Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Служанка Корин закрыла за собой двери Западного павильона, оставляя Эмилию в приемном зале. Как только её шаги затихли в коридоре, гордость принцессы окончательно сломалась. Эмилия бессильно опустилась на низкую лоханьчуань у окна. Горькие слёзы стыда, обиды и всепоглощающего одиночества, которые с таким трудом удавалось сдерживать перед старейшинами рода Са, подступили к самому горлу, беззвучно застилая взор. Она отчаянно душила рвущиеся наружу рыдания, не позволяя себе издать ни звука. Эта дикая, враждебная провинция больше не сулила ей надежд на светлое будущее. За тонкой раздвижной перегородкой, отделявшей чайную нишу от остального пространства зала, раздался сухой треск веера. Там, в полумраке, лежал её жених. Обладая чутким слухом, он уловил её прерывистое, едва слышное дыхание, но даже не подумал подняться, чтобы проявить вежливость. Он лишь продолжал делать ленивые, размеренные взмахи, выдававшие его полное равнодушие. Его ничуть не трогало чужое присутствие, словно за стеной находилась не принцесса, а сломанная императорская кукла, мешающая ему отдыхать. Для него этот брак был пустой формальностью. Эмилия спрятала лицо в широких, расшитых золотой нитью рукавах своего одеяния, стараясь слиться с ночными тенями. Она до крови закусила губы, сдерживая плач. Всё, что ей оставалось в этой роскошной, но удушающей клетке — закрыть глаза и беззвучно молить Небеса о том, чтобы изводящий её монотонный шелест веера за стеной наконец прекратился. И в тот же миг в темноте раздался резкий щелчок — Сакудзюн единым движением захлопнул его, отрезая себя от её страданий. Вслед за этим звуком зал наконец погрузился в глухое, мертвенное безмолвие. Ночь тянулась мучительно долго, словно колесо сансары, застрявшее в бесконечном цикле пыток. Сон не шёл к измученной принцессе. Отрешённо вытянувшись на подушках кушетки в этой же приемной палате, она плотнее укуталась в оставленное здесь атласное покрывало, защищаясь от пронзительной весенней прохлады. Эмилия повернула голову к окну, безмолвно созерцая серебряный серп марта, плывущий сквозь рваные облака. Этот далёкий, холодный свет струился из вышины, напоминая о залитых огнями павильонах родной столицы и лишь сильнее терзая израненное сердце. Только когда небосвод на востоке начал бледнеть, окрашиваясь в предрассветные тона, принцесса наконец забылась в глубоком сне.

***

Утреннее солнце ранней весны щедро заливало террасу Западного павильона. Его яркие лучи пробивались сквозь полупрозрачные шёлковые занавеси, которые мягко колыхались от лёгкого ветерка, наполняя комнату удушающим золотистым сиянием. На юге, в провинции Са, весна наступала стремительно: за окном уже дышало ароматом цветущих деревьев, но горный ветер всё ещё нёс в себе едва заметную прохладу. Эмилия открыла глаза, с трудом пробиваясь сквозь остатки тяжелого сна. Она так и осталась лежать на лоханьчуане — низкой кушетке с деревянными бортиками у самого окна. Её плотное шёлковое платье, в котором она провела эту мучительную ночь, было безжалостно измято. Прямо напротив нее уже сидел Сакудзюн. Он бесшумно занял место у низкого лакированного стола, пока она спала. В золотистом сиянии он выглядел безупречно и пугающе красиво. Длинные тёмно-рыжие волосы мягкой волной спадали на широкий белоснежный халат, ярко отливая медью на свету. Его изящные пальцы удерживали крошечную фарфоровую пиалу, от которой поднимался тонкий пар. Пристальный, хищный взгляд янтарных глаз Сакудзюна насквозь пронзил Эмилию, заставив её похолодеть и замереть, лишая сил даже просто подняться. Сакудзюн неторопливо пригубил чай, сделал еще один глоток и плавно опустил тонкий фарфор обратно на лакированную поверхность стола. На его лице заиграла едва заметная усмешка, в которой сквозило откровенное издевательство. — Добрый день, принцесса, — его вкрадчивый, бархатный голос прозвучал удивительно мягко, но у девушки от него по спине побежали мурашки. Сакудзюн намеренно растягивал слова, явно наслаждаясь её замешательством. — Надеюсь, Западный павильон показался вам достаточно уютным? Вы спали так крепко, что я даже переживал, не пала ли на вас сонная порча. — Благодарю за заботу, второй молодой господин Са, — ответила она. Превозмогая слабость, принцесса заставила себя сесть на кушетке и расправила помятый подол, отчаянно пытаясь подавить дрожь в голосе. — Ваше гостеприимство… весьма специфично. Сакудзюн лишь рассмеялся, и этот сухой звук напомнил ей ночной треск веера. Он потянулся к глиняному чайнику и наполнил доселе пустую пиалу. Тонкая струйка зелёного напитка с тихим журчанием ударилась о фарфоровое дно. Затем он медленно пододвинул горячий сосуд к ней. — Специфично? О нет, принцесса, вы еще не видели истинного лица провинции Са, — его глаза опасно блеснули в мягком весеннем свете. — Выпейте. Это успокоит вас. Эмилия оставила пиалу нетронутой. Превозмогая леденящий страх, она подняла голову и посмотрела прямо в хищные янтарные глаза своего жениха. В этой удушающей тишине павильона, ради безопасности старшего брата Рюки и мира в империи она была готова наступить на собственную гордость. — Я знаю, что совершила непростительную ошибку, и теперь вы презираете меня. Но посмертный указ моего отца непреклонен. Второй молодой господин Са… я умоляю вас, не отказывайтесь от этого союза. Позвольте мне стать вашей женой. Доведите дело до свадьбы. Я согласна на любые ваши условия, какими бы суровыми они ни были, только не отменяйте этот брак. — Какая восхитительная, отчаянная покорность, принцесса, — его голос сочился ядом, когда он плавно потянулся к столу и бесшумно достал еще одну фарфоровую чашу. — Вы утверждаете, что согласны на все мои условия ради этой свадьбы? Вы должны доказать мне свою храбрость. Медленными, гипнотизирующими движениями он наполнил пустую пиалу зеленым чаем из глиняного чайника, уравняв её с остальными. А затем, со своей пугающей улыбкой, достал из широкого рукава белоснежного халата крошечный нефритовый флакон и хладнокровно вылил бесцветный яд в две из них. Сакудзюн коснулся тонкими пальцами фарфоровых краев и начал стремительно, неуловимо перетасовывать их по лакированному столу. Его руки двигались с ловкостью искусного фокусника, лишая Эмилию малейшей возможности отследить отравленный напиток. — В двух из этих пиал скрывается смерть, принцесса, а в последней — обычный чай, — прошептал Сакудзюн, упиваясь её оцепенением. — Вот моё главное условие: если вы действительно хотите нашей свадьбы, вы должны угадать, где нет яда, и осушить её до самого дна. Принцесса затаила дыхание, глядя на три абсолютно одинаковые фарфоровые чаши, над которыми поднимался обманчиво ароматный пар. Ловушка Сакудзюна захлопнулась с пугающей жестокостью. Она поняла: угадать невозможно, ведь отрава абсолютно бесцветна. Эмилия не стала медлить, не стала всматриваться и искать подсказки. Повинуясь слепому порыву, она просто протянула руку и взяла ту пиалу, что оказалась ближе к её правой ладони. Поднеся фарфор к губам, она одним долгим, непрерывным глотком осушила её до самого дна. Терпкая, горячая жидкость обожгла горло. Принцесса зажмурилась, внутренне сжавшись в ожидании невыносимой боли в груди. Сакудзюн замер. Его янтарные глаза хищно сузились, а на губах застыла предвкушающая улыбка. Он ждал зрелища: либо её предсмертной агонии, либо того, как она в последний миг сломается, упадет на колени и станет умолять о пощаде. Прошла секунда. Пять секунд. Десять. Ничего не происходило. Эмилия медленно выдохнула: сердце билось испуганно, но ровно. В фарфоре действительно был обычный зелёный чай. Чистая, абсолютная удача. Улыбка Сакудзюна мгновенно увяла. На его красивом лице отразилось глубокое, почти детское разочарование. Он раздраженно откинулся назад, небрежно толкнув пальцем оставшиеся на столе пиалы. Они опрокинулись. Напиток из отравленной чаши лужицей растекся по дорогому лаку, с едва слышным шипением въедаясь в древесину. — Как скучно, принцесса, — протянул он, и в его голосе больше не было прежнего азарта, лишь ленивое недовольство человека, у которого отобрали любимую игрушку. — Какая банальная, слепая удача. Небеса явно лишены вкуса, раз решили спасти вас столь неинтересным способом. Никакой драмы. Никакого красивого финала. — Но я всегда держу своё слово, — Сакудзюн резко подался вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, и поймал её за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Вы выиграли эту свадьбу, моя дорогая невеста. Поздравляю. Раз уж небеса оставили вас в живых, я выполню посмертный указ вашего отца. Но не думайте, что игра окончена. У нас впереди еще очень много долгих, мучительных ночей в этом павильоне. Посмотрим, как долго ваша удача будет защищать вас от меня. Он резко отпустил её, поднялся на ноги и направился к себе в покои, оставив Эмилию одну в залитом солнцем приемном зале — живую, победившую, но окончательно запертую в его золотой клетке. После того как шаги Сакудзюна окончательно стихли в глубине павильона, Эмилия словно лишилась сил. Напряжение, удерживавшее её всё это время, разом отпустило тело. Она тяжело опустилась обратно на шёлковые подушки, чувствуя, как кружится голова от пережитого страха. Она была жива, но эта победа не принесла облегчения. Взгляд принцессы, затуманенный подступившими слёзами, опустился на темную столешницу. Перед ней всё ещё была пролитая отрава. Зелёный чай, смешанный со смертоносным бесцветным ядом, продолжал разъедать дорогое красное дерево. Эмилия с тихим ужасом смотрела, как лак пузырится и портится, а в воздух поднимается едва заметный, едкий пар. Этот шипящий след на лакированной поверхности стал осязаемым напоминанием о том, насколько близко к ней подобралась смерть и насколько безжалостен этот человек.