Справедливость по-беловски

      Саша планировал поехать домой и подготовиться к следующей лекции. Однако у жизни были свои планы на Белова. Телефон, который Саша сжимал в руке рефлекторно, зазвонил.       — Слушаю.       — Сань, это Космос. Надо встретиться, обсудить пару вопросов по поводу Каверина. Есть маза, что он опять что-то готовит нехорошее.       — Кос, пошёл этот Каверин нахер, у меня теперь покрышка федеральная. Я с Введенским в связке, временно, правда. Выпутаюсь через месяцок, когда вся шумиха уляжется. Приеду к тебе и расскажу. Можешь ещё пацанов захватить, чтобы я двести раз одно и то же не повторял, как попугай.       Космос согласился на встречу и стал готовить стол к приезду Саши. Готовить стол в понимании Холмогорова — затариться бутылками пива, фруктами и другими закусками, околоэтикетно расставить это всё на скатерти и сесть. На этом всё.       Саша приехал через полчаса, и после ритуала приветствия: объятия, крики, рукопожатия — он зашёл в гостиную. Витя, как обитатель голодного острова, уже накинулся на еду, Фил чистил апельсины.       — Саня, объясни, что с Введенским? И почему ты в связке? Чё ты ему должен? — Космос не стал выжидать и бросился в атаку. Чтобы Белов — сам Белов! — стал сотрудничать с ФСБ — нонсенс. И суть даже не в контрасте бандита и правоохранительных органов. Белов стремился к независимости и любил работать только со своей бригадой.       — Фишка кладётся следующим образом. Только дослушайте меня и не ржите! — пригрозил Санька. Парни кивнули, дав обещание не смеяться раньше времени.       — Короче, Введенский учился в МЮА. Не знаю, корочка настоящая или нет, но ему позвонили, сказали, нужен препод по теории права и на факультатив по уголовке. Так как я не Саша Белый теперь, а Саша Чёрный, Введенский предложил мне стать преподом. Чтобы я обелился, получил алиби, связи и воспитал студентов под себя. Их можно тоже использовать как разменные монеты. Вчера у меня уже было занятие.       Витя с Космосом секунду переглянулись и нарушили обещание в момент. Они смеялись до слёз, лица покраснели. Попытка сформулировать вопрос была бесполезной — смех перебивал их моментально.       — Какой из тебя препод, Сань? И ты чё, будешь у доски прыгать?       — Это единственный вариант, если я не хочу уехать в Бутырку. Введенский обещает помочь мне, прикрывать. А он получает бабки от универа, актив в виде меня и контроль. Поэтому я теперь Александр Николаевич Белов, преподаватель кафедры правоохранительной деятельности, — Саша встал в позу памятника Ленина и взмахнул руками, демонстрируя себя.       — Ну а студенты какие щас вообще? Тихие, громкие, чё они из себя представляют? — Космос подбросил виноградинку и поймал ртом. Белый задумался над тем, как описать портрет студента образца 1993 года.       — Разные ребята. В основном, дерзкие и грубые. Хотят реальных знаний, а не учебники. Я работаю по принципу кнута и пряника, но больше кнута. Ибо распоясались совсем. Один начал задвигать про то, что я детский сад, вторая… — Саша не заметил, как образ Вики снова всплыл в голове, заставив прервать бойкую речь. Он вспомнил её большие, горящие жаждой знаний глаза. Белов посмотрел в них и увидел небо. И в этом небе появились тучи, потому что Белов стал унижать девочку. Потом пошёл дождь из слёз, которые девочка спрятала под маской «в рюкзаке надо найти ручку».       Почему Саша вспомнил эту девочку? Мало ли, что она одета, как монахиня? Да, это редкость для тех времён, но Белову такие не нравились. Он не смог бы даже подрочить на такую.       В отличие от друзей, Белова не интересовала внешняя оболочка. Космосу нравились задницы, Вите — сиськи. Саша всего этого наелся: после армии он пошёл в разнос, восполняя два года воздержания. Ему было важно то, что в бабе внутри. Чтобы был характер, настоящий, не притворный. Ему нравилась породистость, статусность, когда баба знала, чего она стоит. Когда девушка падала ему в ноги, брала в рот так, как будто касается Аполлона, Белову это льстило на секунд тридцать. Потом скукота. Белову нравилось охотиться, быть страстным и видеть эту страсть в девушке.       В Вике была страсть только к знаниям.       Тогда почему Саша заморочился на идее поломки её невинности? Только ли, чтобы иметь «ручного юриста»?       — Сань, ты чё завис? — Космос пощёлкал пальцами перед глазами. — Ты стал говорить про одну бабу. Стоп… — Холмогорова осенила догадка. — Ты влюбился в студентку?       — Закрой рот, — неожиданно грубо сказал Белов. Влюбился в Вику. Звучит даже неправильно. Любовь для Саши стала роскошью, ведь она воспринималась за слабость. По сути, ассоциация правильная: человек думает только об объекте обожания, тело начинает тянуть к нему, температура поднимается, щёки краснеют. В криминале нужна холодная голова и методичность решений. А ещё по слабости могут ударить враги. Каверин бы обрадовался непременно новости о любви Саши и выстрелил бы в его девушку раз двести. Да, Белов способен обеспечить проекцию. Но он не Господь Бог. Поэтому Саша не мог позволить себе любить. Тем более, какую-то там Вику, которая заплакала после упоминания изнасилования.       Теперь он непременно должен сломать её, чтобы не влюбиться. И чтобы она не смогла испытать ничего к нему. Пусть ненавидит его, пусть проклинает – главное, чтобы не полюбила бандита.       — Да ладно тебе, Сань, влюбился и влюбился. Просто в университетах за такое увольняют. Уточни этот вопрос в уставе. Что за баба хоть?       — Я не влюбился, повторяю последний раз, — Белов сжал бутылку пива. — Я просто хочу сломать одну девчонку. Её зовут Вика. Ходит в юбке до пола, блузочка, как у монашки. Она верит в идею, что справедливость всегда торжествует, а закон это орудие справедливости. Она, блядь, верит в это даже сейчас, когда таких, как она, трахают толпой в подъездах.       — Сломать это чё значит? Довести до петли? — Витя затянулся сигаретой, и её огонёк тлел в сумеречной тьме.       — Чтобы она поняла, что мир не чёрный и белый. Что принцы побеждают только в сказках для дошкольников, а монстры порой сильнее. Чтобы она въехала, бабки решают всё, а не правда и честь. Чтобы когда она устроилась на работу, не охуела с того, что мажор выиграл дело, а потерпевший сел. Вот этого я хочу.       — Э, братец, ты замахнулся. Не получится, — покачал головой Витя. — Таким, как она, мозги промывают с самого рождения. Сколько ей? Допустим, лет восемнадцать. Вот восемнадцать лет её учат, что справедливость торжествует всегда, а милиция это дядя Стёпа. И тут ты такой заявляешь: хуй тебе, ты ошибаешься. Ты думаешь, она поверит? Тем более, преподу, который её унижает?       — И потом, она же может нажаловаться ректору, — добавил Космос. — Скажет, что Белов мне говорил про изнасилование, унижал и стебал всю пару.       — Они не могли препода за лето найти, Холмогоров. Они приняли меня с рекомендацией от Титова, которого выдумал Игорь Леонидович. Это первое, — Саша загнул один палец с большим перстнем. — Второе: я уже нацелен на то, чтобы она поверила в это. И она поймёт, как всё устроено. Я если хочу, я могу всё, я умею влиять на таких девочек. Она будет выть, плакать, но поймёт. И будет благодарить меня.       — Окей, — Витя кивнул. Доводы ему понравились, и больше он не сомневался в друге. — Давай поспорим на пять элитных коньяков. Ты заставляешь её поверить в то, что закон не равно справедливость, и мир серый помимо белого и чёрного. Нормас? Или ещё какое-нибудь условие?       — Можно ещё одно добавить, — Космос ухмыльнулся уголком больших губ. — Сань, хочешь её трахнуть?       — Ты только что говорил, что за любовь к студентке меня выпрут, — напомнил Белов.       — Ну ты сделаешь всё по-тихому, верно? Она сто пудово девственница. Такой шанс выпадает редко. Прикинь, как это охуенно — трахать ту, которая чиста. Ты первый, и никто больше не был в ней до тебя.       — А с чего ты взял, что она даст? Такие, как Вика, судя по описанию, хер дают. Наверное, после свадьбы, договор заключить у нотариуса и получить разрешение у патриарха всея Руси и главы государства. И то, это всё на поцелуй.       — Саня сможет её очаровать, и ничьё разрешение не понадобится, — Космос помотал головой. — Он же мачо, я тебя умоляю! Это ж классика жанра: брутал и хорошенькая отличница. Согласен, Сань?       Белов думал над этим всю перепалку друзей. Он опять вспоминал о Вике. Саша поймал себя на мысли, что он хочет остаться на месте преподавателя, чтобы видеть её. Белов попытался представить, как он её раздевает, целует, трогает. Где-то в паху закололо.       Блядство.       — Я принимаю условия, — Белов пожал руку Вите, а Космос разбил рукопожатие. — Но это не ради коньяка, а ради моего плана. И для меня главное разрушить её идеалы. Если она захочет, это будет её падение, не столько моя победа.       — Философ наш… — Фил похлопал по плечу Белова.       — Мне Фарик рассказывал, что в Таджикистане молодожёны иногда выносили простыню в крови, показывая результат брачной ночи. Мне так делать не надо?       Космос с Пчёлой подавились пивом.       — Гм… Нет, пожалуй, — сказал Космос тихо. — Верим тебе на слово, брат.

***

      Следующим утром Саша уже официально стал преподавателем. Он вёл не факультативную дисциплину, а учебную. На него смотрела вся группа, несколько десятков глаз устремлены только на него. Именно в этот момент Белов почувствовал ответственность. Когда Введенский говорил о том, что он вкладывается в будущее поколение, он пропустил всё мимо ушей. А сейчас, когда он увидел всех студентов, понял — он действительно влияет на них.       Возможно, в руках Саши находятся самые важные винтики системы, и он может перекрутить их правильно, чтобы то, о чём пели Наутилусы, исчезло.       — Добрый день. Присаживайтесь. Многие со мной уже знакомы, но для тех, кто видит меня впервые — я Александр Николаевич Белов, преподаватель по теории государства и права. В конце года у вас будет экзамен. Буду очень жёстко спрашивать и смотреть на вашу работу в течение семестра.       Андриенко опустил глаза, понимая, что на экзамене его отымеют по полной программе.       — Итак, я хочу с вами познакомиться. Но не перекличкой — мне ваши фамилии неинтересны. Я хочу понять, как вы думаете, ваше мировоззрение, чтобы я понимал, с кем имею дело. Когда мне было восемнадцать, страна была другой, поэтому нужно сравнять информацию. Поэтому небольшое задание.       Белов раздал листочки, которые он заранее взял у кафедры — каждому по одному.       — Контрольную будем писать? У нас же первая пара только, — сказала одна из студенток. Саша помотал головой:       — Забудьте вы про контрольные — мне это не надо. Я хочу, чтобы вы написали всё, что искренне думаете про справедливость и закон. Совместимы ли эти понятия, что вообще для вас справедливость. Вот чё в голову придёт — пишите. Это не на оценку, не на разбор — я просто хочу понять. Это останется между нами. У вас будет вся эта половинка пары, то есть…       — Сорок пять минут, — сказала староста услужливо. Андрей наклонился к её уху и сказал шёпотом:       — Как же ты пытаешься к нему в трусы прыгнуть.       — А тебя ебать это не должно, — фыркнула Карина и пометила отсутствующих в журнале. Пальцы с изящным, длинным маникюром сжимали розовую ручку с помпоном.       Студенты зашуршали листочками. Кто-то взял ручку и задумался, глядя в потолок, кто-то начал писать сразу, не раздумывая. Андриенко лениво нарисовал на своём листе хуй, потом зачеркнул и всё-таки написал пару предложений, криво усмехаясь. Ему было интереснее смотреть в окно и думать о том, какую тёлку снимет, где проведёт тусовку. Карина, староста, писала быстро, почти не останавливаясь, и то и дело поглядывала на Белова, ожидая его одобрения.       Вика сидела на первой парте. Она взяла ручку, обвела пальцем край листа и задумалась. Её взгляд был устремлён в одну точку — на доску, где ещё оставались следы от предыдущей лекции. Саша смотрел только на неё, как будто аудитория была пуста. И взгляд этот был строгим, с оттенком даже жестокости. Вика не могла выдержать зрительный контакт. Ей хотелось стать маленьким котёнком, который бы бегал по лужам, незаметный, неприметный. Или вовсе хлебной крошкой, которую уборщица смахнёт в совок и выкинет в урну. Вика боялась, что если посмотрит на него — он прочитает в её глазах всё, что она не решалась написать. Все её потаённые мысли, секреты, проблемы, страхи. Будто не Белов это, а Вольф Мессинг.       Белов ходил между рядами, закинув руки за спину. Потом он разжал их, усмехнувшись — Бутырка отпечаталась в жестовой памяти. Саша заглядывал в листочки, но не комментировал. Он видел, как Андриенко написал что-то односложное, как Карина исписала полстраницы красивым почерком. Он видел, как дрожит рука у Вики с первой парты и как она прожигает взглядом пол.       Вика начала писать. Сначала медленно, потом быстрее. Она просто выплёскивала на бумагу то, что кипело внутри.       «Я считаю, что закон и справедливость — это одно и то же. Закон был создан, чтобы защищать слабых и наказывать сильных, которые пытаются эти законы обойти. Если закон не работает, значит, люди, которые его создают или исполняют, — плохие. Но сам закон — он справедлив. Потому что он написан для всех одинаково. Я хочу стать прокурором, чтобы наказывать тех, кто нарушает закон. Если не будет наказания — не будет и справедливости. Люди должны верить, что за плохие поступки придётся отвечать. Иначе они перестанут быть людьми. Я считаю, что мир хороший. Если мы перестанем верить в закон — мы перестанем верить в то, что можем его изменить. А это единственное, что у нас есть».       Вика остановилась, перечитала написанное и почувствовала, как в груди закипает что-то горячее. Она свернула листок и положила на край парты.       Саша собрал листочки по окончании половины пары. Белов не сказал ни слова — просто забрал её листок и положил сверху в стопку. Левицкая испугалась ещё больше: значит, её работа интереснее всего.       До конца пары он читал их молча. Его лицо ничего не выражало. Студенты перешёптывались, кто-то рисовал на полях, кто-то спал. Саша отложил стопку в сторону и взял один листок — тот самый, с которым он задержался дольше всего. Внимательные глаза пробежались по каллиграфическому почерку, и выражение лица менялось с каждым словом. Оно приобретало оттенок насмешки и удивления. Белов издал горькую усмешку и убрал листок в сторону.       — Виктория, — сказал он, глядя на неё, — выйдите к доске, пожалуйста.       Левицкая замерла. Она почувствовала, как кровь отлила от лица. Вика встала, прошла к доске и встала лицом к аудитории, спиной к его столу. Студентка слышала, как преподаватель поднялся, подошёл к ней и встал рядом, чуть ли не дыша в ухо.       — Я прочитал ваше эссе. Занимательно, я бы так сказал, — сказал Белов. — И я хочу, чтобы вы сами его зачитали, перед всей группой.       Вика посмотрела на Белова впервые за весь разговор. Маленькие ручки сжимали листочек. Саша посмотрел на то, что у Вики совсем не было маникюра: ногти подстрижены под корень, как у ребёнка. Левицкая помолчала, пытаясь понять, нравится ли Белову её работа или нет. Угадать не получалось, и она сдалась.       — Левицкая, долго ждать?       Вика повернулась к нему с ужасом в глазах. Она сжала листочек дрожащими руками и начала читать. Голос срывался, она запиналась на ровном месте, но читала до конца. В аудитории было тихо. Слышно было только, как скрипит пол под её шагами.       Когда Вика закончила, Саша взял у неё листок, посмотрел на него, потом на неё. Его лицо было непроницаемым. Он сложил листок пополам и медленно разорвал его на мелкие части, с удовольствием. Прямо перед её глазами. Вика смотрела на клочки бумаги, которые падали на пол, и не могла дышать от обиды. Даже не злости — Левицкая не умела ненавидеть, гневаться — этот порок её обошёл стороной. Вику как будто пнули ногой и облили ведром с помоями, а потом раздели и вывели на Красную площадь.       — Это не просто чушь, — сказал Саша, и голос его был ледяным, как зимний ветер. — Полная лажа. Ты пишешь о том, чего не знаешь. Ты хочешь быть прокурором? Ты будешь сидеть в кабинете и подписывать бумажки, которые тебе приносят. Настоящие убийцы будут гулять на свободе, потому что у них есть деньги и связи.       Белов не кричал, не орал, просто говорил спокойно и чётко, как отчитывался. Вика стояла, не двигаясь. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она не могла заплакать. Левицкая хотела не показывать, что она сломана и разбита изнутри.       Саша взял с её стола ещё один чистый лист, медленно сложил его пополам, потом развернул и снова положил перед собой.       — Я расскажу тебе историю, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все. — Был у меня друг, хороший парень. Служил, в Афганистане был, видел там такое, от чего у нормальных людей крыша едет. Но он выжил, вернулся домой. Парнишка хотел поступать на геолога, мечтал про вулканы, про Камчатку.       Белов взял сигарету, закурил прямо в аудитории, хотя это было запрещено. Никто не посмел сделать замечание. Студенты слушали молча, понимая, что сейчас будет вещь, важнее чем учение Платона. Саша рассказывал то, что пахло жизнью, настоящей.       — А потом друг узнал, что его девушка его не дождалась. Пошла по рукам, будучи манекенщицей, была под одним козлом. Мой друг нашёл этого урода, поговорил с ним по-мужски, набил ему морду. Справедливо, да? За обиду ответил. Но у того урода был двоюродный брат, мент. Мусор из тех, кто носит погоны и считает, что может всё. Ему не понравилось, что его родственника избили, и он подбросил моему другу пистолет. Другу, который мечтал о собаке и содержал рыбок дома, — пистолет!..       Саша затянулся, выпустил дым в потолок, положив ноги на стол. Белов смотрел на дым как будто видел в нём ту историю.       — По бумагам всё было красиво. Пистолет с его отпечатками, всё супер. Появился свидетель, который «видел», как он угрожал. Моего друга посадили за то, что он защищал свою честь. А тот мент до сих пор носит погоны, получает зарплату и чувствует себя героем.       Белов потушил сигарету об пепельницу, которую достал из портфеля.       — Никакого университета, — продолжил Саша. — Друг вышел из тюрьмы, и он стал бандитом. Потому что больше ни на что не был способен. Твоя система, Вика, сказала ему: «Ты — никто, просто преступник и мусор».       Саша перевёл дыхание, возвращаясь мыслями в настоящее.       — Вот она, твоя справедливость. Пойми: закон — это просто правила игры, которые пишут люди с властью, а не те, кто топят за справедливость.       Глаза Вики были влажными, но она не плакала. Страх перед жизнью, которую рисовал Белов, не позволял плакать. Левицкая как будто даже могла услышать треск разбитых иллюзий. Вика больше не видела преподавателя, скорее человека, который видел многое. В аудитории повисла мёртвая тишина. Никто не смел дышать. Андриенко смотрел на Вику с ухмылкой. Карина прикрыла рот рукой.       — Садитесь, — сказал он. — Садитесь, я говорю! — повторил он, потому что Вика стояла как вкопанная. Саша вернулся к столу и посмотрел на аудиторию.       — У вас есть ещё одна неделя, чтобы переписать это дерьмо. Я хочу, чтобы вы написали о реальной жизни, что вы чувствуете. Если я увижу ещё одну сказку про доброго прокурора и справедливый закон — вы получите неуд. И плевать мне, что это не на оценку. Я поставлю вам эту двойку.       Белов подошёл к Вике и шепнул в ухо, сжав плечо пальцами:       — Ты хотела узнать, что такое настоящая справедливость? Выйди из аудитории, пройди по ночной Москве, посмотри, кто правит этим городом. Тогда напишешь.       Саша подошёл к доске и стёр надпись, которую оставил предыдущий преподаватель.       — Все свободны.       Студенты начали собираться и обсуждать Вику, смеясь и тыча пальцами. Девушка игнорировала насмешки. Грудь поднималась от частых вдохов.       И вдруг Вика разозлилась. В этом нежном существе всё-таки зародилась злость на того мужчину, который пытался влезть в её душу, унизил перед толпой. Левицкая поднялась со стула и подошла к Белову, когда все разбежались.       — Вы не имели права, — сказала она. Слёзы предательски выступили в глазах, хотя она боялась заплакать в присутствии Белова. — Вы… Вы не знаете, через что я прошла… — сквозь слёзы говорила Вика. Белов с восхищением наблюдал за истерикой Левицкой. Это было его творение, он стоял за рождением сильной девушки. Скоро она сломается и появится новая Вика.       — Но знаете что? — она вытерла слёзы платочком. — Вы меня не сломаете. Я буду прокурором, чтобы наказывать таких, как вы.       — До свидания, Левицкая. Пара окончена, — Белов указал на дверь.

***

Расскажи мне, что такое травля

Расскажи мне, что такое больно

Я пойму тебя намного лучше

Чем психолог бешеный школьный

      Этот день явно решил пройтись КАМАЗом по Вике. Мало того, что её унижал преподаватель, группа посмеялась, так ещё и началась травля.       В принципе, у Вики не было никакого контакта с одногруппниками. Причина проста: они были разными. Левицкая не стремилась за американской мечтой — она хотела стать прокурором, работать, спасать людей, а потом выйти замуж и родить ребёнка. Отношения до брака ей были не нужны, она считала это грязью и балластом. Самое интересное, что к такому выводу Вика пришла самостоятельно, без помощи психологов и книжек. Просто посмотрела на однокурсниц, которые меняли парней как перчатки, и решила: «Я не такая».       Вику никто не обижал, не оскорблял. Она просто была отдельным организмом в коллективе. Такое мирное соглашение сторон. Но сегодня ситуация сильно ухудшилась.       После теории государства и права, которую провёл Белов, шло административное право. Преподавательница, сухая женщина с вечно недовольным лицом, обещала провести контрольную для получения промежуточной аттестации. Вика знала заранее и зубрила материал, сидела в библиотеке до закрытия. Одногруппники жили полной жизнью и отдыхали.       Преподавательница раздала вопросы, листочки и кодексы, объяснила требования и засекла время. Ручка Вики неслась по листу, как сумасшедшая. Пальцы почти не касались бумаги — она знала всё наизусть, кодекс она закрыла после первых двух вопросов, потому что помнила статьи наизусть. Кто-то шуршал под партами шпаргалками, кто-то отчаянно листал кодекс, пытаясь найти ответы.       Левицкая закончила отвечать через пятнадцать минут. Она выдохнула, откинулась на спинку стула и собралась расслабиться, как вдруг её кто-то тыкнул в плечо. Аккуратно, почти невесомо. Вика повернулась и увидела Наташу — хорошистку и старательную девочку. Они общались, но немного. Наташа была из тех, кто всегда готовится, но сегодня её лицо было бледным, под глазами залегли тени.       — Вик, я знаю, что ты хорошо разбираешься… — прошептала Наташа, наклоняясь к ней. — У меня вопрос про признаки административного правонарушения. Я написала: «противоправность, виновность, наказуемость»… А ещё там должен быть какой-то признак, я точно помню! Какой-то четвёртый, я его помню, но никак не могу вспомнить! Там же ещё что-то было, что отличает его от преступления… Помоги, а то время уходит!       Вика посмотрела на неё. Наташа выглядела отчаянно — она действительно пыталась вспомнить, но стресс и недосып сделали своё дело. Вика знала четвёртый признак. Он был простым, но важным: «административная наказуемость» как признак, но четвёртым чаще называют «общественную вредность» или «противоправность деяния». В КоАП обычно говорят о четырёх признаках: противоправность, виновность, наказуемость и деяние (действие или бездействие). Наташа забыла про «деяние».       — Наташа, я не буду тебе помогать, — сказала Вика ровным голосом, не оборачиваясь. Она скрестила руки на груди и уставилась в свою работу. — Разбирайся с работой самостоятельно.       Наташа замерла на секунду, потом снова коснулась её плеча:       — Вик, я правда учила вчера, но я не могла до конца разобраться. — Голос её дрожал. — Вчера у бабушки произошёл инфаркт, я просидела в больнице с ней. До сих пор неясно, что с ней будет. А мне важно пройти аттестацию, чтобы не потерять стипендию, которая пойдёт бабушке на лекарства.       Наташа протянула листочек — в её глазах была мольба. Вика могла помочь. Она знала всё в совершенстве. Но правила запрещали помогать. Списывать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Вика жила по правилам. Она верила в них.       — Наташа, я всё сказала, — отрезала Вика, не поворачивая головы. — Ещё раз попросишь — я скажу преподавателю. Списывание — это нарушение. Ты должна отвечать сама.       Наташа смотрела на неё несколько секунд. В её глазах — сначала надежда, потом боль, потом холодная злость.       — Сука, — выдохнула она тихо, но так, что слышали соседи. — Ты просто сука, Левицкая.       Голос её сорвался на последнем слоге. Она отвернулась, уткнулась в свой листок и застыла, не в силах написать ни слова.

***

      Вика сидела, глядя перед собой на доску. На ней не было ни единой записи. Одногруппники столпились вокруг неё, будто коршуны. Не пощадят, не простят. За такое прощения нет.       Но ведь она сделала всё правильно? Справедливо? Аттестацию должны получать те, кто учили?       А ребята окружали. Сначала один. Потом два. Потом — вся группа. Кто-то услышал, кто-то увидел, как Наташа тянет к ней листочек, как она отворачивается. Шёпот пополз по рядам, как огонь по сухой траве. Сарафанное радио бурлило, подогревая ненависть и сплочая коллектив против девочки, которая жила по правилам.       — Ты слышал? Она отказалась помочь.       — Наташа же просила одно слово!       — У неё бабушка в больнице, а эта…       — Святая. Не подходи к ней.       Андриенко, сидевший на задней парте, наклонился к соседу и громко, чтобы слышали все, сказал:       — Ну и стерва. Бабушка у человека умирает, а она в своих правилах сидит. Прокурор хренов. Такая будет людей за решётку отправлять и молиться на свой кодекс. Скотина.       Смех. Шёпот. Вика мечтала не слышать всего этого. Снова стать незаметным привидением. Это внимание было тяжким грузом. Её обсуждали все. Никто не переводил тему. Оскорбления становились хуже. К концу дня дошли до пожеланий смерти.       Вика чувствовала, как воздух вокруг неё становится плотным, тяжёлым. Она сидела с сгорбленной спиной и смотрела в доску, но видела только слёзы Наташи и своё отражение в стекле — бледное, сжатое, застывшее.       Вика быстро собрала вещи и побежала к выходу. Её спасение — быстро уйти, пока группа не схватила. Она почти дошла до двери, когда кто-то схватил её за рюкзак и дёрнул назад. Вика упала на пол. Юбка из кашемира задралась. Над поверженной Викой возвышалась Карина — староста.       — Ты гордишься собой? — спросила Карина, и голос её звучал как лезвие. — Наташа плачет в туалете. У неё бабушка в реанимации, а ты даже не шепнула одно слово. Да, Наташка получит аттестацию — мы за неё просили. Даже у Мымры сердце есть. Узнав, что инфаркт, сказала, что поставит задним числом. Ты — чудовище, Левицкая. Не человек.       Накануне Вика сказала эти же слова Александру Николаевичу.       Вика смотрела на неё. Внутри неё всё кипело, но она не могла ответить. Страх заклеил рот, как скотчем. Оправдания звучали бы нелепо для них. Что сказать? Я хотела быть честной? Меня могли отчислить? Что?       — Я объявляю Левицкой бойкот. Кто заговорит с ней — пиздец. Все согласны?       Протестующих не было. Тогда Карина швырнула рюкзак Вики и ушла. Вика вышла на улицу. Дождь, как всегда в Москве. Она подняла лицо к небу и закрыла глаза. Она не знала, что хуже — нарушить правила или потерять человеческое лицо. Какой устав нельзя нарушать – института или морали?

***

      На следующее утро Вика пришла в аудиторию и поняла, что всё изменилось.       Её место на первой парте было занято. На стуле, где она всегда сидела, лежала её же тетрадь — изорванная, разбросанная по парте. На доске было написано красным мелом: «Прокурор без сердца».       Никто не смотрел на неё, не говорил с ней, как с прокажённой. Вика стояла в проходе с рюкзаком в руках и смотрела на своё место, которое больше не было её. Наташа сидела на третьей парте, обернулась, посмотрела на неё и… ничего не сказала, хотя раньше махала рукой и желала хорошего дня. Она просто отвернулась.       Вика села на свободное место в конце аудитории. Она смотрела на спины одногруппников и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Она была одна против тридцати человек.

***

      Белов знал, что только если первая лекция прошла хорошо, он останется здесь. После занятия он пошёл к декану, чтобы рассказать, как обстояли дела. Понятно, что про эссе и Вику он умолчит. Однако про Андриенко можно рассказать, как пример беловского воспитания.       — О, Александр Николаевич! Как успехи? — Декан протянул ладонь для рукопожатия, и Белов не хотел больше повторять этот опыт. Он поморщился едва заметно из-за пота на руках собеседника.       — Провёл факультатив, сейчас пару. Студентам понравилось, слушали внимательно. Андриенко я воспитал, больше не хамит мне.       — Да, это кадр тяжёлый, — согласился декан. — У Андриенко отец новый русский, мать вышла на панель, но сыну преподносят это как «манекенщица».       Белов едва не ругнулся матом. Опять напоминание о Ленке!.. Вспомнишь дерьмо, как говорится — всплывёт оно.       — Как Вам удалось?.. Все с ума сходили, практикантка плакала у нас тут полчаса…       — Я показал, что такое настоящая профессия и что я знаю больше, чем он думает. Такие люди наслаждаются вниманием и страхом педагога. Однако я показал, что я готов к любым нападкам и отражаю их безукоризненно. Вот и всё. Я думал, будет сложнее. Так что, оставляете меня?       — Оставим, Александр Николаевич. Уже за Андриенко оставлю, — Декан похлопал (вернее, соприкоснул ладони пару раз). — Тем более, честно сказать, у Вас нет конкуренции. Либо Вы, либо никто.       — Так неинтересно, я люблю конкуренцию, — покачал головой Белов. — Но раз так, то… Получается, меня можно поздравить?       В кабинет зашёл ещё один преподаватель, который вёл конституционное право. Ему было лет пятьдесят, но двигался и разговаривал он энергично, только седые волосы выдавали возраст. Саша специально не ушёл — он пользовался возможностью образовать связи.       — О, Александр Николаевич! — воскликнул преподаватель. — Я о вас много наслышан. Ваша задумка с эссе просто потрясающая! И посыл очень хороший.       — Откуда Вы знаете? — У Белова засосало под ложечкой. Если Вика уже всё рассказала… Но преподаватель был настроен дружелюбно, а вряд ли он уважал бы того, кто ломал девочек.       — Мне рассказали ребята. Что в отличие от других преподавателей, вы цените знания и понимание! Гениально. Просто потрясающе. Я хочу с Вами поговорить. Давайте после пар встретимся на кафедре и попьём чай. Обсудим, каких мыслителей права вы уважаете.       «Никаких, блять», — Белов понял, что его ждёт ночь с книгами. Он быстро умел формировать мнение, просто нужна была подготовка.       — Да, обязательно. Я буду свободен в 14:05 — я к третьей подъеду.       — Ура, я тоже в 14:05 освобождаюсь! — Преподаватель подпрыгнул от восторга. — Жду Вас, Александр Николаевич!       Белов кивнул и пообещал прийти. Саша улыбнулся, чувствуя, что план Введенского выполняется на двести процентов.       После разговора Белов попрощался с деканом, аккуратно убегая, чтобы не пожимать ладонь и направился в библиотеку. Там он подмигнул молодой сотруднице и попросил труды наиболее актуальных теоретиков. Ему выдали пять книжек, сформировали билет и пожелали хорошего чтения. Белов взял книги и поднялся в читальный зал. Глаза разбегались от его простора: много столов, настольные лампочки, шкафчики. Возле лестницы стоял небольшой водопад, в котором текла искусственная вода. На стенах висели портреты заслуженных юристов. Жаль, что Белов не знал ни единого. Что ж, это можно исправить.       Белов прошёл к случайному столику. Коврик под его ногами зашуршал, смягчая тяжесть шагов. И вдруг он услышал чей-то тихий плач. Саша положил книги на стол и осмотрел помещение. Он ошибся, когда подумал, что в зале никого нет. На заднем ряду, закрывшись волосами, сидела Вика и плакала. Её не закрыла даже баррикада из томов с делами. Плач становился громче, потом Вика боролась с собой и проглатывала всхлипы.       — Тааак, — Белов подбежал к ней, не раздумывая. Кнута было много — теперь тульский пряничек. — Левицкая, чё ревём? Ну завалила ты эссе, написала хуйню — перепишешь, чё реветь-то так. Знаешь, сколько дерьма ты о себе услышишь, если прокурором станешь? — Он сел рядом, не замечая, что гладит её вздрагивающую спину. Пальцы нащупали косточку застёжки лифчика. Вика неправильно застегнула бюстгальтер: верхняя была расстёгнута.       — Да причём тут эссе?! — вскрикнула Вика, не заметив, что повышает голос на преподавателя. — Меня травят все теперь! А я всего лишь правило не нарушила.       «Ебать ты отличилась», — Белов хмыкнул. Обычно мужчины теряются при виде слёз женщин, но Саша не терял самообладания. Во-первых, он часто разбивал сердца и привык к истерикам, во-вторых — Вика ему была чужая.       — Интересно, что ты не нарушила. Объясняйся, красавица.       Левицкая раскололась моментально. Рассказала про контрольную, Наташку, инфаркт её бабушки и подсказку. Белов послушал, покивал и сказал в конце:       — Ну ты за дело получила, Левицкая. Наташа списывала не потому, что скотина такая, хотела с мужиками кувыркаться и по дискотекам ходить. Тут реальная проблема. Поставь себя на её место. Ты же жопу ради оценок рвёшь, даже четвёрки не переживёшь. Попросишь людей помочь — никто ж больше не откликнется.       — Но нельзя помогать! Никому, ни за что! Тем более, Алевтина Григорьевна строгая очень!       — И что?! Она не монстр, поняла бы тебя. Я видел списки на аттестацию — Наташке проставили всё. Потому что поняли. Нельзя так фанатеть по правилам, я же тебе объяснял всё на лекции.       После ситуации с Наташей Белов оценил масштаб работ над Викой. Паспорт объекта изменился: дата растянется вплоть до конца года. Эта девочка цепляется за идеалы, как утопающий за соломинку. Осталось понять, почему.       — И потом, прокурор ты мой. В законе есть понятие крайней необходимости. Например, ты идёшь по городу, видишь, как в подворотне трое мужиков убивают человека. Ножами, арматурой. У тебя нет оружия, ты не можешь их остановить. Ты подходишь к припаркованной машине, бьёшь стекло, заводишь «жигули» и давишь одного из убийц. А потом увозишь пострадавшего в больницу. У тебя нет прав, нет документов на машину, ты её украла, ты насмерть сбила человека. По закону — ты вор и убийца. Но судья скажет: «Крайняя необходимость». Ты не сядешь, потому что жизнь спасла. Мораль такая: правила — они хороши для библиотеки. В жизни иногда нужно выбирать между буквой закона и тем, чтобы не дать человеку умереть. Ты проебалась не потому, что не дала Наташке списать, а потому что в твоей голове правила важнее человеческой жизни. Вот над этим я и предлагаю тебе подумать, Левицкая.       — Откуда Вы всё это знаете? — спросила она тихо. — Откуда Вы знаете про крайнюю необходимость, про то, как работает система? Вы же преподаватель, а ведёте себя как…       Вика замолчала, не решаясь договорить то, чего боялась, гуляя по ночной Москве. Белов даже бровью не повёл, потому что знал: даже если Вика что-то понимает, она побоится сделать что-то с этим.       — Как кто? — усмехнулся Саша.       — Как человек, который сам нарушает закон, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Как… как тот, кто знает, как работает тюрьма. Откуда Вы знаете про жизнь, Александр Николаевич?       — Ты слишком много задаёшь вопросов, Левицкая, — сказал он, и в голосе его появилась сталь. — Иногда лучше не знать, кто перед тобой. Иначе тебе придётся делать выбор. Ты к нему ещё не готова, аж трясёшься вся.       Саша развернулся и вышел, оставив её в тишине. Вика сидела, глядя на дверь, и чувствовала, как в груди, как цветок, разрастается странное чувство. С одной стороны, разговор ей помог понять многое, с другой — подкинул новых вопросов. На них пока не нужно отвечать — Саша прав. Но Левицкая поняла одно: этот преподаватель — не тот, кем кажется. И понять это ей предстояло уже сегодня.       Кое-как Вика добралась до гардероба, забрала своё дряхлое пальтишко, надела сапоги и отправилась в сторону метро. Долгая дорога до Партизанской, а дальше — обойти Измайловский парк и дойти до панельки. И тут она увидела знакомую иномарку. Она выбивалась из общего бедного вида местности.       Она увидела Белова в окружении нескольких мужчин — один из них тот, с короткой стрижкой, которого она видела раньше. Они что-то загружают в машину. Коробки, большие, тяжёлые, явно не с книгами. Белов стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на процесс со спокойствием человека, который привык рулить процессом. Что-то говорит, объясняет. Ещё пару часов это было понятие права, а сейчас… Левицкая даже не хотела знать, что!       Вика прячется за дерево и наблюдает, высунув немножко голову из-за плотной коры. Один из мужчин подходит к Белову, что-то говорит, и тот кивает. Жестом показывает, куда ставить коробки. Его движения — уверенные, властные, точно как у Цезаря. Белов не оглядывается. Он даже не смотрит по сторонам.       «Александр Николаевич — не только преподаватель», — думает Вика. — Он — часть чего-то другого, что выходит за рамки преподавательской деятельности.»       Она вспоминает его слова в библиотеке: «Правила — они для того, чтобы их нарушать, когда на кону жизнь». Его историю о друге, которого посадили за то, что он защищал свою честь. Он говорил о нём с такой болью, как будто это был он сам. Его цинизм, бандитская наглость, повадки, даже выражение лица. Наконец, странное знание том, как работает система и где её пробелы…       Вика смотрит на его профиль — резкий, сосредоточенный, чужой. Александр Николаевич кажется ей сейчас совершенно другим, не тем мужчиной, который гладил её по голове и говорил, что она не должна плакать. Он кажется опасным, тем, кто идёт по головам, ломает жизни, ворует, убивает.       Вика отступает на шаг, потом ещё один. Она не знает, почему её сердце колотится так быстро, как у кролика в клетке. Почему же она боится, что он обернётся и увидит её? Потому что предполагает, что тогда от неё останется только крик.       Белов поворачивается, и на мгновение их взгляды встречаются. Вика замирает, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. Он смотрит на неё как человек, который всегда знает, что за ним наблюдают. Саша не улыбается, не делает шага в её сторону. Потом прикладывает палец к губам, а затем проводит им по шее. Комбинация жестов понятна даже святошам: молчи, чтобы не сдохнуть.       Он был готов убить даже свою студентку. Саша мог перерезать глотку той, которую гладил в библиотеке и успокаивал.       Вика разворачивается и быстро уходит, почти бегом. Ей кажется, что он провожает её взглядом. Она наступает на ветку и кричит, думая, что это его шаги. Падает на грязную листву, сдирает кожу на коленках и впивается ногтями в землю. Водитель трамвая сигналит, и она вскакивает, продолжая мчаться до подъезда. Едва не сбивает бабульку с собачкой, толкает ребёнка, его мороженое.       У себя дома она сидит на кровати, обхватив колени руками. Она не вспомнит отрезок от взгляда Александра Николаевича до одеяла с котятами. Вика трогает коленки, и на ладони появляется кровь. Откуда?..       Левицкая встаёт, ковыляет до аптечки и обрабатывает ранку, как врач. Вика вспоминает его глаза, его голос, его руки. Она пытается понять, кто он такой. Преподаватель, который унижает студентов? Человек, который может быть нежным? Или кто-то, кто водится с людьми, загружающими в машину странные коробки? Вика закрывает глаза и видит его лицо — спокойное, уверенное, но опасное. Улыбку, которая вызывала холод, заставляла кровь остывать в жилах, а ноги подкашиваться.       К своему ужасу Вика понимает, что хочет узнать правду, какой бы не была. Это может её погубить, убить в прямом смысле, обозначить вторую дату на могиле.       Но Вика не может остановиться.