Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Глава клана Са Тюсё восседал на возвышении в центре зала, словно истинный правитель этих земель. По обе стороны от него неподвижно застыли Хё Эйки и юная Са Сюнки. Окруженная плотной, почти осязаемой аурой величия, Эйки хранила леденящее душу, потустороннее безразличие — её прекрасное лицо дышало глубоким презрением к бесчинствующей толпе. Рядом с ней, бледная и безмолвная, замерла Сюнки. Она была здесь лишь потому, что приходилась Эйки родной внучкой. Под маской вынужденного отрешения эта добрая, чуткая девочка скрывала глубокую скорбь: унаследовав сильный духовный дар, она остро, до боли ощущала всю жестокость и грязь этого зала, но молчала по приказу бабушки. Их величественная неподвижность вселяла в гостей трепет. Для Са Тюсё эти женщины были просто родственницами: Эйки — законная госпожа клана и жена его старшего брата Эндзюна, и её внучка Сюнки, чье присутствие должно было узаконить этот брак. Рядом с ними сидел бледный, словно мертвец, Са Кокудзюн. Терзаемый собственной беспомощностью, с глубокой жалостью он смотрел на Эмилию. Сам же Са Тюсё с довольным видом поглаживал холеную бороду, упиваясь победой своего клана и роскошью этой свадьбы. Напротив них, по левую сторону от алтаря предков, выстроилась императорская делегация. Ли Кою стоял в парадном судейском одежде, высоко подняв голову. Его лицо превратилось в суровую, непроницаемую маску государственного мужа. Позади него, неподвижный и грозный в своих церемониальных доспехах, застыл генерал Ран Сюэй. Перед ними, на глазах у всей знати, высились ряды лаковых сундуков с золотыми гербами — роскошное приданое принцессы, присланное Си Рюки в знак того, что столица не оставит Эмилию без защиты. Начался ритуал «Сань бай» — три священных земных поклона, окончательно связывающих судьбы супругов. Эмилия, чьё лицо было полностью скрыто плотным алым шелком свадебного платка, двигалась плавно, но каждый шаг давался ей с трудом под тяжестью золотого головного убора. Са Сакудзюн шел рядом с ней, ведя её за собой. Они сделали несколько размеренных шагов к центру зала и остановились перед выходом во двор. Над притихшим залом разнесся громкий возглас жреца: «Первый поклон — Небу и Земле!». Сакудзюн опустился на колени с безупречным изяществом, а на его губах играла едва заметная, загадочная усмешка. Эмилия последовала его примеру, чувствуя, как под тонкой тканью платка к глазам подступают слезы. Вся эта роскошь казалась ей лишь пышными декорациями к её собственной казни. Когда они выпрямились, Сакудзюн плавно развернул её обратно, увлекая за собой глубже в зал. Они сделали еще два шага и остановились вплотную к алтарю предков. Жрец вновь произнес, призывая ко второму поклону: «Второй поклон — предкам и родителям!». Теперь они стояли прямо перед святыней клана Са, где покоился посмертный указ отца принцессы. Ли Кою сделал полшага вперед, держа руки сложенными в знак глубокого почтения, но его глаза гневно сузились. Он остро чувствовал, как Са Тюсё на своем возвышении мысленно празднует победу над волей молодого императора. Эмилия и Сакудзюн вновь склонились перед алтарем. Они поднялись с колен, и развернулись лицом друг к другу, сделали один короткий шаг навстречу и снова замерли. Наконец, жрец объявил: «Третий поклон — поклонитесь друг другу!». Сакудзюн повернулся к своей невесте и плавно склонил голову, едва заметно, собственническим жестом потянув за край разделяющей их красной шелковой ленты. Эмилия поклонилась в ответ. В этот миг грохот ритуальных барабанов и звон литавр достигли своего пика, объявляя брак заключенным. Ловушка захлопнулась окончательно. Принцесса выпрямилась под алым покрывалом, силой заставляя себя дышать ровно. Она знала, что прямо за её спиной стоят верные защитники столицы, но в этой золотой клетке Сакудзюна ей всё равно придется жить всю жизнь. После завершения поклонов жрец объявил начало ритуала «Цзяо бэй цзю». Двое слуг клана Са чинно приблизились, неся на лакированном подносе две изящные фарфоровые пиалы со сладким рисовым вином, связанные алой шелковой нитью. Сакудзюн взял свою пиалу с привычной ленивой грацией. Его янтарные глаза оставались полуприкрытыми, выражая глубокую, почти болезненную скуку ко всему происходящему вокруг. Весь этот блеск, сундуки со столичным приданым и напыщенные гости не вызывали в нем ничего, кроме глухого раздражения. Единственным, что удерживало его внимание, был скрытый под алым шелком силуэт Эмилии. Сквозь плотную ткань платка принцесса видела лишь размытые очертания его протянутой руки. Её сердце испуганно замерло: в памяти мгновенно ожил пузырящийся, шипящий след яда на деревянном столе. Она знала, на что способен этот человек. Сакудзюн подался чуть ближе, и над краем пиалы раздался его едва различимый шепот: — Пейте смелее, принцесса. Сегодня я не стал портить вкус вина. Они одновременно поднесли фарфор к губам, скрестив запястья. Красная нить натянулась между ними. По левую сторону от алтаря Ли Кою застыл, словно мраморное изваяние. Как вице-министр ведомства наказаний, он до последнего сохранял безупречную, строгую осанку, не позволяя ни единому мускулу на лице дрогнуть перед лицом мятежного клана Са. Но его пальцы, скрытые в широких шелковых рукавах судейского одеяния, сжались в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони. Для Кою этот вынужденный брак был личным поражением и жестоким ударом по авторитету молодого императора, которого он поклялся защищать. Позади него, выпрямившись в струну, неподвижно застыл генерал Ран Сюэй. Как и подобает одному из лучших офицеров гвардии столицы, он оставался абсолютно безучастным, безупречно выполняя свою церемониальную роль. Его лицо казалось высеченным из камня, а поза выражала лишь холодное подчинение воинскому долгу, скрывая за маской идеального исполнителя любые мысли. Сделав глубокий вдох, Эмилия одним долгим глотком осушила пиалу до самого дна. Сладкая, хмельная жидкость обожгла горло, но никакой боли не последовало — Сакудзюн действительно оставил её в живых, чтобы сделать своей игрушкой. Принцесса медленно опустила руку, а нить между ними безвольно провисла. Сакудзюн небрежным жестом опустил пустую пиалу на поднос слуги, словно финал этой свадьбы снова показался ему слишком пресным. Теперь они были скованы браком на всю жизнь перед лицом небес и всех присутствующих. Глава Са окинул зал долгим, торжествующим взглядом. Его глаза блестели от самодовольства: священный ритуал завершился именно так, как он замышлял, и теперь ни посланники двора, ни сам император не могли оспорить эту победу. Властным жестом он повелел начать свадебный пир.

***

В Западном павильоне воцарилась удушающая тишина, отсекающая жениха и невесту от праздничного шума. Воздух здесь был пропитан густым ароматом благовоний из орхидей и мускуса, а огромные свадебные свечи отливали багровым глянцем, отбрасывая длинные тени на шелковые оконные занавески. Эмилия неподвижно замерла посреди комнаты, не смея пошевелиться. Тяжелое парадное платье сковывало движения, а массивный золотой убор давил на виски, но самым невыносимым оставался алый отрез шелка, по-прежнему скрывавший её лицо от мира. В этой темноте её слух обострился до предела. Она напряженно ждала, когда Сакудзюн приблизится, сорвет эту преграду и начнет новую жестокую игру. Однако шаги Сакудзюна прозвучали совсем иначе. Он неторопливо приблизился и замер в полушаге от Эмилии. Его рука медленно поднялась, и владелец павильона плавным, почти небрежным движением потянул за край алого шелка. Ткань соскользнула на пол, обнажив испуганное лицо девушки. Прежде чем принцесса успела сделать вдох, он так же лениво обнял её за талию, прижимая к себе. Его поцелуй был лишен грубости, но дышал удушающей, тяжелой властью хищника, наконец запершего свою добычу. Когда Сакудзюн отстранился, на его губах играла едва заметная, загадочная усмешка, а в янтарных глазах по-прежнему читалась леденящая скука — даже это долгожданное обладание не смогло рассеять пустоту в его сердце. Он коснулся губами её виска и мягким, чарующим голосом произнес: — Теперь ты принадлежишь мне, принцесса. Вся, до самого последнего вздоха. Сакудзюн тут же отпустил её и сделал шаг назад, мгновенно разрывая разделявшую их близость. Небрежным, полностью безразличным жестом он сбросил с плеч парадную шелковую ленту на пол и, не удостоив свою молодую жену больше ни одним взглядом, направился прямиком во внутренние комнаты, ведущие в его личные покои. Для него этот спектакль со свадьбой был окончен в ту самую секунду, когда завершился священный ритуал. Пышные поклоны, сундуки со столичным приданым, лицо принцессы — всё это после мимолетной вспышки обладания в один миг потеряло для него всякий интерес, став смертельно скучным. Сакудзюн уходил к себе, оставив Эмилию стоять одну посреди приемного зала — брошенную, забытую, но по-прежнему запертую в его золотой клетке. Взглянув на брошенный алый платок и оставленную мужем свадебную ленту, принцесса медленно опустилась и подняла их. Словно пытаясь стереть следы его присутствия, она аккуратно отложила их на край лакированного низкого столика. Только после этого её дрожащие руки поднялись к голове. Пальцы, путаясь в дорогих шпильках, нащупали тяжелые золотые крепления свадебного убора. С трудом, преодолевая онемение в теле, она один за другим вытащила фиксирующие гребни. Тяжелая Фэнгуань с глухим, металлическим стуком опустилась рядом, на гладкую деревянную поверхность, где с тихим звоном рассыпались звенья нескольких разорванных подвесок из золотых цепочек. Вслед за свадебным убором по её плечам наконец свободно рассыпались длинные белоснежные волосы, нежно замерцав в багровых отсветах свечей. Оставаться здесь до утра Эмилия больше не могла. Оставив все свадебные атрибуты в опустевшем зале, она развернулась и направилась в противоположное крыло павильона — в личные покои. Только там, за закрытыми дверями своей спальни, она могла без сил упасть на широкую постель. Всё её тело мелко дрожало, а руки девушки инстинктивно, в защитном жесте легли на живот. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Вспоминая удушающую власть Сакудзюна и то, как его губы требовательно накрыли её собственные, она почувствовала, как к горлу подкатывает леденящий ком. В её чистом, наивном сознании этот поцелуй означал лишь одно — теперь она носит под сердцем его дитя. Ужас от того, что она связана с этим чудовищем не только нерушимым браком, но и новой, зародившейся в ней жизнью, окончательно лишил её сил, запирая в этом плену навсегда.