Я заберу тебя в ад, моя любовь.

По улице, окутанной ночным сумраком, пронёсся звон колокола. Он ворвался в тишину книжного магазина резко, настойчиво, словно напоминал миру, что время не стоит на месте. Молодой человек за прилавком вздрогнул, отрываясь от чтения, и поднял глаза на старые настенные часы, что висели над дверью. «Три часа ночи…» — рассеянно подумал он, пытаясь осознать цифры, — «Уже так позд…» Вдруг его осенило, и он едва не грохнулся со стула. «Чёрт! Три ночи, а я не закрыл магазин!» Дэвид вскочил из-за стола, с досадой провёл рукой по тёмно-каштановым, растрепанным волосам. Книгу, которую читал, он бережно закрыл и уложил в ящик стола – подальше от случайных пятен и неряшливых рук. Затем принялся лихорадочно рыться в завалах, что за год осели на его рабочем месте. Чего тут только не было: фантики от конфет, намертво прилипшие к засохшим чернильным разводам; сломанные карандаши и те, что ещё могли служить верой и правдой; его очки, которые он куда-то посеял, а теперь они покоились под кипой бумаг, на которой, в свою очередь, громоздились замки из грязных чашек. В некоторых из них до сих пор плескался чай, теперь покрытый тонкой матовой плёнкой, а в одной, кажется, даже поселилась благородная плесень, которую Дэвид почему-то всё никак не решался убрать. — Да где же… — прошептал он сквозь зубы, с отчаянием сбрасывая на пол очередную стопку ненужных бумаг. Он бы так и копался в этом хаосе, наверное, до самого утра, если бы не колокольчик над дверью. Его мелодичный звон прорезал воздух в магазине, заставив Дэвида вздрогнуть и резко выпрямиться. Шебуршание прекратилось. Он поднял голову и в дверном проёме, подсвеченном тусклым светом уличных фонарей, увидел тёмный силуэт. Фигура уверенно двигалась к прилавку, и Дэвид почувствовал, как внутри него закипает лёгкое раздражение – ему совсем не улыбалось объяснять позднему гостю, что магазин уже закрыт. — Извините, но мы уже… — начал было он усталым голосом, но внезапно осекся. Незнакомец подошёл ближе, и свет лампы упал на его лицо. Дэвид моргнул. Перед ним стоял молодой человек – на вид не старше семнадцати, невысокий, с тёмными волосами, в которых при определённом освещении проступали седые волоски. Светлые глаза смотрели на Дэвида с любопытством и лёгкой, едва уловимой насмешкой. В них читалось что-то, что не вязалось с его почти юным лицом. Во рту у Дэвида пересохло. — Кхм… — прочистил горло Дэвид, стараясь взять себя в руки. — Я могу вам чем-то помочь? — Да, мистер… — незнакомец слегка наклонил голову, всматриваясь в бейджик на изрядно помятой рубашке Дэвида. Он медленно поднял взгляд и встретился глазами с Дэвидом – светлые встретились с карими, и в воздухе между ними словно пробежала искра, заставившая Дэвида на мгновение забыть, как дышать. — Мистер Маккензи, — произнёс незнакомец. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и отчего-то показался Дэвиду странно знакомым. Дэвид моргнул, прогоняя наваждение. Что-то внутри него шевельнулось – непонятное, смутное, похожее на волнение, которое он не мог объяснить. Незнакомец улыбнулся чуть шире, и в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Я ищу «Скорбь Сатаны» Марии Корелли. Мне сказали, что у вас есть последний экземпляр. Дэвид нахмурился, пытаясь вспомнить. Он повернулся к небольшому стеллажу в углу – тому, где теснились книги с женской прозой. Викторианские романы, сентиментальные истории, забытые имена. Он провёл пальцами по корешкам, пока не наткнулся на нужный. Тонкая, книга с чуть выцветшей обложкой. Последний экземпляр, который он так и не выставил на витрину – зачем-то держал, словно ждал, что однажды она кому-нибудь понадобится. Он взял её, ощутив под пальцами шершавую бумагу старого переплёта, и обернулся к незнакомцу. Тот стоял, чуть склонив голову набок, и наблюдал за ним с тем же странным, почти изучающим интересом. Дэвид почувствовал, как его дыхание сбивается. От этого невысокого парня исходило что-то неуловимое – как аромат старого пергамента, как забытая мелодия, что звучит где-то на грани слышимости. — Вот, — сказал Дэвид, протягивая книгу через прилавок. Их пальцы почти соприкоснулись, и Дэвид отдёрнул руку, словно обжёгся. — С вас двенадцать шиллингов. Парень покопался в карманах пальто и выложил на прилавок несколько монет и купюру. Незнакомец принял книгу, осторожно провёл пальцами по обложке, и на его лице появилось выражение почти благоговейного удовлетворения. — Спасибо, мистер Маккензи, — тихо сказал он. — Вы даже не представляете, сколько я её искал. Он поднял на Дэвида свои светлые глаза, и тот снова почувствовал ту самую странную дрожь внутри – лёгкую, тревожную, будто предчувствие чего-то, что вот-вот перевернёт его уютную, размеренную жизнь. Вдруг с улицы раздался звон колоколов. Часы над дверью пробили половину четвёртого, а следом за ними отозвались городские колокола – далёкие, тягучие, почти погребальные. Незнакомец поморщился, его пальцы на мгновение сжались на книге, а на лбу между бровей пролегла тонкая морщина. Он бросил быстрый взгляд в сторону двери, словно звук доносился откуда-то из самой преисподней. — Простите, — сказал он, и в его голосе впервые мелькнула тень настоящей боли. — В Лондоне слишком много церквей. Он усмехнулся – криво, почти болезненно, и шагнул к выходу. У самой двери он обернулся и снова встретился глазами с Дэвидом. — Я зайду ещё, мистер Маккензи, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Хорошей ночи. Колокольчик над дверью мелодично звякнул, и незнакомец исчез в ночном сумраке. Дэвид стоял за прилавком, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как внутри него всё ещё дрожит та странная, тревожная искра. А колокола всё звонили каждые полчаса, напоминая городу, что ночь ещё не кончилась.