Справедливость по-беловски

Справедли́вость, общая нравственная санкция совместной жизни людей, рассмотренной преимущественно под углом зрения сталкивающихся желаний, интересов, обязанностей. Справедливость касается человеческих взаимоотношений во всех их общественно значимых разновидностях (от межличностной сферы до международных отношений). Специфический предмет справедливости – благо и зло совместного существования в рамках единого социального пространства.       

      Осень 1993 года в Москве пахла гарью и тревогой. Танки Кантемировской дивизии всё ещё стояли на улицах, чёрные стволы пушек смотрели на обгоревший Белый дом, откуда ветер доносил запах гари и сырого пепла.       В городе всё смешалось. По Новому Арбату, где совсем недавно гремели выстрелы и разрывались снаряды, уже бегали мальчишки с шоколадками «Марс» — их отцы в кожаных куртках и джинсах спокойно покупали импортные сладости в ещё дымящихся павильонах. Рядом с обгоревшими остовами машин соседствовали сверкающие новизной иномарки, а в очереди за хлебом по талонам стояли те же люди, что час назад смотрели, как солдаты увозят тела погибших.       «Мешок денег получите, только спасите Ельцина от врагов!» — кричал какой-то человек в «Волге» танкистам, и те с дрожащими руками давали залп по окнам Верховного Совета. Далее получали двести рублей премиальных и водку, чтобы забыться.       По подвальным кабакам, где пахло дешёвым пивом и свежим ремонтом — отмытым от крови линолеумом — уже делили город те, кто умел быть быстрым и беспощадным. Милиция, ОМОН, бандиты, ФСБ — все они были разными ветвями одного дерева, которое росло из треснувшего асфальта старой страны. Где заканчивалась власть закона, начиналась власть силы. В этом мире, где за буханку ржаного хлеба просили уже пятьсот рублей, а прежняя справедливость разбилась о танковые снаряды, для одного человека наступало время сыграть новую роль.       Бригада Белова зашевелилась под угрозами со стороны властей. Осень 1993 года выдалась для них особенно жаркой. Саша только вернулся из США, а по дорогам Москвы уже двигалась бронетехника. В этом хаосе, когда старый мир рушился, а новый только рождался в дыму и выстрелах, Белов и его команда оказались в самом эпицентре.       Их арестовали вместе с Фариком — омоновцы повязали всех прямо у офиса, когда те пытались решить вопросы с наркотрафиком из Таджикистана. В Бутырке, в переполненной камере, где среди задержанных за октябрьские события оказался и их старый враг Каверин, Саша впервые по-настоящему осознал: игра становится слишком опасной. Его бизнес — рэкет, крышевание, контроль над потоками алюминия и наркотиков — привлекал внимание спецслужб. Над их головами уже почти зачитали приговор. Положение становилось шатким и опасным.       Выход из тюрьмы — и тут же на паперти снова Введенский. Этот человек из ФСБ, который уже однажды вытащил его, теперь смотрел на Белова с особым интересом. В городе, где заказные убийства стали буднями, а похищения людей — обычным делом, чтобы выжить, нужна была легальная крыша.       — Ну и что у вас за предложение на миллион, которое не могло подождать до завтра?       Белов злился, но скрывал это под привычной маской спокойствия. Даже если вокруг начнётся Армагеддон — Саша придумает план и выйдет из игры победителем, с царапинками, шрамами, но живой. После «Бутырки» его единственным желанием было уйти в спячку на недельку, уехать на море, потусить с красотками. Однако судя по настрою Введенского, тёплое солнце Италии Белову только снилось.       — Значит так, Александр Николаевич, — имя и отчество произнесено с лёгкой иронией. — Я думаю, вы сами осознаёте, в какой заднице вы сейчас находитесь. Мы наблюдаем за вашим конфликтом с Кавериным…       — И на чьей вы стороне? — в лоб спросил Белов и потянулся за сигаретой. Искреннего ответа он не ждал.       — В наше время ничьих сторон уже нет. Это дохлая лирика, которая забирает время. Я приехал не за тем, чтобы разбираться, кто прав, кто виноват. — Многолетняя служба сказывалась, и интонация Введенского была точной, ровной, без восклицаний и эмоций. — Александр Николаевич, у меня есть к вам предложение. Оно касается легализации вашего положения, алиби и кое-чего ещё. Слушайте меня внимательно, не надо перебивать.       Введенский выдержал паузу, давая Белову переварить сказанное.       — В МЮИ освободилось место преподавателя. Мне позвонили, так как я там учился. Уголовное право. Как раз то, в чём вы разбираетесь лучше всего. — Введенский подмигнул, но Белову было совсем не до смеха. — Вам нужно будет прочитать одну лекцию. Пробную. Если студенты и завкафедрой скажут «да» — вас возьмут на постоянку, на теорию государства и права и факультатив по «уголовке». Если нет — вы просто потеряете один день.       Саша перебил его смехом. Сначала сдержанным и тихим, но когда Белов представил себя у доски, стал смеяться во весь голос, стукнув ладонью о деревянную гладь стола.       — Вы понимаете, что я не смогу стать преподом? Я ж не Макаренко, не…       — Станете Макаренко, если не захотите сесть лет на двенадцать. — Введенский нахмурился, предчувствуя отказ. — Вы обретёте настоящую неприкосновенность и алиби на каждый день. Преподавателей почти не трогают. Это лучше, чем любой офис.       Саша перестал смеяться. Он прищурился, глядя на Введенского в упор.       — Мне кажется, у вас, Игорь Леонидович, есть другая мотивация. Вы старательно скрываете её под заботой о страждущем Саше Белом. Но я не верю в альтруизм.       — Хотите честности? — Введенский посмотрел на него холодно, с лёгким интересом. — Хорошо. Редкое благо в наше время. Разложу карты.       Он затянулся, выпустил дым и медленно продолжил:       — Вы для меня — актив, Саша, — слово «актив» Игорь Леонидович подчеркнул интонационно. — Не «человек», не «друг», не «подопечный». Каверин тоже был активом, пока не стал неуправляемым из-за одержимости местью. Я уже понял, что вы обладаете лидерскими качествами. Но вы слишком самостоятельный и быстро развиваетесь. Не к добру.       Белов кивал, покачивая ногой под столом.       — Я хочу, чтобы у меня был рычаг, — спокойно ответил Введенский. — Универ — это поводок. Я буду знать, где вы. Офис-то можете покидать, а универ уже не так просто. Научите чему-нибудь студентов — они запомнят. Через десять лет они станут судьями и прокурорами, будут вашими пешками, а потом моими. Цепочка ясна?       Он потушил сигарету в пепельнице, посмотрел на Белова.       — Вы — человек с улицы, знаете, как там. Этим козлам в очках нужен живой пример, чтобы студенты хоть как-то слушали, а не страдали хернёй. Нам потом от них страдать или наоборот.       — Я теперь — живой наглядный материал? — Белов усмехнулся, но в глазах — холод и недоверие. — Подопытный кролик?       — Выход, — жёстко ответил Введенский. — Для меня — выход легализовать вас и держать под контролем. Для универа — закрыть вакансию и не ломать голову. Для студентов — увидеть, что такое реальное право, а не учебники.       Белов кивнул, чувствуя, что недостающий пазл в голове сложился в итоговую картинку. Больше всего ФСБ-шника беспокоила возможность хотя бы одного авторитета держать на мушке. Если что — дёрнуть поводок, чтобы животное метнулось и выполнило команду.       Но Белов не так-то просто поддавался дрессировке.       — А для меня?       — А для вас, Саша, — Введенский посмотрел ему прямо в глаза, — это шанс стать кем-то, кого не достанут. Преподаватель — почти неприкасаемый. Если сделаете это правильно — они запомнят вас. Прикроют задницу, в случае чего.       Введенский взял папку, посмотрел на неё, потом на Сашу.       — Так что, Александр Николаевич, вопрос не в том, зачем я это делаю. Он скорее в том, сможете ли вы сыграть роль. Если провалитесь — потеряете время.       — Вы говорите о контроле. А если я не хочу быть контролируемым?       — Тогда дорога обратно в Бутырку, — безэмоционально ответил Введенский. — Но не доедете, скорее всего. Каверин не дремлет, его люди уже направили на вас пистолеты. Да и органы тоже наручники почти надели. Я же просто перестану вас прикрывать. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.       Саша замолчал. Он перебирал пальцами наручные часы, идя по привычной стратегии — обдумывание плюсов и минусов. Минусов не было — даже если Белов не сможет войти в роль препода, его уволят и скажут, чтобы он носа больше не совал в науку. Но в то же время он будет крайне подозрительным персонажем в институте. Преподавателями становятся те, у кого за плечами много лет исследований, а у Белова даже высшего не было. Только аттестат со школы в трояках (а могли быть двойки, если бы не мамины просьбы и уговоры), да и всё. При любом разговоре с «коллегой» быстро спалят, что никакой Белов не препод, а самозванец. С другой стороны, он переживёт эту минутку позора. Саша умел быть гибким, менять окраску в зависимости от ситуации — вот он криминальный авторитет, вот он хороший друг, вот добрый, любящий сын. Теперь будет плюс одна социальная роль.       Плюсы действительно были. Можно задействовать студентов в своих делах за сессионные блага и найти толкового адвоката. Потому что предыдущий защитник Белова сейчас лежал в больнице с лаконичной характеристикой «овощ».       — У меня нет высшего образования, — покачал головой Белов. Тогда подполковник достал из портфеля диплом. Саша взял его в руки, приподняв бровь. Диплом был с синей корочкой — об окончании университета, специальность юрист. Была ещё вторая — о прохождении педагогических курсов. И ещё одно рекомендательное письмо — от некого Титова Е. Ю., который имел учёную степень кандидата юридических наук.       — Этот Титов существует? — спросил Белов, отложив письмо в стопку с его новой жизнью.       — Нет. Это мистификация. Никто в отделе кадров не будет париться. Главное, чтобы была какая-то бумажка, что вы молодец-премолодец, и за вас кто-нибудь ручается. Я уже объяснил: преподаватели массово сбегают, а программу надо реализовывать. Им плевать с высокой колокольни на ваши корочки, хоть там будет написано «сварщик из ПТУ».       — А вы боитесь взять на себя ответственность за меня? Почему отдаёте её некому Титову? — Белов откинулся на спинку стула, улыбаясь. Введенский закатил глаза, и Саша прекратил шутить.       — Если вы согласны, то завтра до семнадцати часов вам необходимо подъехать в университет, адрес на листочке. Скажете, что вы на вакансию преподавателя. Запоминайте вашу биографию: вы окончили университет, научные интересы — уголовное и гражданское право. Написали несколько научных статей, но архивы сгорели, предоставить их вы не можете. Особо не рассказывайте о себе многое — просто суньте корочки. Запутаетесь во лжи — настанет конец. Всё понятно? Не слышу.       — Понял, принял, Игорь Леонидович. — Белов кинул эту фразу так небрежно, что Введенский понял: Саша его не боится. Это раздражало, злило, но выбора другого не предвиделось в нынешних обстоятельствах. — Я прочитаю одну лекцию. Одну. Если что-то пойдёт не так — я выхожу из игры.       — Договорились. — Введенский улыбнулся уголками губ. — Я знал, что ты согласишься. Ты умный, Саша. Ты всегда выбираешь выживание.

***

      В отделе кадров была суета. Тётеньки в блузках и юбках-карандашах печатали что-то на огромных компьютерах, звонили по телефону каждые тридцать секунд, девочка-практикантка бегала с папками, подталкиваемая криками начальства. На Белова никто не обратил внимания, пока он не зашёл в кабинет широкими шагами и не сказал громко:       — Я пришёл устраиваться на работу.       Тишина накрыла комнату мгновенно. Телефонная трубка замерла в руке у женщины в очках, практикантка чуть не уронила папку. Главная, сидевшая за дальним столом, подняла глаза поверх очков в тонкой оправе. Она посмотрела на него так, будто он был гвоздём, который только что забили в старый паркет, — неожиданно, грубо, но что-то в этом было.       — Вы, молодой человек, к кому? — голос её звучал как скрип несмазанной двери.       — К вам. — Белов положил на стол папку с документами, которые Введенский передал ему вечером. — Александр Белов, на вакантное место преподавателя.       Алла Сергеевна, как он позже узнал её имя, взяла папку, открыла, пробежалась глазами по бумагам. Лицо оставалось невозмутимым, но Саша видел, как она задержалась на дипломе дольше, чем на других документах.       — Белов, — повторила она по слогам. — Александр Николаевич. Диплом, курсы педагогики… Рекомендательное письмо… — она подняла глаза на него. — Не припомню такого Титова. А я в этом университете двадцать лет.       — Так он не из вашего. — Саша пожал плечами с лёгкой небрежностью, словно это было очевидно. — Он на пенсии, преподавал в Питере до девяносто первого. Сейчас живёт в деревне, пишет мемуары. Ему уже лет… — Саша задумался, будто вспоминая, — восемьдесят, наверное. Или шестьдесят. Я плохо разбираюсь в чужих годах.       Алла Сергеевна хмыкнула, но, кажется, поверила. Она перелистнула страницу, поправляя очки. Глаза-рентгены сканировали строчки в дипломе. Белов разглядывал помещение, от нечего делать. Тишина длилась минут пятнадцать.       — Ваши научные работы, Александр Николаевич? В резюме указаны, но самих статей нет.       — Архив сгорел. — Белов сказал это так уверенно, что сам почти поверил. — Весной, в девяносто втором, у нас в доме был пожар. Электрика, неисправность проводки. Вы же знаете, что творится с коммуникациями в Москве?       Про себя Белов ржал над их наивностью. Бандит, который убивает людей, отжимает бизнесы, втирает что-то про науку. Смех, да и только. Саша перевёл взгляд на потолок с потрескавшейся штукатуркой, и Алла Сергеевна невольно проследила за ним. Всё вокруг кричало о ветхости и разрухе.       — Обидно, конечно, — добавил Саша почти искренне. — Три года работы — и всё прахом. Но знаете, когда есть багаж знаний, его не сожжёшь.       Алла Сергеевна на мгновение задумалась, затем взяла в руки его дело, внимательно изучила. Пролистала диплом, потом курсы, а затем вернулась к письму.       — Пройдёмте к декану. Ваше назначение — вопрос не только кадровый.       Кабинет декана юридического факультета оказался просторнее, чем отдел кадров, но такая же атмосфера старой советской бюрократии витала в воздухе: книжные шкафы до потолка, портреты классиков юриспруденции на стенах, тяжёлые шторы и стол, заваленный бумагами.       Декан, Андрей Павлович, оказался мужчиной лет пятидесяти с сединой в волосах и цепкими глазами. Он сразу заметил в Саше что-то необычное, но не подал виду. Белов это уловил. Но когда он стал говорить, Белов понял, что сейчас рискует уснуть и захрапеть.       — Ну что ж… Алла Сергеевна рассказала мне о вас. И о вашем, так сказать, «сгоревшем архиве». — Он сделал паузу, давая понять, что не купился на эту историю. — Но нас, понимаете, интересует не ваше прошлое, Александр Николаевич. Нас интересует, как вы можете заметить, что вы можете дать студентам.       «Господи, больше вводных слов, умоляю», — едва не фыркнул Белов. Он знал таких людей: с ними нужно говорить на их языке.       — Андрей Павлович, я не буду вам врать. У меня нет педагогического опыта, — начал Саша ровным голосом. — Но у меня есть опыт, которого нет у ваших штатных преподавателей. Я видел систему изнутри как человек, который сталкивался с ней лицом к лицу. Студенты это чувствуют. Они не хотят сухих лекций и цитат из учебников. Им нужны практические знания. Я могу им дать их.       Декан опёрся руками на стол и прищурился, поиграв с собственными очками и подтянув ремень, который сдерживал огромное пузо.       — И что именно вы хотите им показывать, так сказать?..       — Реальность, — просто ответил Белов. — Теория государства и права, которую вы даёте на первом курсе, — это скучное перечисление определений. Я знаю это, потому что сам когда-то засыпал на таких лекциях. Студентам нужно говорить о том, что волнует сейчас, о том, почему законы не работают. Как выжить в этом мире, который рушится у них на глазах. Они ж не глупенькие, видят, что происходит. Я могу показать, что право — это инструмент.       — Инструмент для чего? — голос декана стал жёстче.       — Для защиты себя и своих интересов. Это ведь тоже часть образования, не так ли? Учить студентов отстаивать свои права, даже когда вся система против них.       Андрей Павлович молчал несколько секунд. Его руки потирали ручку на столе. Декан то и дело приговаривал «пу-пу-пу».       — Вы говорите смело, Александр Николаевич, — наконец сказал он. — Но теория государства и права — это база. Без неё они не поймут ничего.       — Тогда дайте мне ещё спецкурс по уголовному праву, — сказал Белов без тени сомнения. — Даже если это всего несколько занятий в семестре. Я смогу на них показать студентам реальные примеры, разобрать дела, которые они не встретят в учебниках. И, кстати, это будет хорошей рекламой для вашего факультета. Настоящий практик — это всегда привлекательно.       Декан задумался. Он почесал переносицу и вздохнул.       — У нас есть вакансия только по теории государства и права. Но также мы планируем запустить для первокурсников факультатив «Практическое применение уголовного закона». Вы можете вести его как внешний преподаватель. Я думаю, это будет полезно и для вас, и для студентов. А теорию государства и права придётся также отдать вам. Уже завтра занятия, а кандидатур нет.       «Конечно, потому что людям жрать нечего».       Белов улыбнулся. Всё складывалось так, как нужно.       — Договорились. Теория государства и права — база. Факультатив — моя фишка.       Декан пододвинул к нему бумаги с некачественной печатью. Галочками помечены поля для подписи.       — Тогда заполните документы. И запомните, Александр Николаевич: студенты — это живые люди. Они будут спать на ваших лекциях, будут пускать самолётики, болтать. Нужно воспитывать их. Если вы не заинтересуете и будут жалобы, мы будем вынуждены расстаться. Вы это понимаете?       — Понимаю. — Саша взял ручку и начал заполнять бланки. — Андрей Павлович, я ведь не просто так пришёл. Я знаю, что делаю.       Декан ничего не ответил, но смотрел на него с лёгким недоверием. Однако документы были подписаны. И Белов понял, что второй шанс у него есть.       — Ну что, Саша, — сказал он сам себе, выходя из университета в мокрый московский дождь. — Теперь ты не просто авторитет, а ещё и преподаватель. Завтра у тебя будет первое занятие — теория государства и права. Посмотрим, кто из вас, студентики, сможет переспорить меня.       Он закурил и пошёл по улице, чувствуя, что его новая жизнь только начинается. Впереди было много работы…

***

      Белов пока не рассказывал друзьям о новой должности. Не хотел приколов и подколов: пускай это, конечно, по-доброму, но всё же — нужно было освоиться, определиться, чтобы потом не выглядеть лохом.       Саша ненавидел весь свет, когда встал в восемь тридцать утра. Белов всегда просыпался в одиннадцать: жизнь бандита не имела расписания, встречи назначались днём. Но теперь он будет вставать каждый день рано утром, чтобы обелить себя. Ведь одна «светлая» фамилия не способна очистить репутацию.       Саша скатился с кровати и поплёлся в ванную. Почистил зубы, отвернулся от зеркала, чтобы не видеть зомби по ту сторону, причесался. Уже больше похож на человека. Приготовил бутерброды с колбасой — вершина его кулинарии. На секунду Саша подумал, что пора бы себе жену найти: она бы готовила что-то вкуснее, чем бутерброды с яичницей. Хотелось уюта, домашнего очага. Одноразки на ночь надоели — с ними хорошо до оргазма, дальше раздражение.       Впихнув в себя бутерброды, Белов встал со стула и отправился в спальню, где на вешалке висел его костюм. Посмотрел на него — клоунский. Остановился на рубашке и брюках. Вот, уже другое дело.       «Мятая, как из задницы», — подумал Белов, но махнул рукой: разгладится. Надушился духами, надел часы, туфли и сел в машину. По дороге Саша читал учебник по уголовному праву. Многое ему было знакомо не понаслышке, так что он обрёл уверенность в себе. Всё получится. Главное — быть уверенным.       В аудитории стоял шум, который Белов услышал ещё за два этажа. Студенты знакомились, рассказывали о своих мечтах в сфере юриспруденции. Но все замолкли, когда в кабинет вошёл Белов. Дверь распахнулась, едва не слетела с петель. Студенты вскочили с мест, и Белов не понял, что происходит. Только через секунд тридцать память выдала эпизод, где Белов приветствовал учительницу в школе кивком головы.       — Здрасте. Садитесь, — кинул он, и все сели. От Белова исходила такая энергетика, что никому не хотелось швыряться записками. Его суровый взгляд, резкие движения давали понять — шутки закончились.       — Меня зовут Александр Николаевич Белов, я буду вести у вас теорию государства и права, а также факультатив «Введение в уголовное право». По теории государства у нас будет экзамен в конце этого семестра, спрос будет серьёзный, так что готовьтесь и работайте уже сейчас.       Староста записала его имя и отчество.       — Факультатив поможет вам не плыть в следующем году, а войти уже подготовленными. Все, кто сюда пришли, — молодцы. Вопросы?       Одна студентка с первой парты подняла руку. Все покрутили пальцем у виска, мол, ты бессмертная. Саша взглянул на неё и понял, что это типичная ботаничка. Очки в круглой оправе, волосы заплетены в косы, блузка застёгнута на все пуговицы. Юбка доходила до самого пола, в отличие от её одногруппниц.       — Да?       — Меня зовут Виктория, — заговорила она. Голос высокий, встревоженный. Она оглядывалась по сторонам, будто оценивая реакцию одногруппников. — Я хотела у вас уточнить: у вас есть научная степень?       Саша был готов к этому вопросу. Научные статьи не гарантируют места в науке. Он опёрся о доску, скрестив ноги и задрав голову.       — Виктория, очень приятно познакомиться. Вы знаете, в юриспруденции нет места степеням. Здесь ценится исключительно опыт и навыки. Если вас, милую Викторию, будут насиловать в подворотне, вас будет интересовать звание вашего адвоката?       Саша знал, что делает. Он помнил слова декана о воспитании и понимал, что надо вправлять мозги не только шпане и хулиганам, но и таким божьим одуванчикам. Они зубрят все пять лет, потом получают красные дипломы, а на первом деле начинают сыпаться. Ведь жизнь круче любого курса. Поэтому он твёрдо решил ломать эту Вику. Специально выбрал самую мерзкую и тяжёлую для девушки тему.       И это сработало безотказно. Вика заморгала так, как будто ей поднесли к глазам фонарь, а потом опустила голову, чтобы не столкнуться даже взглядом с преподавателем, перед которым опозорилась.       — Вижу, вопросов больше нет, — Саша сел обратно за стол и взял в руки журнал. — Староста, благодарю за список студентов.       Девушка кивнула и улыбнулась кокетливо. Она была полной противоположностью стереотипам о старостах: яркий макияж, одежда не по форме, туфли на высоком каблуке и маленькая сумочка, в которую вряд ли уместится хотя бы одна тетрадь.       — Перекличка. Проведу сейчас, чтобы не терять время.       Он взял список, поднёс его к глазам и начал перекличку. Фамилии были обычные: Ивановы, Петровы, Смирновы. Но на середине списка он споткнулся.       — Андриенко Андрей? — прочитал Саша.       С задней парты поднялся парень с короткой стрижкой, наглой улыбкой и взглядом, который говорил: «Я здесь главный, а ты так — проходимец». Про таких обычно говорят, что они родились с золотой ложкой во рту. Он медленно поднялся, опершись руками о парту.       — Во-первых, ударение на «и», а не на «а», — голос был громким, почти вызывающим, грудь выступила вперёд, как у петуха перед боем. — Во-вторых, вы бы хоть список выучили перед тем, как прийти к нам. Это же основы профессии, правда? Уважение к студентам, к личности. Или вас просто так взяли, как в детский сад?       По аудитории пробежал смешок. Несколько студентов заулыбались. Они ждали, что этот странный преподаватель в дорогом пиджаке растеряется, начнёт оправдываться или, что ещё лучше, просто уйдёт и уволится.       Саша медленно опустил список на стол. Его не выбило из колеи выступление парня. Белов часто сталкивался с такой наглостью и считал это издержкой юности. В воздухе повисло напряжение от затянувшегося молчания. Такое бывает перед бурей, перед чем-то опасным. Взгляд Белова стал тяжёлым, но ни единый жест не выдал злости. Усмешки прекратились.       — На «и», значит, — протянул Белов, чуть склонив голову набок. Голос его был ласковым, как при общении с крупным идиотом, но в нём чувствовалась сталь, которая закалялась в Бутырке и на стрелках. — Хорошая фамилия. Я запомню. На весь год.       Белов отодвинул стул и начал медленно обходить стол, не сводя глаз с парня. Каждое движение было неторопливым, но в нём читалась хищная собранность. Шаг отстукивал секунды. Андриенко, почувствовав что-то неладное, слегка напрягся, но продолжал сидеть с вызывающим видом, чтобы не терять репутацию в глазах группы. Саша подошёл к его парте, остановился напротив и чуть наклонился вперёд, опираясь руками о край стола. Девочки обратили внимание на накаченность рук и пошептались минутку.       — Андриенко, — повторил он, понизив голос почти до шёпота, но так, чтобы слышала вся аудитория. — Ты считаешь себя умным. Хочешь показать всем, какой ты смелый. Но знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты просто мальчик, который хочет, чтобы его заметили.       Белов выпрямился и, не отрывая взгляда от парня, продолжил уже громче:       — Ты говоришь про основы профессии. Хочешь знать, что такое настоящая сила? Это когда ты можешь ошибиться в фамилии, но при этом посадить человека за решётку или, наоборот, вытащить его оттуда, просто потому что умеешь думать быстрее, чем говорят твои губы. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Ты умеешь так? Я умею. Хочешь проверить? Хочешь, чтобы деньги, которые твои родители вложили, сгорели в одночасье? Или чтобы они сами попали за решётку за спекуляции?       Конечно, Белов делал рискованный ход. Он не знал ничего о родителях Андриенко. Но он предполагал, что источник их богатства не в рамках закона. Андриенко сглотнул, кадык задёргался на шее. Он попытался что-то сказать, но это было таким нелепым на фоне Белова. Саша перебил его, не повышая голоса, но и не позволяя вставить ни слова.       — Садись, — сказал он спокойно и чуть усмехнулся. — Ты уже получил свою минуту славы. Теперь дай другим послушать.       Андриенко сел, но не потому, что испугался, а потому что слова Белова проникли в него как-то слишком глубоко, и он вдруг понял, что шутки закончились. Он вытер платком капли пота со лба и выдохнул, встряхнув головой, будто отгоняя воспоминания о позоре. Группа уже с насмешкой смотрела на бывшего лидера мнений.       Саша медленно отошёл от его парты и вернулся за стол. Он взял список, поправил его и невозмутимо продолжил перекличку, будто ничего не произошло. Победа над Андриенко удовольствия не принесла из-за своей предсказуемости. Белову нравилось сражаться с сильными соперниками, а тут сопля зелёная. Пять минут — и парень трясётся.       — Петрова Екатерина?       — Здесь, — раздался робкий голос с первой парты.       — Отлично. Смирнов Дмитрий?       — Здесь.       — Замечательно. — Саша отложил список и посмотрел на аудиторию. — Теперь начинаем факультатив по уголовному праву. Наша первая тема: понятие, задачи, система и принципы уголовного права.       — Конспекты заполнять?       Саша ухмыльнулся, оторвавшись от учебника. Виктория вновь подала голос, видимо, пережив историю с научным званием. Так как Белов оставался верен идее сломать ангела, он сказал:       — Вы как убийцу защищать будете? По конспектам?       Одногруппники засмеялись во весь голос над удачной шуткой. Белов стоял, довольный собой. А Вика, несмотря на ответ между строк, открыла тетрадь и начала писать материал. Правда, потом она спрятала голову в рюкзаке, делая вид, что ищет ручку, которая лежала прямо на парте.       Кажется, Белов понял, кто может стать его правой рукой. Только её нужно подготовить и выбить чушь про справедливость и чёрно-белый мир. Потому что он, чёрт возьми, не бывает двух цветов.

***

      Звонок прозвенел, и студенты метнулись к двери, как к источнику свободы. Собираться все начали за пять минут до окончания, поэтому Белов уже не пытался вложить новое в их головы.       Когда оставалось десять минут до конца факультатива, Вика подняла руку. Группа сидела в ожидании новой схватки.       — Да, Виктория?       Вика даже не исправила, что он назвал её по имени, а не по фамилии, чтобы лишний раз не наткнуться на унижение. Когда ей предоставили слово, она опустила руку и глубоко вдохнула, как перед прыжком с парашютом:       — Александр Николаевич, скажите, пожалуйста, у нас будет домашнее задание?       Тут одногруппники озверели, потому что ни намёка не было. Никто не хотел тратить время на конспекты и зубрёжку. Поднялся гул, сродни пчелиному, осуждающий и злой. Белов понял: этой девочке конец. Поэтому он уже не так грубо ответил:       — Виктория, факультативы — это необязательное мероприятие. Соответственно, домашних заданий не будет. Можете быть спокойны. Уделите время подготовке к моей дисциплине. Хорошо?       — Левицкая, тебе пиздец, — прошипел Андриенко, проведя пальцем по шее. Белов увидел золотую цепочку.       После звонка Вика на трясущихся ногах пошла из кабинета. Она не смотрела по сторонам, не обменивалась шутками с одногруппниками — просто шла, вжав голову в плечи. Последний раз она обернулась у двери и посмотрела на Белова — на секунду, но так, что он почувствовал этот взгляд даже через пол-аудитории. В нём было столько боли, что Саше на мгновение стало совестно.       Она выскользнула в коридор, аккуратно прикрыв дверь, будто боялась, что лишний звук привлечёт к ней внимание.       Саша закурил у открытого окна, глядя, как она идёт по двору. Хрупкая, в этом смешном длинном платье, с рюкзаком, который висел на одном плече. Она шла быстро, почти бегом, не оглядываясь, пока не скрылась за углом. Он выдохнул дым и усмехнулся:       — Ничё, воспитаем девчонку. Заматереет.       Вика вышла из аудитории последней. Она шла по коридору, сжимая рюкзак так, что побелели костяшки. В голове крутились его слова: «Если вас будут насиловать в подворотне, вас будет интересовать звание адвоката?»       Левицкая хотела плакать, в горле сжался комочек, а глаза защипало. Губы дрожали. Но истерика не наступала. Потому что где-то внутри — в самом глухом углу её идеалистичного сердца — она понимала, что он прав. Но всё же не хотелось принимать правду, которую пытался показать Александр Николаевич своими выходками. Вика остановилась у выхода, посмотрела на мокрую московскую улицу и прошептала:       — Я докажу, что мир не такой.       Саша, стоя у окна на втором этаже, видел, как она вышла под дождь. Он усмехнулся, затянулся сигаретой и сказал в пустоту:       — Докажи, Вика. Мне будет интересно посмотреть, как у тебя это получится.