Родители поневоле

Цифровой свет экрана смартфона был единственным источником освещения в темной спальне моторхоума. Андреа Кими Антонелли, юный гений автоспорта, восходящая звезда «Мерседес» и нынешний лидер личного зачета чемпионата мира 2026 года, лежал под одеялом и беззвучно трясся от смеха, периодически прикрывая рот ладонью. Всё началось совершенно невинно. Около двух месяцев назад Кими, пытаясь отвлечься от невероятного прессинга, который обрушился на него в дебютные сезоны, случайно наткнулся в социальных сетях на странный хэштег. Любопытство взяло верх, и он перешел по ссылке, которая открыла для него совершенно иную, скрытую от посторонних глаз вселенную фанфиков. Сначала он читал это как комедию. Фанаты, обладающие поистине безграничной фантазией, активно «шипперили» гонщиков. Но наибольший шок, плавно перетекший в абсолютную, неконтролируемую фасцинацию, у него вызвал пейринг под названием russtappen, Макс Ферстаппен и Джордж Расселл. Два человека, которые в реальной жизни после скандального и напряженного 2024 года, казалось, с трудом переносили друг друга в одном помещении. Но фанаты пошли еще дальше. В глубинах платформы для авторов Кими обнаружил золотую жилу, #russtappenelli. В этих историях Макс и Джордж не просто состояли в сложных, полных страсти и драмы отношениях, но и воспитывали ребенка. И этим ребенком был он. Сам Кими. По сюжету большинства таких работ, Макс был строгим, но безумно любящим и защищающим отцом, а Джордж заботливой, педантичной и вечно переживающей «матерью». В их выдуманной вселенной они были в разводе, и Кими по решению суда остался жить с мамой-Джорджем, проводя выходные с папой-Максом. Сначала Кими смеялся до слез. Но чем больше он читал, тем больше эта альтернативная реальность начала пускать корни в его сознании. А ведь если присмотреться, думал Кими, в этом был смысл! Для него, молодого итальянца, ворвавшегося в безжалостный мир Формулы 1, Макс и Джордж действительно стали главными ориентирами. Джордж был его напарником, педантичным, правильным, всегда одетым с иголочки. Он постоянно опекал Кими, читал ему нотации о правильном питании, режиме сна и поведении на брифингах. Макс же, к огромному удивлению всего паддока, взял молодого итальянца под свое крыло. Для Кими Ферстаппен всегда был кумиром, божеством гоночного трека. И когда этот неприступный, суровый гонщик вдруг начал смотреть на него с удивительной нежностью, подбадривать после неудач и делиться секретами прохождения апексов, Кими растаял. Чтение фанфиков стало для Антонелли ежедневным ритуалом. Настоящим успокоительным. Грань между реальностью и вымыслом начала истончаться. Он сам начал искренне верить в то, что является ребенком двух разведенных гонщиков, которые просто слишком горды, чтобы признаться друг другу в любви. Джордж был человеком наблюдательным. И последние два месяца состояние его молодого напарника вызывало у британца серьезные опасения. Кими вел себя... странно. Он постоянно лыбился в экран своего телефона, пряча его, стоило кому то подойти. Но что больше всего нервировало Джорджа, это взгляды. Кими смотрел на него с какой то щенячьей, безграничной любовью, а потом переводил такой же взгляд на Макса Ферстаппена. Иногда, когда Макс и Джордж случайно оказывались рядом во время парада пилотов, Кими смотрел на них с таким выражением лица, будто ждал, что они сейчас поцелуются или объявят о воссоединении семьи. - Он подросток, Джордж, - говорил себе Расселл. - Гормоны, стресс. Плюс он лидирует в чемпионате. Мальчик просто перегорел. Но кульминация этого безумия наступила на Гран-при Австрии. Эта гонка была похожа на филиал ада. Изнуряющая жара плавила асфальт Ред Булл Ринга, а борьба на трассе была еще горячее. Из-за накала страстей в чемпионате напряжение между пилотами достигло пика. Джордж провел идеальную гонку, вырвав победу на последних кругах. Макс, преодолев череду неудач, преследовавших его в начале сезона, финишировал вторым, показав зубы и великолепный пилотаж. Кими, несмотря на проблемы с резиной, героически затащил свой болид на третье место. В закрытом парке царил хаос. Пилоты, изможденные, потерявшие по несколько килограммов веса за эти полтора часа, с трудом выбирались из кокпитов. Кими, пошатываясь от обезвоживания и переизбытка адреналина, снял шлем. Его кудри прилипли к бледному лбу. Увидев Джорджа, который только что слез со своего победного болида, Кими вдруг сорвался с места. Он подбежал к британцу, крепко обхватил его руками за талию, уткнулся лицом в его комбинезон и, перекрывая рев трибун, звонко закричал: - Мама! Ты выиграл! Джордж оцепенел. Его руки, готовые похлопать напарника по спине, так и застыли в воздухе. Он моргнул, пропуская сквозь себя волну абсолютного, кристально чистого шока. Ему показалось, что из-за жары у него начались слуховые галлюцинации. В ту же секунду Кими, видимо, осознал, что именно он только что сделал. Глаза молодого итальянца расширились от ужаса, он резко отшатнулся от Джорджа, словно ошпаренный, и, не говоря ни слова, развернулся и побежал в сторону комнаты охлаждения, чуть не споткнувшись о кабель оператора. «Наверное, он ошибся, - лихорадочно думал Джордж, снимая подшлемник трясущимися руками. - Он итальянец. Может, он сказал "mamma mia"? Да, точно. Просто экспрессия». Но слово «мама», сказанное с такой неподдельной, детской искренностью, намертво застряло в его голове. В комнате охлаждения обстановка была натянутой. Трое пилотов сидели в креслах, тяжело дыша. На экранах крутили повторы лучших моментов гонки. - Жара просто невыносимая, - хрипло произнес Джордж, пытаясь разрядить обстановку. Он старался не смотреть на Кими, который сидел, вжавшись в кресло и натянув кепку на самые глаза. - Да, - кивнул Макс, вытирая лицо белоснежным полотенцем. - У меня на пятнадцатом круге перестала работать подача воды в болиде. Думал, сдохну прямо на прямой. Джорджу всегда было неловко находиться так близко к Максу. Их отношения после 2024 года напоминали минное поле. Они были соперниками, которые наговорили друг другу в прессе слишком много горьких слов. Но когда в паддоке появился Кими, динамика начала неуловимо меняться. Макс, который обычно был холоден, внезапно проникся к итальянцу симпатией. Он давал ему советы, защищал от нападок журналистов. Джордж ловил себя на мысли, что Макс с Кими общаются ближе и теплее, чем он сам со своим напарником. Это задевало. Джордж тоже старался быть хорошим наставником, опекал Кими, и тот даже начал неосознанно копировать его жесты и манеру говорить. Но сейчас, когда Кими неожиданно для всех возглавил личный зачет, оставив позади напарника Джорджа, между ними вновь повисло напряжение борьбы за титул. Тем не менее, на подиуме все обиды отошли на второй план. Они искренне радовались. Шампанское лилось рекой, смывая пот и усталость. Макс и Джордж, стоя по обе стороны от Кими, щедро поливали его из бутылок, а потом, обнявшись втроем, позировали для фотографов. Именно в этот момент эйфории Кими, вытирая глаза от липкого алкоголя, прокричал им прямо в уши: - Слушайте! Я угощаю! Давайте отпразднуем втроем? В ресторане! Сегодня вечером! Макс, к удивлению Джорджа, согласился почти мгновенно. После тяжелого старта сезона это второе место было для него как глоток свежего воздуха. Ему нужна была разрядка. Джордж, немного поколебавшись, тоже кивнул. В конце концов, он победитель Гран-при. Он заслужил хороший ужин. Ресторан, который выбрал Кими, находился высоко в горах, вдали от шума трассы. Это было безумно дорогое, красивое заведение с панорамными окнами, приглушенным светом и идеальным обслуживанием. Кими прибыл первым и суетился, нахваливая место и проверяя бронь. Когда появились Макс и Джордж, итальянец не смог сдержать восхищенного вздоха. Он почувствовал себя настоящим сценаристом своей собственной жизни. Произошло невероятное совпадение. Макс пришел в дорогой, но свободной бежевой футболке и широких, мягких штанах того же оттенка, в своем любимом расслабленном стиле, который кричал о скрытой роскоши. Джордж, верный себе, был одет с иголочки: идеально сидящие брюки, светлая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, и всё это тоже в благородных бежевых тонах. Они выглядели как пара, которая собиралась на семейную фотосессию. Сам Кими на их фоне смотрелся как типичный подросток-бунтарь: огромная оверсайз-футболка, из которой он словно выпадал, и широкие потертые джинсы. Они заняли угловой столик. Макс и Джордж сели на мягкий диван напротив Кими. Итальянец сиял, как начищенный кубок. Подошел официант, учтиво предложив меню. - Нам, пожалуйста, ваши лучшие стейки, карпаччо, устрицы, - начал Джордж, профессионально сканируя список блюд. - И, пожалуй, бутылку того Шато. - И мне бокал! - с энтузиазмом вставил Кими. Макс оторвал взгляд от меню и нахмурился, посмотрев на итальянца строгим взглядом. - Тебе еще нельзя пить вино, - отрезал Ферстаппен своим фирменным безапелляционным тоном. Он повернул голову к британцу. - Джордж, закажи ему какой-нибудь сок. Апельсиновый фреш или вроде того. Кими мгновенно надул губы, скрестив руки на груди. - Я не хочу сок! Раз уж вина нельзя, тогда я буду картошку фри! Двойную порцию. И наггетсы. И бургер с двойным беконом и сырным соусом! Джордж возмущенно ахнул, откладывая меню. Его спина выпрямилась. - Кими Андреа Антонелли! - голос Джорджа зазвенел от британской строгости. - Такое количество жирной пищи в вечернее время, это катастрофа для пищеварения. У тебя желудок остановится, ты не сможешь спать ночью, а у нас завтра перелет. Никакого фри. - Но я хочу! - заныл Кими, умоляюще глядя на Макса. Но «отец» был солидарен с «матерью». Макс переглянулся с Джорджем, и между ними, казалось, проскочило какое-то невидимое взаимопонимание. - Джордж прав, - кивнул Макс. - Мы закажем тебе запеченного лосося с овощами на гриле. Это вкусно и полезно. Макс и Джордж, не сговариваясь, взяли инициативу в свои руки и вместе продиктовали заказ официанту, полностью проигнорировав протесты молодого гонщика. А Кими... Кими внутри просто взрывался от ликования. Он опустил голову, чтобы скрыть счастливую улыбку, которая грозила порвать его щеки. «Это происходит на самом деле!» кричало его подсознание. Сцена разыгралась в точности как в его любимом фанфике: два заботливых родителя объединились, чтобы решить, чем кормить своего неразумного ребенка. Это было так уютно, по домашнему. Когда официант принес первую подачу блюд, Кими не выдержал. - Извините, - он поймал за рукав проходящего мимо сомелье и всучил ему свой телефон. - Можете нас сфотографировать? Сомелье кивнул. Макс и Джордж, немного опешив от внезапной просьбы, неловко пододвинулись друг к другу. Расстояние между ними на диване сократилось. Макс положил руку на спинку дивана за спиной Джорджа, не касаясь его, но создавая иллюзию объятия. Вспышка озарила их лица. Когда телефон вернулся к Кими, за столом повисла та самая неловкость, которой Джордж боялся весь вечер. Без суеты с меню им пришлось разговаривать друг с другом. - Ты... ты быстро сообразил сегодня на рестарте, - нарушил тишину Макс, ковыряя вилкой в салате. Он не смотрел на Джорджа. - Отличное тактическое решение. - Спасибо, Макс, - чопорно ответил Джордж, промокая губы салфеткой. - У тебя тоже был невероятный темп на харде. Не думал, что ты сможешь так долго его удерживать. Разговор был сухим, формальным, пропитанным корпоративной вежливостью. Кими, жуя свой полезный лосось, заметно погрустнел. Идиллия рушилась. Они вели себя как разведенные супруги, которые встретились на школьном собрании ребенка и пытаются быть цивилизованными. Ему хотелось, чтобы они снова начали спорить из-за его еды, лишь бы между ними была искра. Но внезапно Макс, пытаясь заполнить тягучую паузу, достал телефон. - Смотрите, что мои монстры сегодня натворили, - сказал он, открывая галерею, и положил телефон на середину стола. На видео две бенгальские кошки Макса, Джимми и Сасси, пытались вдвоем открыть дверцу холодильника. Ледяной панцирь британца треснул. Лицо Джорджа мгновенно смягчилось, на губах появилась широкая, искренняя улыбка. - Боже мой, какие они умные! - Джордж подался вперед, почти касаясь плеча Макса, чтобы лучше разглядеть экран. - Невероятно. - Да, они те еще хулиганы, - усмехнулся Макс, и его голос потеплел. - Весь дом вверх дном переворачивают. - Я так давно хочу завести питомца, - с легкой грустью вздохнул Джордж, не отрывая взгляда от кошек. - То ли собаку, то ли кота. Но я не решаюсь. Наш график перелетов... Это же постоянный стресс для животного. Как ты справляешься? Как оставляешь их? И вдруг плотина прорвалась. Тема домашних животных оказалась идеальным мостиком. Макс начал увлеченно рассказывать о кошачьих отелях, о том, как за ними присматривают его родственники. Джордж слушал, задавал вопросы, его глаза блестели. Напряжение исчезло, словно его и не было. Разговор полился легко и непринужденно. Они обсуждали другие виды спорта, смеялись над недавним футбольным матчем, делились планами на летний перерыв. К концу ужина, когда принесли десерт, они договорились, что через два дня, перед вылетом на следующий этап, втроем арендуют корт и поиграют в большой теннис. Кими был на седьмом небе от счастья. Его «родители» помирились. Миссия была выполнена. - Я отойду в уборную, - сказал Кими, вскакивая из-за стола. - Скоро вернусь! Он почти вприпрыжку умчался вглубь ресторана. За столом остались только Макс и Джордж. Опустевший стул напротив словно изменил акустику пространства. Шум ресторана отдалился, оставив их в интимной полутьме. Джордж допил остатки вина, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу. Вечер оказался на удивление замечательным. Он повернул голову к Максу и замер. Ферстаппен смотрел на него. Взгляд голландца был тяжелым, темным, пронизывающим насквозь. В нем больше не было расслабленности от разговоров о кошках. Макс нервно сглотнул, провел рукой по своим волосам и, понизив голос так, что Джорджу пришлось наклониться ближе, произнес: - Я беспокоюсь за Кими, Джордж. - Из-за чего? - нахмурился британец. - Из-за лидерства в чемпионате? Да, давление огромное, но он справляется... - Нет, - перебил его Макс, качнув головой. Он помолчал секунду, словно собираясь с мыслями. - Сегодня днем, перед парадом пилотов... Он подошел ко мне, посмотрел прямо в глаза и назвал меня папой. Слова повисли в воздухе. Джордж почувствовал, как у него перехватило дыхание. Бокал в его руке дрогнул. Британская сдержанность дала сбой. Глаза Расселла расширились до предела, он уставился на Макса, чувствуя, как кровь отливает от лица. - Он... что? - прошептал Джордж. - Он назвал меня папой, - повторил Макс, выглядя при этом совершенно сбитым с толку и немного испуганным. - Я думал, он оговорился. Или шутит. Но он смотрел абсолютно серьезно. Джордж медленно поставил бокал на стол. Его пальцы слегка дрожали. - Макс... - голос Джорджа сорвался. Он сглотнул ком в горле и посмотрел в голубые глаза напротив. - После гонки... в закрытом парке. Он обнял меня. И назвал меня мамой. Теперь настала очередь Макса впадать в ступор. Они сидели в полумраке шикарного ресторана и неловко, почти в ужасе, смотрели друг на друга. Два взрослых, брутальных мужчины, одни из лучших гонщиков планеты, не могли понять, что происходит. Почему их юный протеже, соперник по трассе, внезапно решил, что они его родители? Но в этой шокирующей неловкости, внезапно возникшем между ними секрете, таилось нечто большее. Пока Джордж пытался найти логическое объяснение выходкам итальянца, мозг Макса Ферстаппена лихорадочно работал в совершенно ином направлении. Глядя на лицо Джорджа, на его растерянные глаза, на то, как свет падал на его скулы, Макс почувствовал, как рушится стена, которую он возводил десятилетиями. Никто в этом мире не знал главной тайны четырехкратного чемпиона мира. Макс был влюблен в Джорджа с самого детства. С тех самых времен картинга, когда они еще были мальчишками, гоняющимися под дождем на стертых шинах. Он помнил, как его сердце замирало, когда вечно правильный британский мальчишка просто проходил мимо. Но Макс не показал этого. Ни разу, ни одним жестом. В суровом мире автоспорта, под жестким гнетом воспитания отца, любить мужчину казалось чем-то ненормальным, запретным. Он закопал это чувство так глубоко, что со временем сам поверил, что его не существует. Они выросли, так и не став друзьями. Они отдалились. А в 2024 году, когда их болиды сталкивались на трассах, а слова жалили больнее яда, они стали врагами. Для Макса тогда умерла последняя, крошечная, спрятанная на задворках души надежда. Он наговорил Джорджу столько лишнего, жестокого, что дороги назад просто не было. О дружбе не могло быть и речи, не говоря уже о чем-то большем. Но сейчас... сегодня вечером, когда они смеялись над кошками, объединились против меню Кими, когда они оказались связаны этой абсурдной тайной «родительства» давно забытое, похороненное заживо чувство внезапно воскресло. Оно ударило Макса под дых, заставив сердце биться о ребра. Пространство между ними, разделенное лишь узким ресторанным столиком, внезапно наполнилось электричеством. Макс смотрел в глаза Джорджа, и в этот момент все обиды прошлых лет, вся горечь сгорели дотла. Воздух искрил. Джордж, словно почувствовав этот магнетизм, перестал дышать. Он смотрел на Макса так, будто видел его впервые в жизни. Британцу вдруг стало невероятно жарко, и он неосознанно потянулся к воротнику рубашки. Их взгляды сплелись, тяжелые, полные невысказанных слов, страха и внезапно вспыхнувшего, обжигающего желания разобраться в том, что между ними происходит. В этот самый момент из-за угла бодрым шагом вырулил Кими. - Ну что, о чем секретничаем? - радостно спросил итальянец, плюхаясь на свой стул. Атмосфера за столом была такой густой, что ее можно было резать ножом. Макс мгновенно отшатнулся назад, вжимаясь в спинку дивана, и резко, неловко закашлялся, закрывая рот кулаком. Джордж вздрогнул, как от удара током, тоже схватился за салфетку и начал нервно, прерывисто откашливаться, пряча покрасневшее лицо. - Д-да так, - прохрипел Макс, избегая смотреть на Джорджа. - Просто... косточка от рыбы в горло попала. - Да, - пискляво подтвердил Джордж. - Ужасно костлявый лосось попался, правда? Кими посмотрел на свои пустые тарелки, где минуту назад лежал идеально отфилетированный лосось без единой кости. Он перевел взгляд с красного Джорджа на тяжело дышащего Макса. Итальянец расплылся в самой самодовольной улыбке в своей жизни. «Ох, - подумал Кими, довольно откидываясь на спинку стула, - фанфики не врут. Мои родители точно скоро снова сойдутся». Едва переступив порог своего гостиничного номера, Кими даже не стал включать основной свет. Охваченный невероятным, почти детским восторгом, он бросился на широкую кровать, сжимая в руках телефон так крепко, словно это был не гаджет, а самый ценный артефакт во вселенной. Тишину комнаты нарушало лишь его прерывистое дыхание и тихое гудение кондиционера. Кими немедленно открыл галерею. Там, среди десятков смазанных кадров с трассы и телеметрии, светилась она, та самая фотография из ресторана. Макс, небрежно откинувшийся на спинку дивана, и Джордж, сидящий с идеально прямой спиной, но с такой мягкой, нехарактерной для него улыбкой. А посередине, он сам, сияющий, как начищенная монета. Не раздумывая ни секунды, Кими установил этот снимок на заставку экрана блокировки. Теперь каждый раз, когда телефон будет оживать, на него будет смотреть его «семья». Сон не шел. Адреналин от гонки смешался с эйфорией от ужина. Итальянец открыл браузер и привычным движением пальца погрузился в бездонный океан фанатских форумов. Интернет гудел. Фотографии с сегодняшнего подиума разлетелись по всем социальным сетям со скоростью лесного пожара. Кими методично скачивал каждый кадр: вот Макс льет шампанское ему за шиворот, вот Джордж по-отечески треплет его по кудрям, вот они стоят втроем, обнявшись, и в их глазах отражаются вспышки сотен камер. Он перешел в раздел комментариев. Сердце сладко замирало, когда он читал бесконечные ветки обсуждений шипперов. «Вы видели, как Расселл смотрит на Ферстаппена, пока тот поливает Антонелли? Это взгляд матери, которая гордится своими мужчинами!» - гласил один из самых залайканных комментариев. «Они буквально занимаются копарентингом в прямом эфире, я кричу!» - вторил другой. Затем настала очередь видео-эдитов. Алгоритмы уже подхватили тренд, и лента Кими пестрела короткими роликами под замедленную, меланхоличную поп-музыку. На видео взгляды Макса и Джорджа, брошенные друг на друга в закрытом парке, замедлялись, накладывались на черно-белые фильтры и казались наполненными такой невыносимой, скрытой страстью, что у Кими по коже бежали мурашки. Он смотрел их один за другим, завороженный этой альтернативной реальностью, которая сегодня вечером, в том дорогом ресторане, показалась ему реальнее самой жизни. Засыпая, юный лидер чемпионата прижимал телефон к груди. На его губах блуждала блаженная улыбка. Он с нетерпением, считая часы, ждал того дня, когда они втроем возьмут ракетки и выйдут на залитый солнцем теннисный корт. Это будет их первый настоящий семейный выходной. В то время как Кими безмятежно парил в своих светлых мечтах, в нескольких километрах от него, в роскошном люксе другого отеля, воздух был пропитан тяжелым, удушливым напряжением. Джордж не находил себе места. Он мерил шагами просторную гостиную, ступая босыми ногами по холодному паркету. В его руке был зажат стакан с виски, лед в котором давно растаял, превратив дорогой алкоголь в безвкусную теплую жидкость. Британская выдержка, которой он так гордился, трещала по швам. Из его головы, словно заевшая пластинка, не выходили слова Антонелли. «Мама». Он вспомнил, как горячо было лицо итальянца, когда он уткнулся в его комбинезон. И то, что Макс рассказал ему за ужином. «Папа». Почему? Почему Кими, талантливый, умный парень, вдруг начал проецировать на них эти странные, пугающе интимные семейные роли? Но что еще больше сводило Джорджа с ума, заставляя желудок сжиматься в болезненный комок, это реакция Ферстаппена. Почему Макс не взорвался? Почему не послал мальчишку куда подальше в своей излюбленной грубой манере? Почему он говорил об этом в полумраке ресторана с таким... трепетом? Джордж остановился у огромного панорамного окна, глядя на спящий австрийский городок. Черная пустота за окном идеально отражала то, что творилось в его душе. Никто в паддоке не знал правды. Ни Тото Вольфф, ни его бывшие девушки, ни репортеры, пытающиеся залезть к нему в постель. Секрет, который Джордж хранил так глубоко, что порой сам забывал, как дышать, когда он всплывал на поверхность. Джордж Расселл был влюблен в Макса Ферстаппена. Эта любовь началась не вчера. Она пустила свои ядовитые, сладкие корни еще в те времена, когда они были угловатыми подростками, пахнущими жженой резиной и дешевым моторным маслом на картинговых трассах. Джордж помнил взгляд голландца, каждый его дерзкий обгон. Но признаться? Это было равносильно самоубийству. Макс был абсолютным вундеркиндом, жестоким и бескомпромиссным гонщиком, воспитанным в спартанских условиях. Он пробил себе дорогу в Формулу 1, когда Джордж еще только мечтал об этом, став суперзвездой, недосягаемым идолом. Когда Джордж наконец добрался до вершины автоспорта, разрыв между ними казался непреодолимой пропастью. Макс был на Олимпе, менял ослепительных девушек моделей одну за другой, жил в ритме рок звезды, скрывая свою личную жизнь за плотной завесой агрессивного пилотажа. А Джордж... Джордж был просто хорошим британским парнем, вынужденным годами тащить болид аутсайдер. А затем случился злополучный год. Их пути наконец пересеклись на трассе в равных условиях, и это столкновение породило взрыв. Тот сезон стал для Джорджа личным адом. Ослепленные борьбой за титул, они уничтожали друг друга. Аварии, подрезанные траектории, средние пальцы на скорости триста километров в час. Шанс стать друзьями, просто товарищами, умер в огне тех аварий. Они стали врагами. Каждый раз, когда они пересекались в паддоке, воздух искрил от взаимной ненависти. Они обменивались жесточайшими колкостями, их словесные конфликты смаковала вся пресса мира. Для Джорджа эта ненависть была единственным щитом. Если бы он позволил себе хоть на секунду расслабиться, его сердце разорвалось бы от неразделенной любви. Джордж дрожащей рукой полез в потайной карман своей дорожной сумки. Там, спрятанные от всего мира, в небольшой кожаной обложке лежали несколько распечатанных фотографий. Старые, немного выцветшие снимки с юниорских чемпионатов. Вот они стоят рядом, совсем мальчишки. Джордж провел большим пальцем по лицу юного Макса. Горечь, густая и черная, как мазут, затопила его горло. Если бы только в те годы он нашел в себе смелость заговорить. Если бы они стали хотя бы друзьями... У него был бы шанс, крошечный, призрачный шанс быть с ним рядом. А теперь между ними лежат руины из оскорблений и разбитого карбона. Измученный тяжелыми мыслями, Джордж наконец заставил себя лечь в постель. Роскошные простыни казались ледяными. Он закрыл глаза, надеясь на забытье, но его подсознание, подогретое сегодняшним вечером, приготовило для него совершенно изощренную пытку. Сон обрушился на него внезапно, плотный и гиперреалистичный. В этом сне не было трассы, не рева моторов. Только густая, обволакивающая полутьма какой-то комнаты. И Макс. Он стоял прямо перед ним, одетый в простую черную футболку, от которой исходил знакомый, сводящий с ума запах дорогого парфюма и разгоряченной кожи. Во сне Макс не ухмылялся презрительно. В его глазах полыхал темный, первобытный огонь. Он медленно, словно хищник, загоняющий добычу, приблизился к Джорджу. Британец хотел отступить, но его ноги приросли к полу. Макс вторгся в его личное пространство, горячее дыхание обожгло губы Джорджа. И затем Ферстаппен поцеловал его. Это не было робким касанием. А влажный, жадный, собственнический поцелуй. Язык Макса властно раздвинул губы Джорджа, вторгаясь в его рот, исследуя его с такой обжигающей страстью, что у британца потемнело в глазах. Джордж забыл, как дышать. Все его тело мгновенно вспыхнуло, словно сухой лес от удара молнии. Кровь застучала в висках оглушительным набатом. Его ноги, всегда такие сильные, способные выдерживать колоссальные перегрузки в поворотах, задрожали, грозя подкоситься. Он судорожно вцепился пальцами в плечи Макса, отвечая на поцелуй с отчаянием умирающего от жажды. Крупная, мозолистая рука Макса скользнула вверх, крепко, но без боли перехватывая шею Джорджа, фиксируя его, подчиняя себе. Джордж тихо застонал в чужие губы. Затем рука Ферстаппена начала медленно спускаться вниз. По груди, по животу. И в тот момент, когда широкая ладонь Макса накрыла его живот, реальность сна причудливо исказилась. Джордж почувствовал тяжесть. Невероятную, тянущую вниз тяжесть. Макс мягко, с бесконечной нежностью начал поглаживать его живот большим пальцем. Отстранившись от губ Макса, тяжело и хрипло дыша, Джордж опустил взгляд. То, что он увидел, лишило его остатков разума. Его идеальный, спортивный живот исчез. Вместо него был огромный, круглый живот, натянутая кожа которого пульсировала жизнью. Он был беременным. Это было физиологически невозможно, это ломало все законы природы, но во сне это казалось абсолютной, непререкаемой истиной. Макс, не отрывая от него сияющих, полных слез счастья глаз, медленно опустился на одно колено. Он прижался щекой к тугому животу Джорджа, благоговейно поцеловал его прямо через ткань футболки и произнес голосом, в котором звучала вся любовь этого мира: - Наш сыночка Кими. Джордж распахнул глаза с таким резким вздохом, будто его только что вытащили со дна океана. Он резко сел на кровати, задыхаясь. По его лбу, спине и груди катился холодный, липкий пот. Сердце билось о ребра с такой неистовой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. В комнате было темно, лишь тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в плотных шторах. Его руки судорожно, в панике метнулись к животу. Пальцы нащупали твердые, рельефные кубики пресса. Плоский. Джордж издал сдавленный, полуистеричный смешок, откидываясь на подушки. Боже милостивый, что за больное, извращенное подсознание? Но облегчение длилось ровно секунду. Пошевелившись, он вдруг остро и мучительно осознал состояние своего тела. Сон, этот чертов реалистичный поцелуй, касания Макса, его хриплый шепот, все это вызвало мощнейшую физиологическую реакцию. Его достоинство было напряжено до предела, болезненно пульсируя под тонкой тканью боксеров. Тело предательски жаждало продолжения того, что мозг считал запретным. Чувство жгучего стыда затопило Джорджа с головой. Он застонал, закрывая лицо руками. - Нет, нет, нет, - шептал он в тишину номера. Он скинул одеяло и, пошатываясь на все еще дрожащих ногах, бросился в ванную комнату. Не включая свет, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, он шагнул в душевую кабину и с силой крутанул кран до упора на холодную воду. Ледяные струи ударили по разгоряченной коже, выбивая из легких остатки воздуха. Джордж стиснул зубы. Холод должен был отрезвить его, убить это мерзкое, неуместное возбуждение. Но мозг, отравленный сном, продолжал подкидывать картинки: губы Макса, влажность его языка, тяжесть его руки на шее. Поняв, что холодная вода не помогает, а боль в паху становится невыносимой, Джордж, ненавидя себя каждой клеткой своего существа, опустил руку вниз. Его движения были быстрыми, жесткими, почти агрессивными. В них не было ни грамма удовольствия, ни капли нежности, которую он испытывал во сне. Это было механическое действие, необходимость очистить свой организм от этого яда. Стоя под ледяным водопадом, упираясь лбом в холодный кафель стены, Джордж стискивал челюсти так, что скрипели зубы, пытаясь заглушить всхлипы, рвущиеся из груди. Он закрыл глаза, но сквозь сомкнутые веки все равно видел лицо Макса, шепчущего: «Наш сыночка...» Спустя несколько мучительных минут Джордж судорожно излился, глуша сдавленный, жалкий стон в шуме падающей воды. Тело обмякло, напряжение ушло, но на его место тут же хлынула черная, всепоглощающая волна отвращения. Он сполз по стене вниз, садясь на мокрый поддон душевой кабины, и обхватил колени руками. Ледяная вода продолжала хлестать его по плечам. Он чувствовал себя грязным, жалким, сломленным. Гордый британский лед, непобедимый пилот «Мерседес», сидел на полу и содрогался от беззвучных рыданий, испытывая абсолютное омерзение к самому себе и своим слабостям. Точно в это же время, в другом конце долины, где горы смыкались черными тенями над гоночным комплексом, Макс тоже не спал. Он сидел на краю своей широкой кровати, опустив голову на руки, пальцы глубоко зарылись в светлые волосы. Вокруг него царила такая же гнетущая тишина. В отличие от Джорджа, Максу не нужно было прятаться от самого себя. Он знал свои демоны в лицо. И сейчас эти демоны пожирали его заживо. Сожаление. Оно было густым, тяжелым, как свинец, и давило на плечи, сгибая спину. Сегодня вечером, глядя на то, как Джордж улыбается, смотря на видео с его кошками, Макс понял, насколько катастрофическую ошибку он совершил два года назад. Ему всегда хотелось быть рядом с британцем. С тех самых картинговых времен, когда Джордж казался ему существом из другого, более светлого и правильного мира. Но кто он такой? Макс усмехнулся в темноту, и в этой усмешке было столько горечи, что ею можно было отравить реку. Кто он? Агрессивный, вспыльчивый гонщик, воспитанный железной рукой отца, не умеющий выражать чувства иначе как через скорость и злость. Монстр, который уничтожает все на своем пути ради победы. Разве он достоин такого человека, как Джордж? Человека, который даже после всех их скандалов и аварий сохранил в себе эту аристократичную стать и скрытую мягкость. Макс тоже видел этот сон. Их подсознания словно соединились в этой австрийской ночи невидимой нитью. Макс видел, как он шагнул к Джорджу в полутьме комнаты. Он помнил вкус его губ, на вкус они были как дорогой виски и что-то невыносимо сладкое. Он помнил, как дрожал британец в его руках, как податливо открылся его поцелую. Он помнил это сюрреалистичное, но такое правильное чувство, когда его рука легла на округлившийся живот Джорджа, внутри которого билась жизнь их ребенка. Их Кими.В том сне Макс испытал такое всеобъемлющее, абсолютное счастье, какого не приносил ни один чемпионский титул, ни один кубок в его жизни. Он стоял на коленях перед человеком, которого любил всю жизнь, и у них была семья. Но разница была в том, как они проснулись. Когда видение рассеялось, и Макс распахнул глаза в пустой, холодной комнате, он не испытал ужаса или отвращения. Он проснулся с задушенным криком на губах. Его рука инстинктивно метнулась на другую половину кровати, отчаянно ища теплое тело Джорджа, но нашла лишь скомканную, холодную простыню. Осознание того, что это был всего лишь плод его воспаленного воображения, ударило его наотмашь, больнее, чем любой удар об отбойник. Макс медленно лег обратно, глядя в черный потолок. По его щеке, нарушая все правила жесткого голландского воспитания, скатилась одинокая, обжигающая слеза. В груди зияла черная дыра. Он не чувствовал стыда, а только бездонное, разрывающее душу сожаление. Он закрыл глаза, отчаянно, как маленький ребенок, пытаясь уснуть снова. Пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки сновидения. Ему до одури, до физической боли хотелось вернуться туда. Хотелось остаться в том сне навечно, в той невозможной, идеальной вселенной, где не было вражды, не было камер и прессы, а был только он, Джордж и их маленькая, безумная, но такая счастливая семья.