Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Летнее марево плотным облаком окутало черепичные крыши Западного павильона, растворяя его в душной, одурманивающей дымке цветущего июня. Воздух над прудами застыл в густом аромате диких пионов и нежной белой магнолии. Пышные кроны слив, росших у воды, щедро дарили прохладную тень. Над цветами лениво порхали крупные пёстрые бабочки, а в чистой воде, среди широких чаш лотосов, неподвижно застыли золотые карпы, едва шевеля прозрачными плавниками в такт полуденному безмолвию. Эмилия нежно улыбнулась Са Кокудзюну, когда они вместе стояли на берегу, укрывшись от палящего солнца под сенью деревьев. Но её муж, Са Сакудзюн, заметив эту теплую улыбку, обращенную к младшему брату, лишь сильнее нахмурился, и в его глазах промелькнула опасная тень. Он стоял на крытой деревянной галерее, ведущей из павильона в сад, опираясь на перила под резными арками. Отсюда, со своего возвышения, он неотрывно наблюдал за женой и стоявшим рядом с ней юношей, чувствуя, как внутри закипает глухое, ядовитое раздражение от одной лишь мысли, что эта чистая улыбка предназначалась не ему. Он бесшумно скользнул по ступеням галереи, подобно тени старой сливы. Младший брат вздрогнул и отпрянул, когда позади раздался пугающе спокойный голос Сакудзюна, нарушивший тишину июньского сада: — Кокудзюн. Тебе не скучно? А мне вот скучно. Он произнес это негромко, почти шепотом, но от этой ленивой интонации юноша мгновенно побледнел. Сакудзюн перевел свой прищуренный взгляд на жену и едва заметно улыбнулся. — Знаешь, дорогая, в такую жару карпы совсем обленились. Сыграй мне на эрху. Хочу посмотреть, уплывут они на этот раз или останутся. — Я не умею играть на эрху, Сакудзюн-сама, — спокойно сказала Эмилия. — Мой инструмент — гуцин. — Гуцин? Какая разница, — равнодушно обронил он. — Это не имеет значения, дорогая. Кокудзюн, ты ведь слышал свою невестку? Принеси его. Слуги в такую жару слишком неповоротливы, а ты уже здесь. Младший брат молча поклонился, ощутив, как холод пробежал по спине, и быстро отступил — он не решился возразить, готовый выполнить любой его приказ. Как только шаги юноши затихли в глубине павильона, Сакудзюн неторопливо сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Его длинные шелковые одежды даже не зашуршали по каменным плитам дорожки. Он чуть склонил голову, и его кошачий взгляд остановился на белоснежных волосах Эмилии. В душном полуденном зное они блестели, как лунный свет. — Императорский гуцин… — почти шепотом протянул Сакудзюн, и в его глазах впервые за весь день промелькнул живой интерес. — Значит, ты предпочитаешь струны, которые рождают гармонию во дворце? Надеюсь, твоя музыка окажется достаточно хороша, чтобы спасти меня от этой удушающей скуки. Эмилия спокойно выдержала его взгляд. Её аметистовые глаза оставались ясными, словно чистая родниковая вода. Она не сделала ни шагу назад, когда Сакудзюн приблизился. — Музыка лишь отражает то, что скрыто в душе слушателя, — её голос звучал мягко, но в нём не было ни капли робости. — Если в вашем сердце царит пустота, даже самый искусный инструмент императорского дворца покажется вам безмолвным. Я сыграю, но рассеет ли это вашу скуку — зависит только от вас. Сакудзюн на мгновение замер, а затем тихо, беззвучно рассмеялся, оценив её смелость. Он медленно убрал бамбуковый веер в широкий рукав своего шелкового одеяния и сделал еще один шаг, почти вплотную приблизившись к ней. В его глазах проскользнула опасная забава, и он протянул ей эрху, который все это время держал в руке. — Музыка отражает то, что в душе? Как интересно, — в его голосе зазвучала издевка. — Но раз уж Кокудзюн так послушно ушел за твоим гуцином… почему бы нам не изменить условия? Мне внезапно расхотелось слушать его. Сыграй мне на этом, дорогая. Ты ведь принцесса. Покажи мне, как твои благородные пальцы справятся с совершенно незнакомым инструментом. Будет очень забавно посмотреть. Эмилия посмотрела на протянутый смычок и деревянный корпус. Споры с мужем были бессмысленны. Она молча приняла приказ и грациозно опустилась на каменную скамью у воды, чтобы занять положение для игры. Пальцы принцессы, привыкшие к плоским струнам, неловко легли на тонкую шейку чужого инструмента. Она бережно устроила эрху на коленях и осторожно провела смычком по натянутым струнам. Вместо чистой мелодии над гладью пруда раздался резкий, жалобный скрежет. Звук вышел рваным и фальшивым. Испуганные золотые карпы мгновенно бросились врассыпную, скрываясь под широкими чашами лотосов. Сакудзюн медленно подошел ближе к скамье, сокращая расстояние между ними, и протянул руку, чтобы забрать инструмент. Его пальцы намеренно скользнули по ладони Эмилии, а свободная рука собственническим, но обманчиво мягким жестом легла ей на плечо, заставляя белоснежные волосы принцессы рассыпаться по его шелковому рукаву. В этот самый момент на дорожке позади них показался запыхавшийся Кокудзюн, бережно несущий в руках императорский гуцин. Юноша замер на месте, видя со спины эту интимную, пугающую близость, в которой фигура старшего брата почти полностью укрывала собой его супругу. — Худшее исполнение из всех, что я слышал в своей жизни, — почти ласково прошептал Сакудзюн, наклонившись к самому лицу жены. От этого движения его широкие одежды окончательно скрыли Эмилию от глаз застывшего сзади брата. Сакудзюн лениво выпрямился, обернулся вполоборота к Кокудзюну, заставив младшего вздрогнуть и сильнее прижать ношу к груди. — Знаешь, тебе стоило поторопиться. Моя супруга оказалась очень послушной и уже нашла способ развлечь меня в твоё отсутствие. Кокудзюн судорожно сглотнул, не смея поднять головы, и его бледные пальцы едва не соскользнули с полированного дерева корпуса. Он низко поклонился, стараясь не смотреть на укутанную в шелк фигуру старшего брата, которая все еще заслоняла собой Эмилию. — Прости мою медлительность, старший брат, — его голос слегка дрогнул от напряжения, но он поспешно взял себя в руки. — Я… я лишь хотел убедиться, что струны гуцина госпожи настроены идеально. Однако, заметив, что Сакудзюн даже не собирается забирать принесенный инструмент, а его ладонь все так же неподвижно лежит на плече Эмилии, юноша окончательно растерлся. Он понял, что оказался здесь совершенно лишним со своей ношей и только мешает супругам. — Я не хотел вам мешать, — едва слышно пролепетал он. Развернувшись, юноша быстрым шагом направился прочь по каменной дорожке, унося императорский гуцин с собой. Он спешил поскорее покинуть этот сад.

***

Когда шаги Кокудзюна стихли в глубине сада, Сакудзюн остался на месте. Его кажущаяся ленивая расслабленность мгновенно исчезла, уступив место холодному раздражению от её дерзкого ответа про пустоту в душе. Он притянул принцессу к себе, лишив Эмилию возможности двигаться. Широкие шелковые рукава его наряда взметнулись, отрезав её от внешнего мира. Принцесса спиной оказалась прижата к его груди, а его ладонь бесцеремонно скользнула под глубокий ворот платья, грубо касаясь кожи и сминая ткань. Он сжал руку, разметав белоснежные волосы принцессы по своему плечу, и наклонился к её уху, обдав горячим дыханием, чтобы леденящим жестом сломить её спокойствие. Затем его пальцы медленно спустились вниз, нежно скользя по телу через тонкий шелк платья у сокровенного места. Принцесса застыла в оцепенении. Сакудзюн наслаждался каждым мгновением, ощущая, как императорская кровь замирает под его стальным хватом. Для него, самовлюбленного и властного, это тайное прикосновение стало мимолетным триумфом над её девственной чистотой. — Ты думаешь, можешь читать мои мысли, принцесса? — прошептал он мягко, но с явной угрозой, ощущая, как её сердце бьется быстрее под его ладонью. — Думаешь, у тебя есть право судить о пустоте моей души? Ты моя. Вся, до последней пряди этих лунных волос. Если я захочу, будешь играть для меня, даже на сломанных струнах, пока я не устану. Это непристойное прикосновение, его настойчивые пальцы и жестокие слова окончательно лишили Эмилию сил. Тонкое тело охватил леденящий страх, а лицо залила обжигающая волна стыда. Мысли в голове невинной принцессы оборвались, оставив лишь звенящую пустоту. Она потеряла всякую опору, не в силах ни бороться, ни говорить — разум просто не мог справиться с этим первым интимным унижением. Слёзы крупными горькими каплями хлынули из широко распахнутых аметистовых глаз, мгновенно покатившись по бледным щекам. Она беззвучно глотала воздух, не в силах вырваться из его железной хватки, и все её тело затряслось мелкой, беспомощной дрожью прямо в руках мужа. Сакудзюн ощутил, как под его пальцами бешено колотится её сердце. Он не отнял руки. Напротив, его ладонь медленно и почти нежно скользнула по коже под воротом, сминая тонкий шелк чжунъи. Принцесса прерывисто вздохнула, охваченная новым приливом удушливой беспомощности. Свободными пальцами он мягко провел по её бледной, мокрой от слез щеке, стирая соленый след. — Ну же, тише, дорогая, — его шепот у самого её уха был пугающе нежным, обволакивающим и ласковым. На его губах снова заиграла безупречная улыбка — он наконец-то нашел способ разрушить её раздражающую безмятежность и заставил её чувствовать. — Зачем эти горькие слезы? Разве муж не имеет права прикасаться к своей жене? Мне определенно нравится, как оно бьется, когда я рядом. Его пальцы у сокровенного места задвигались настойчивее, безжалостно сминая шелк платья. Эмилия зажмурилась еще сильнее, содрогаясь от невыносимого стыда. Оцепенение сковало принцессу, и новые слезы бессилия брызнули из-под ресниц, оседая на серебряных прядях. Сакудзюн наклонился к её шее, жадно впитав лихорадочный жар напуганного тела и полностью подчинив себе её волю. Наконец он медленно отстранился, выпустив ворот из ладони и убрав руку с бедра принцессы. Но тут же крепко схватил её тонкое запястье. Его янтарный взгляд скользнул по заплаканному лицу Эмилии, а затем переместился на дорожку, где только что скрылся Кокудзюн. — Пойдем, Эмилия, — ласково, но непреклонно прошептал он ей на ухо. — На улице слишком жарко, а твое нежное тело заслуживает мягких шелковых простыней, а не прикосновений к грубому камню скамьи. Он потянул её за собой. Эмилия, всё ещё дрожа от пережитого шока и стыда, послушно последовала за ним, не имея сил сопротивляться. Они пересекли галерею и вошли в мрачные покои. Сакудзюн одним плавным движением закрыл дверь, отделив их от внешнего мира и окутав комнату гнетущей тишиной. Затем он подошел со спины, и широкие шелковые рукава его одеяния мягко окутали плечи Эмилии. Это лишило её последней возможности отступить. Прохладные ладони осторожно скользнули вверх, и длинные изящные пальцы медленно погрузились в её густые белоснежные волосы. Сакудзюн бережно, но уверенно перебирал эти лунные пряди, заставляя принцессу откинуть голову и подставить шею под его горячее дыхание. — Твои волосы холодны, как мартовский иней, любимая, — нежно прошептал он, и в его бархатистом голосе впервые зазвучало сильное, почти хищное возбуждение. — Но кожа под ними пылает. Он медленно развязал широкий пояс её верхнего платья. Ткань с легким шорохом упала, открывая Эмилию в тонком чжунъи. Это нательное одеяние едва прикрывало её стройную фигуру. Этот жест наконец вывел принцессу из ступора. Животный страх перед надвигающимся унижением придал ей силы. Когда Сакудзюн развернул Эмилию к себе, она резко ударила его в грудь, отчаянно пытаясь оттолкнуть. Она рванулась назад, стремясь разорвать удушающую близость, и в панике закричала: — Пусти! Не смей ко мне прикасаться! Хрупкие силы принцессы оказались ничтожно малы перед ним. Сакудзюн встретил этот бунт с пугающей, безупречной улыбкой. Отчаянный толчок даже не пошатнул его. Наоборот, слабый отпор и испуганные, гневные слова только раззадорили его эго, доставив хищное удовольствие. Янтарные кошачьи глаза потемнели, зрачки сузились от жадного, собственнического азарта. Ему нравилось покорять чужую гордость. Одним резким движением он перехватил обе её тонкие руки за запястья, рванул на себя и намертво прижал к себе, полностью лишая возможности пошевелиться. Без лишних слов он наклонился и властно заглушил её испуганный вздох глубоким, страстным поцелуем. От этого жесткого натиска Эмилия поняла, что физически не может сопротивляться. Видя, что её крики и попытки вырваться только усиливают его страсть, она сдалась. Сакудзюн отпустил её запястья и толкнул принцессу спиной на постель, лишив опоры. Оказавшись на мягких шелковых простынях, она была вынуждена подчиниться его тяжести, когда он навалился сверху. От пугающей близости и горячих ласк, скользящих по её талии, внутри возникло тревожное чувство. Горькие слёзы текли по бледным щекам, но её тело предательски реагировало на обжигающие прикосновения его рук. Из её груди вырвался тихий всхлип беспомощности, когда ладонь мужа скользнула под тонкие шелка чжунъи, возвращаясь к сокровенному месту. Теперь его движения стали более настойчивыми и продолжительными. Он ощущал её судорожное дыхание и мелкую дрожь, наслаждаясь вкусом соленых капель на своих губах и тем, как отчаянно бьется её сердце под его пальцами. Окончательно прижимая принцессу к шелковым простыням, Сакудзюн полностью подчинил её своей воле. Шелковый полог с тихим вздохом опустился, скрывая их от внешнего мира. В этой близости смешались её безмолвный плач, гордость императорской крови и его пугающая одержимость собственника. В этот душный июльский вечер за закрытыми дверями Западного павильона зародилась новая жизнь, которой суждено было явиться на свет в холодном марте.