Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Ранним январским утром, когда бледный свет уже заливал шелковые занавеси, принцесса Эмилия лежала в постели. Бронзовая жаровня, согревавшая её ночью, давно погасла, и во внутренних покоях Са Сакуджуна воцарился пронзительный холод. Она пыталась плотнее закутаться в теплое одеяло, прячась от стужи. В безмолвной тишине, нарушаемой лишь её редкими вздохами, раздался тихий шорох осыпавшегося в чаше холодного пепла. Опустив взгляд, Эмилия увидела, как под натянутыми слоями одеяла и покрывала отчетливо проступает её большой, округлившийся живот. Нежно касаясь его ладонью, принцесса почувствовала, как ребенок внутри сильно толкнулся. Эмилия обреченно замерла, беспомощно прижимая ладони к животу, а по её щекам покатились горячие слезы. Больше не было смысла обманывать себя: на седьмом месяце беременности скрывать это положение было уже невозможно. Её тайный страх, плод темной одержимости мужа, вскоре станет явным для всего дворца. И самое страшное — Сакудзюн уже давно всё знал. На таком сроке заметно округлившуюся фигуру не утаить от его собственного внимательного взора и властных прикосновений. Он безмолвно упивался своей абсолютной победой, пока жизнь внутри неё росла с каждым днем, неумолимо приближая холодный март — время, когда появится их общий ребёнок. Через некоторое время Эмилия всё же была вынуждена покинуть остывающее ложе. Тщательно расправив складки белоснежного зимнего ханьфу и спрятав руки в глубокие рукава, принцесса вышла из-за широких бумажных ширм, отделявших эти покои от остального пространства павильона. За низким лакированным столом уже сидел Сакудзюн в тяжелом зимнем одеянии приглушенного винного цвета, подбитом дорогим темным мехом. В малом зале слуги успели подготовить свежую жаровню к завтраку господина, и от металлической чаши шло ровное, приятное тепло. Эмилия помнила: ночью она спасалась от мороза лишь тем, что крепко прижималась к телу мужа, который сквозь сон её обнимал. Но стоило ему уйти, как ложе мгновенно остыло. Лишившись этого источника тепла, она сразу почувствовала, как по коже пробежал пронизывающий озноб. Она осторожно опустилась на подушку рядом с ним, желая согреться. Сакудзюн повернул к ней голову. На его безупречном лице, как и всегда, заиграла ласковая улыбка, но в янтарных глазах вспыхнул торжествующий блеск. Этот взгляд красноречивее любых слов подтверждал: её тайна давно раскрыта. Эмилия замерла, окончательно осознавая беспомощность своего положения. — Доброе утро, Эмилия, — бархатным, обволакивающим голосом произнес он, наливая ей в пиалу дымящийся мясной суп. — Ты сегодня особенно бледная и тихая. Зимняя стужа за стенами павильона так сильно тревожит тебя? Или… есть иная причина для твоих утренних вздохов? Каждое слово, каждая интонация больно задевали Эмилию: она была уверена, что муж видит её насквозь. Сакудзюн просто играл с ней, как леопард с загнанной в угол добычей, выжидая, пока она сама сломается и признает его абсолютную власть над собой. Тягостное молчание прервал резкий хлопок распахиваемой двери. На пороге малого зала появилась влиятельная фигура, облаченная в роскошное, цвета горького чая одеяние, расшитое темным шелком. Это был сам глава клана — Са Тюсе. Сакудзюн молча наблюдал, как старик, опираясь на тяжелую нефритовую трость, медленно перешагнул через высокий порог. Дряхлое лицо главы клана исказила тень сдерживаемого раздражения от того, что внук даже не подумал встать для приветствия. Но Са Тюсе не стал тратить время на пустые нотации. Он остановился по другую сторону низкого стола, и ткань его длинных одежд тяжело зашуршала по полу. Пытаясь справиться с охватившей её дрожью, принцесса посмотрела на мужа. На его безупречном лице не отразилось ни капли страха или почтения перед грозным родственником. Сакудзюн остался сидеть всё в той же расслабленной позе и лишь лениво, с холодным безразличием произнес: — Глава Са, вы до сих пор не озвучили причину своего визита. Зимняя стужа вредна для ваших старых костей. Говорите, зачем пришли, или позвольте нам продолжить нашу трапезу. Мутные, выцветшие глаза Са Тюсе скользили по фигуре принцессы, останавливаясь на её округлившемся животе. Поймав этот взгляд, Эмилия впервые заметила в нем скрытую похоть — извращённое желание к юной невестке. Липкое, раздевающее внимание старика пугало её до безумия. В ужасе и отвращении принцесса инстинктивно прислонилась к мужу, ища у него защиту, и крепко вцепилась в широкий рукав темно-бордового одеяния. Сакудзюн, погруженный в скрытый поединок с главой клана и жаждущий доказать свое превосходство, нарочно проигнорировал панику жены. Он продолжал усмехаться, полностью занятый этой опасной игрой. Эмилия оказалась единственной, кто остро поняла и физически ощутила всю омерзительность этого грязного и похотливого желания. — Я пришел в столь ранний час лишь потому, что решил проведать своего будущего правнука, — Са Тюсе хрипло, неприятно усмехнулся, наконец переведя взор на Сакудзюна. — Январские холода суровы, и я должен лично убедиться, что с наследником рода Са всё в порядке, а его мать ни в чём не нуждается. — Уважаемый глава, ваша забота чрезмерна. Благодарю вас, слуги павильона бережно охраняют мой покой. Вам не о чем беспокоиться. Этот ответ, прозвучавший вопреки желаниям мужчин, заставил Сакудзюна резко взглянуть на неё. Его безупречное лицо мгновенно стало ледяным и непроницаемым — жена впервые осмелилась заговорить без его разрешения. Но, даже преодолевая ужас от извращенного внимания старика, Эмилия сделала последнее, отчаянное усилие. Ещё сильнее сжав широкий рукав зимнего одеяния мужа, как будто очерчивая границы своей неприкосновенности перед порочным главой рода, она добавила: — Мой супруг всегда рядом и окружает меня заботой. Я разделяю со своим мужем одно ложе и одну судьбу. Мой долг как законной супруги — принадлежать Сакудзюну до конца моих дней. В зале повисла напряжённая тишина. Са Тюсе яростно выдохнул и крепче сжал трость. Эта девчонка осмелилась бросить ему вызов, выставив против него собственного внука. Только сейчас Сакудзюн заметил, как сильно её трясло. Он опустил взор на её пальцы, судорожно вцепившиеся в его шёлковую ткань, и снова посмотрел на Эмилию. Его янтарные глаза вспыхнули сложным и пугающим пламенем: удивлением, торжеством собственника и холодным недоверием. Са Тюсе медленно поднял нефритовую трость и с глухим стуком опустил её на деревянный пол. Его мутный взгляд, полный затаённой злобы, на секунду вернулся к Эмилии. «Преданность — хрупкая вещь, принцесса, — злорадно подумал старик. — Посмотрим, как запоет твое сердце, когда мартовские ветра принесут в этот дом первый крик ребенка». Не говоря больше ни слова, он тяжело повернулся и покинул зал. Как только за ним закрылась дверь, Сакудзюн властно и неотвратимо перехватил Эмилию за подбородок, лишая возможности отстраниться, и заставил смотреть на себя. — Какая неожиданная верность, — он мягко провёл большим пальцем по её бледной щеке, но взгляд его оставался ледяным. — Что это было, Эмилия? Откуда в тебе столько отваги? Почему ты ответила деду? Защищала себя… или нашего будущего наследника, которого он так жаждет прибрать к рукам? — Но я ведь… правда люблю тебя, — выдохнула Эмилия. Сакудзюн замер, пристально глядя на её бледное лицо. Он словно пытался заглянуть в самую глубину аметистовых глаз, выискивая там скрытую ложь. Эмилия подалась вперёд, и он отпустил её подбородок. Она крепко обняла его, прижимаясь со всей силой, и Сакудзюн отчётливо ощутил, как изменившееся, мягкое тело жены буквально впечаталось в него. Спрятав лицо у него на груди, она жадно вдыхала прохладный, чисто мужской аромат свежего пиона, словно пыталась укрыться от мира под этой надёжной, но опасной защитой. Сакудзюн слегка наклонился, и его длинные, волнистые тёмно-рыжие волосы шёлковым водопадом скользнули ей на плечи. Слова главы клана о «наследнике рода» не оставили сомнений: старик пришел обозначить притязания на ребёнка, и именно это до смертного ужаса напугало принцессу. — Ты так отчаянно дрожишь для любящей жены, моя принцесса, — недоверчиво произнес он. — Кого именно ты сейчас пытаешься обмануть этой внезапной вспышкой нежности? Ты просто до безумия боишься, что глава клана заберет у тебя это дитя, верно? — Да… — Эмилия лишь еще сильнее прижалась к его груди. — Я боюсь его. Глава Са… он пугает меня до смерти. Защити нас, Сакудзюн… умоляю, не отдавай ему ребенка. Сакудзюн глубоко вздохнул, и его грудь плавно поднялась. Напряжение покинуло его тело, сменившись обманчивым спокойствием. Он мягко положил ладонь на затылок Эмилии. Принцесса продолжала прятать лицо. Второй рукой он осторожно погладил её по спине, ощущая, как утихает дрожь. — Ш-ш-ш, тише, — ласково, убаюкивающе произнес он, и в его вкрадчивом голосе послышались мягкие бархатные нотки. — Тебе не нужно так трепетать, Эмилия. Раз уж ты так «сильно любишь меня», твой муж позаботится о покое этого павильона. Мой дед больше не осмелится переступить порог без моего разрешения. Отдыхай и думай о нашем ребенке. «Глава Са… он как засохший, уродливый сорняк, который пытается задушить всё живое вокруг, — думала принцесса, впитывая исходившую от мужа свежесть. — А Сакудзюн… Сакудзюн похож на белоснежный пион, распускающийся под дождем. Опасный, гордый, но прекрасный в своем величии. И он защищает меня». Вся её тактическая ложь рассыпалась в прах. Из глубины испуганной души поднялось новое, ошеломляющее чувство. Эмилия с трепетом осознала, что больше не притворяется. Она действительно, вопреки всей логике, полюбила его — искренне, от чистого сердца. Принцесса медленно отстранилась от его груди, позволяя тёмно-рыжим прядям волос соскользнуть со своих плеч. Она посмотрела прямо в недоверчивые янтарные глаза мужа. В её аметистовом взоре больше не было фальши. Там осталась лишь абсолютная, обнажённая правда. — Я не лгу, Сакудзюн, — произнесла принцесса с удивительной нежностью. — Я действительно люблю тебя всем сердцем. Сакудзюн замер. Его безупречное лицо впервые утратило ленивую, обманчивую усмешку. Опытный манипулятор, который всегда ловил людей на лжи, теперь смотрел ей в глаза, испытывая настоящий шок. Он искал фальшь или страх, но видел чистую, первозданную любовь. Его янтарный взор потемнел, а пальцы, лежавшие на затылке Эмилии, едва заметно задрожали. Он абсолютно не знал, что делать с этой правдой. — Глава Са хочет забрать это дитя, потому что видит в нём власть, — наконец нарушил он тишину. — Твой покойный отец видел в тебе инструмент мести. А я… я вижу в тебе единственное существо, которое решилось заглянуть в пустоту моей души и не отвернулось. Раз уж ты отдала мне свою любовь, Эмилия… я принимаю твой дар. Никто не получит этого ребёнка. Но не потому, что я стал благородным. А потому, что всё, что принадлежит тебе — до последней капли твоей императорской крови, — отныне принадлежит только мне. Игра стала слишком прекрасной, чтобы я позволил кому-то её испортить.