам двинуться с их места на диване — не позволяет себе дотронуться до Чонвона. Нельзя. В глазах напротив — скука, ожидание. Приглядись повнимательнее — печаль. Глубоко спрятанное за маской безразличия и смирения — сожаление. Хочется приласкать его. Сказать, что всё будет хорошо. Успокоить. Чонвон же запускает пальцы под резинку его домашних штанов. — Не нужно, — на вдохе, почти не думая головой произносит Чонсон, не шевелясь. Чонвон останавливается. Смотрит без какого-то либо выражения, смотрит глубже, чем просто в глаза; смотрит в душу и пытается отыскать ответы. Почему? И накрывает своими губами губы Чонсона. Поцелуй измученный, хотя мучить им было нечего; поцелуй — необходимый, потому что младший судорожно выдыхает через нос, когда со стороны альфы не встречает, наконец, никакого сопротивления. Будто расслабляется; будто ожидал всё это время какого-то подвоха. Но Чонсон хотел этого поцелуя. Отказывал себе, отказывал ему, отрицал свои инстинкты, но хотел. Может, он и не спит с малознакомыми людьми, но… можно дать себе слабину сейчас, когда Чонвон подушечками пальцев мягко впивается в плечи, — словно кошка, осознающая своё на хозяина влияние, но намеренно не выпускающая когти, — и подтягивает себя на коленях альфы, ближе, ближе. Чонсон бесстыдно и охотно отвечает на поцелуй, который по щелчку становится глубоким — Чонвон нагло проходится языком меж его губ и дает недвусмысленный намек, который старший понимает и приоткрывает рот, позволяя омеге делать всё, что он пожелает. Но по-прежнему не смеет его касаться. — Альфа… — ненадолго отстраняясь, скулит Чонвон, наверное, нарочно, чтобы разжечь что-то внутри — и оно разжигается. Чонсон не испытывал такого давно, не вспоминал, каково это, — когда, нуждаясь в тебе, омега просит, скулит, тяжело дышит, а запах наполняется возбуждением, становится слаще, тяжелее, невыносимее. У Чонсона кружится голова, когда совершенно естественно Чонвон начинает подаваться вперед, подмахивая бедрами, всё ещё целуя, и стонет старшему в рот, ластясь ближе, бездумно ища ласку. В штанах становится тесно, всё это помножить на то, что Чонвон сидит на нем в одной лишь рубашке и своем нижнем белье, которое, похоже, надел обратно после душа. Чонсон видел: в них ткани куда меньше, чем должно быть. Дышать невыносимо. Но его руки по-прежнему по обе стороны от собственных ног. Альфа не позволяет себе и пальцем коснуться омеги. И Чонвон отстраняется. Остраняется и смотрит затуманенными глазами, всё ещё слишком доверчиво цепляется ладонями за плечи, но потерянно произносит: — Что такое? — Я не могу. Чонвон хмурится: — Я прямо сейчас чувствую под собой твой вставший член, альфа. По опыту могу тебе сказать: ты очень даже можешь. И хочешь, — спешно добавляет Чонвон, когда вновь наклоняется к шее старшего — касается губами железы — запрещенный прием — и окутывает своим запахом, в этот раз даже не пытаясь скрываться; нарочно. Эта обманчивая нежность отдается в паху, член ощутимо дергается в штанах, и нет сомнений, что младший всё чувствует — пахнет теперь еще и естественной смазкой Чонвона. Всё зашло слишком далеко. И Чонсон наконец-то опускает на омегу свои руки, но не для того чтобы продолжить, наоборот — он нехотя, но нежно двигает младшего, увеличивая расстояние между их разгоряченными телами. — Чонвон… прости. Чонвон смотрит, наконец, ясными глазами. Изучает лицо старшего, надеется понять: шутит или нет? И когда становится понятно, что Чонсон, пусть и сидит со внушительным стояком и безуспешно, словно джентльмен, пытается спрятать возбуждение в своем запахе, все равно не намерен продолжать, что-то меняется во взгляде младшего. Чонвон снова нахмуривается — очаровательно, как тогда, — и дует губы, не давая ни единой эмоции просочиться наружу. Он опускает одну ногу на пушистый ковер и, изящно перекидывая вторую обратно через бедра Чонсона, встает. Поправляет рубашку, возвращает съехавшую ткань на место, прокашливается. В воздухе повисает кислая вишня, опасная вишня. Чонсон борется с желанием поморщиться от неприятного ощущения — от того, что это всё из-за него. Он ранил омегу; снова. Младший сжимает припухшие от поцелуя губы в тонкую линию и молчит, украдкой оглядываясь по сторонам. Приставка, оставленная в режиме без звука, мигает и через пару мгновений уходит в спящий режим. — Пошли спать, Чонвон? И, будто бы считая, что говорить об этом уже в который раз за вечер не имеет более никакого смысла, младший молча разворачивается и уходит в коридор, бросая небрежное: — Ты обещал мне зубную щетку. Чонсон наконец-то выдыхает, не заметив, что задерживал дыхание. Сердце в груди больно колотится, собственный запах кажется чужим, странным от того, какие нотки теперь вмешались в его, и насколько крепким теперь ощущается алкоголь в пьяной вишне. Он опускает взгляд вниз, и пусть возбуждение выбилось из головы еще тогда, когда сам же не прямо, но сказал младшему прекратить, телу нужно время, чтобы вернуться в нормальное состояние. Но дыхание из легких вновь выбивает не это; на светло-серых домашних штанах блестит влажное пятно смазки — аккурат там, где пару мгновений назад сидел Чонвон. Чонсон сглатывает, крепко зажмуриваясь, и игнорирует снова простреливающее голову возбуждение — запрещает своим мыслям улетать дальше, туда, где они с Чонвоном могли бы быть, если бы только он не прекратил все своими руками. Как сладко его омега, натурально демонстрирующая все повадки кошки, мяукала бы ему на ухо, стоило только пальцам старшего наконец коснуться его кожи. Как невероятно бы Чонвон изгибался под ним, как скулил и просил бы о большем, называя «мистер Пак», несмотря на то, что оба договорились перейти на «ты». Но с Чонвоном так нельзя. Они знакомы несколько часов, и несмотря на это старший знает, что ни за что в жизни не простит себе секс с ним за деньги. И дело не только в личных убеждениях: Чонвону там не место. Он не должен быть любим за что-то материальное, его нельзя купить, как и нельзя продать — и эта мысль маячит на задворках сознания с первого мгновения, как его увидел; сформировалась в голове окончательно, когда младший коснулся своими губами его — в отчаянной попытке донести что-то; только после того, как почему-то решил раскрыться, поведать о теплых воспоминаниях — о чём-то, что всё ещё бередило его душу и, безусловно, являлось драгоценнностью. Ощущалось так, будто, обнажив перед старшим сердце, Чонвон обязал себя обнажить перед ним еще и всего себя; без остатка. Это неправильно. — У тебя в раковине что-то воняет, — морщит носик Чонвон, вдруг появляясь из-за угла. Он снова выглядит беспечно, глаза больше не блестят чем-то серьезным, в них больше не видно боли или ран прошлого; Чонвон снова возвел стены. Он вдруг бесцветно глядит на штаны Чонсона, — туда где возле собственного стояка блестит пятно омежьей смазки — ничего не говорит и переводит выжидающий взгляд обратно в его глаза. — Там… точно, — выдыхает старший, вспоминая, как пару часов назад кинул в раковину мокрую половую тряпку. — Прости, сейчас уберу. Я не ждал гостей и подумал, что уберу всё утром. Чонвон послушно прижимается к стенке и, смотря в пол, кажется, задерживает дыхание, когда Чонсон проходит мимо него в ванную. Рациональная часть сознания понимает, что Чонсону не о чем беспокоиться, что не надо слишком много думать о чувствах человека, которого ты приютишь на одну ночь и не сможешь дать большего, потому что вам не по пути. И какая разница, что там Чонвон себе надумал, исходя из неверных предположений об альфе и его действиях — Чонсон ведёт себя в рамках приличия, и недавний полусрыв ни на что не влияет — воля момента, который он сразу же смог подчинить себе, руководствуясь железными принципами. Но та часть, которая согласилась пустить в дом незнакомца на целую ночь, та часть, которая заплатила приличную сумму денег за услугу, которую Чонсон не получил и получать никогда в жизни не планировал; та часть, которая первым делом подумала о том, какая мягкая у Чонвона кожа вблизи и как безупречен разрез его кошачьих глаз, как блестят его зрачки и как умопомрачительно пахнет его омега; та часть, что разрешила поступиться принципами и ответить на поцелуй, — именно она сейчас не дает пустить всё на самотёк. Не даёт смотреть на Чонвона, ничего не чувствуя, не беря в расчет его израненное сердце, и постоянно напоминает о том, что уже два раза за сегодняшний вечер Чонсон умудрился сделать ему больно. Чонвон может сколько угодно притворяться, что это не так, пытаться казаться сильным, стойким и безэмоциональным, но Чонсон слишком ярко чувствует его запах — да, это пугает, но в то же время усложняет задачу избавиться от непрошенных мыслей, от инстинкта, который рвется наружу и просит прижать Чонвона к себе, извиниться, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Вишня кислит, и не думать о том, какой Чонвон под маской безразличия и недосягаемости на самом деле хрупкий и восприимчивый ко всему невероятно трудно — и это делает всё только хуже. Почему с самыми добрыми и нежными людьми происходят самые невообразимо ужасные вещи? Чонсон трясёт головой, отгоняя мысли, и, хорошенько вымыв и выжав тряпку, выкидывает ее в пустое ведро, чтобы утром сразу же вынести и постараться избежать появления неприятного запаха. Он пытается не пересекаться с Чонвоном взглядом, когда кладет новую зубную щетку в упаковке из шкафчика на стол и уходит в свою комнату, чтобы сменить домашние штаны. Последствия поцелуя на диване и удушающего смешения феромонов в воздухе прошли, но перед глазами всё ещё маячат его глаза — как внутри кипело что-то и правда недосягаемое, но в то же время отчаянное. Будто Чонвон хватался за последнее посильное ему и привычное — отдать себя взамен на услугу. Потому что никто из них не учёл, что человек, никогда не знавший доброты, так и не увидит её без нужных опознавательных знаков, без предварительного указания и вряд ли примет непредвзято. — Я застелю свежее постельное в спальне, — тихо начинает Чонсон, встречая Чонвона, выходящего из ванной. Омега смотрит спокойно и даже чересчур — лишая свой взгляд эмоций, Чонвон выдерживает зрительный контакт и ждет дальнейших указаний. — Ляг там, я буду в гостиной. Чонвон в ответ молчит, и, пусть в молчании не ощущается ничего плохого, его запах — то, что не даёт Чонсону статься обманутым. Потому что вишня становится морозной, не неприятной и не отталкивающей, но — сложно описать наверняка — кусающей за загривок в попытке докричаться о том, что что-то всё-таки не так. Насколько странно так глубоко переживать о человеке, с которым знакомы всего несколько часов? Чонвон, ни слова не говоря про запах Чонсона, (может, всё-таки не чувствует?) уходит так же молча, пока альфа провожает его внимательным взглядом.