Смотритель ковчега

      Кассий устало прикрыл глаза, уже перестав напевать — он просто больше не мог отвлекать себя от этого монотонного, въевшегося в мозг голоса маячка. Где-то около двух часов сигнал SOS терзал эфир, а сам учёный уже и не знал, что ему делать дальше: то ли молиться, то ли сдаться, то ли просто лечь на пол и ждать, пока кислород кончится или голод доберётся до него окончательно. Он утомился до такой степени, что даже собственная тень казалась ему слишком тяжёлой ношей.       Он снова, в который уже раз за сегодня, устало посмотрел на иллюминатор — на привычный, неизменный пейзаж из малиновых облаков газового гиганта и обгорелых осколков станции, парящих в вечной невесомости. И вдруг что-то изменилось. Сбоку, откуда-то из слепой зоны, медленно наползла тень. Не просто тень — огромная, тёмная, живая тень, которая перекрыла тусклый свет далёкой звезды и накрыла иллюминатор, словно гигантская ладонь. Кассий замер, не веря своим глазам. Столько времени одно и то же, одна и та же пустота, одни и те же обломки — а тут вдруг появилось нечто новое, незнакомое, и сердце пропустило удар. А через какой-то миг весь корпус станции ощутимо тряхнуло — глухо, низко, с противным металлическим скрежетом, будто кто-то огромный и неосторожный взялся за борт и притянул его к себе. — Что… — вырвалось у Кассия почти шёпотом. Он растерянно моргнул, силясь осознать происходящее, а потом его словно подбросило — он подорвался с места и, чуть не споткнувшись о собственные ноги, подбежал к ближайшей рабочей панели. Пальцы, дрожащие от волнения и долгого голода, заметались по сенсорным кнопкам, пытаясь вытащить из старой, изношенной системы хоть какие-то внятные данные. Панель мерцала, выдавала ошибку за ошибкой, но всё же, прокашлявшись помехами, выдала короткую строку: сигнал SOS принят, к станции пристыковался неизвестный корабль. Всё остальное — тип, класс, принадлежность, идентификационный номер — осталось за гранью читаемости, погребённое под слоями сбоев и давних повреждений. Кассий выругался сквозь зубы, стукнул кулаком по корпусу пульта, но тот лишь глухо загудел в ответ, не желая делиться подробностями.       Кто прилетел? Спасатели? Пираты? Охотники за технологическим хламом? А может, и вовсе те, кто взорвал станцию пять лет назад, и теперь вернулись, чтобы замести следы? По телу юноши пробежал холодок, неприятный и липкий, как прикосновение чужой руки. Он представил, как сейчас в шлюз ворвутся вооружённые до зубов головорезы в скафандрах, как они будут шарить по отсекам в поисках ценного оборудования, а его, застигнутого врасплох, просто пристрелят как ненужного свидетеля. Страх сжал грудь, но рядом с ним, ровно на той же чаше весов, лежало другое — изнурительное, тоскливое одиночество, которое он уже почти год носил в себе как груз. Прозябать тут и дальше, медленно сходить с ума среди мёртвых стен, слушая шипение вентиляции и собственное сердце — это ли не та же смерть, только растянутая на месяцы? — Ну уж нет… — выдохнул он, чувствуя, как страх отступает перед глухой, отчаянной решимостью. — Рисковать, так рисковать. Хуже, чем тут, уже не будет. Он перевёл взгляд на тусклый переключатель освещения в своём отсеке и решительно нажал на него. Вспыхнул аварийный свет — тусклый, жёлтый, но достаточный, чтобы обозначить своё присутствие, показать гостю, что здесь кто-то есть, кто-то живой, кто-то не боится выйти на контакт. Кассий замер у панели, прислушиваясь к тишине за переборками, и сердце его билось где-то в горле, отсчитывая секунды до того момента, когда неизвестный гость откроет двери и шагнёт в его мир — или в его могилу.

      Камаль даже не подозревал ещё, как его один‑единственный шаг сильно пошатнул устоявшийся внутри станции застывший покой, как содрогнулся мир существа, которое смогло заставить эту разваливающуюся тушу металлолома работать.       Ростоман замер на мгновение, подняв руку с фонариком, и скользнул задумчивым взглядом по стыковочной шахте. Как он и предполагал, встречала его тьма и сущий беспорядок. Повсюду валялись обломки креплений, куски изоляции, перекрученные кабели, свисающие с потолка, словно мёртвые лианы. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, с металлическим привкусом и едва уловимым запахом горелой проводки, смешанным с чем-то сладковато-гнилостным — тем букетом, который рождается только в давно заброшенных герметичных объёмах, где не работают фильтры. Казалось, изнутри станцию что-то медленно, но неумолимо рвало на куски — стены были покрыты глубокими трещинами, словно паутиной, а в некоторых местах проглядывала арматура, скрученная в немыслимые узлы. И пока что капитан «Иделии» совершенно не был уверен, что его глазам открылись последствия взрыва, зачистки и множества грабежей. Создавалось отчётливое ощущение, что здесь было что-то ещё, что-то необъяснимое, то, что нельзя было описать с точки зрения разума: какой-то неправильный, почти осязаемый холодок, пробегающий по спине, словно за ним наблюдали из самой глубины этих тёмных коридоров. — Так, спокойно… Не стоит себя накручивать и выдумывать ужасы там, где их нет. Это просто заброшенная станция. — успокоив самого себя, Камаль сделал глубокий и медленный вдох, а затем ещё более медленно постарался выдохнуть. Только сейчас он заметил, как его дыхание сбилось от нервов — привычное, казалось бы, дело, а сердце всё равно колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Потерев устало шею, ростоман перехватил плазменную винтовку так, как когда-то его учили на спецкурсах в Межгалактической академии биоморфной навигации и симбиотического пилотирования. Пальцы нащупали привычные выступы и переключатели, и это простое, отработанное движение вернуло ему капельку уверенности. После этого он уверенной походкой двинулся в глубь станции, продвигаясь по мрачному, бесконечно тянущемуся коридору.       Единственными источниками света в этой зоне были фонарь, встроенный в шлем, и ещё один, закреплённый на цевье винтовки, — их жёлтые лучи выхватывали из тьмы лишь небольшие клочки пространства, оставляя за их пределами непроглядную, почти осязаемую черноту. Зелёные глаза капитана внимательно всматривались в пустоту перед собой, пытаясь уловить хоть какое-то движение, хоть намёк на присутствие. Каждый его шаг — звонкий, царапающий цокот металла о металл — разбегался эхом по коридорам, отражался от дальних стен и возвращался уже искажённым, каким-то чужим, словно кто-то другой шёл за ним след в след, но стоило обернуться — позади была только тьма. В навигации ему помогали чудом уцелевшие таблички, которые висели чуть ли не над каждой дверью и дублировались у каждой развилки. Их межгалактическая символика, облупленная и потускневшая, всё ещё поддавалась прочтению, и Камаль благодарно сверял путь, стараясь не сбиться с маршрута.       Жаль, но «Иделии» не удалось подгрузить внутренний план станции — сканеры натыкались на глухие помехи и пустые сектора, а даже если бы она смогла, это сильно бы не помогло. Внутри слишком многое было изменено и разрушено: стены сдвинуты, перегородки пробиты, целые отсеки превратились в груды оплавленного хлама. И от этого казалось, что внутри действительно не осталось никого живого — только эта мёртвая тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием и гулом крови в ушах, да липкая, почти материальная тьма, которая обволакивала его с каждой минутой всё плотнее. Камаль уже прошёл большую часть складского сектора и вышел в сторону реакторной. Он рассудил так: вначале необходимо убедиться, что на станции безопасно находиться, проверить герметичность и радиационный фон, а уже после этого можно будет отправиться в комнату охраны. И если там ещё жива система наблюдения, он сможет через камеры проверить как можно больше помещений, не тратя силы и время на обход каждого закоулка. А вот если и там всё мертво — тогда придётся самому обшаривать каждый отсек, метр за метром, с риском наткнуться на что угодно. В принципе любой из вариантов устраивал Камаля, и он пока предпочитал придерживаться этого плана — ведь пока что он не нашёл никаких признаков жизни, но холодное, липкое чувство, что за ним наблюдают, не отпускало ни на секунду.

      На самом же деле светом удалось обеспечить только пару помещений — лабораторию и смежный с ней отсек хранилища, да и те горели тускло, с мерцанием, словно умирающие светлячки. Остальные коридоры и залы тонули в липкой, почти осязаемой тьме, и Кассий понимал, что этого катастрофически мало. Нужно было как-то подать ещё один сигнал о себе тому гостю, который пристыковался к станции, — дать ему понять, куда именно идти, где искать выжившего. Может, это настоящий спасатель, посланный Межгалактическим союзом, а может, просто случайный путник, который услышал SOS и решил проверить. А если нет, если это пираты или мародёры, то хотя бы Кассия заберут отсюда — или убьют, что, в общем-то, тоже неплохой исход, потому что всё лучше, чем просто сидеть и ждать голодной смерти или медленного истощения, когда каждый день ты таешь на глазах, а еды остаётся всё меньше и меньше. Он уже почти смирился с мыслью, что умрёт здесь, в этой металлической банке, и вдруг — стыковка, вибрация, значит, кто-то всё-таки пришёл. И теперь нужно было сделать так, чтобы гость нашёл его, а не заблудился в лабиринте разрушенных отсеков. — Так… так, думай, что ещё можно сделать… — прошептал Кассий, потирая переносицу и пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. — Я не уверен в целостности корабля и обшивки — откуда мне знать, не разгерметизировалась ли половина коридоров, так что тут всё как в банке, в которой неизвестно, какие стенки ещё держат, а какие вот-вот рухнут. Что я могу предпринять, чтобы намекнуть гостю идти именно сюда, а не в другой отсек, где его ждёт только пустота и обломки?       Он замер на мгновение, переводя взгляд с одной панели на другую, и вдруг его осенило: приёмник! Если удастся заставить его работать, можно будет передать хотя бы короткое голосовое сообщение. Блин, а если он повреждён, как и всё остальное вокруг? Впрочем, ладно, попытка не пытка — хуже уже не будет, а если получится, он сможет направить гостя прямо в лабораторию.       Вернувшись к панели, на которой всё ещё горела красная ошибка — тревожный, пульсирующий свет, — парнишка опустился на корточки и с решительным вздохом начал рыться в спутанных проводах, торчащих из развороченного корпуса. Пальцы его дрожали, но он упрямо перебирал жилы, пытаясь восстановить хотя бы базовое соединение. Конечно же, он ударился головой о выступающий край металлической стойки, на мгновение зажмурился от боли, выругался сквозь зубы, а потом, когда одна из оголённых клемм проскочила мимо пальцев и обожгла подушечку, чуть не вскрикнул, отдёрнув руку. Запахло горелым пластиком и собственной кожей — неприятно, но терпимо. Он сунул обожжённый палец в рот, пососал, поморщился и снова взялся за дело. И вдруг панель загорелась — слабо, мерцающе, но всё же загорелась, выдавая несколько рабочих опций.       Кассий быстро оценил свои возможности: он отключил надоевший сигнал маячка SOS (тот самый писк, который мучил его последние два часа), а вместо него включил сирену — протяжный, заунывный вой, от которого закладывало уши, но который точно привлечёт внимание. Кроме того, он активировал радиооповещение на борту, надеясь, что сможет говорить прямо через громкоговорители. Однако, когда он потянулся к микрофону, его пальцы нащупали лишь пустой разъём — микрофона не было, он либо был вырван во время взрыва, либо просто отсутствовал изначально. Кассий выругался, но не сдался. — Думай… думай… — бормотал он, лихорадочно осматриваясь в поисках альтернативы. И тут его взгляд упал на старые, допотопные наушники, валяющиеся в углу под слоем пыли и мусора. Вряд ли они работали, но выбора не было. Он схватил их, стряхнул грязь, нашёл подходящий разъём и с замиранием сердца вставил штекер. К его удивлению, индикатор питания тускло заморгал. Кассий быстро поднёс наушник к губам и, стараясь говорить чётко и громко, начал: — Прошу гостей посетить лабораторию, прошу вас, в лаборатории, я тут. Один. В лаборатории. — Он повторил это несколько раз, надеясь, что его голос просочится в общую сеть станции. Но он не знал, что система отображала его речь совсем не так, как он задумывал — где-то в недрах коммуникационного узла голос искажался, превращался в неразборчивый хрип, и вместо слов по коридорам разносились лишь обрывки звуков, пугающие и чуждые.       Сама станция действительно представляла собой жуткое зрелище. Горели только лампы холодного синего и тусклого белого света, и то в основном в центральных отсеках; многие коридоры были полностью лишены даже этого скудного освещения. Где-то свет был, но слабый, размазанный, словно сквозь толщу мутной воды, а где-то его не было вовсе — и там царила абсолютная, непроглядная чернота, в которой терялись даже очертания стен. Всё это казалось Кассию бесконечно далёким и глубоким, как колодец без дна.       Когда он наконец выключил сигнализацию и переключился на оповещение, в динамиках повисла тишина, но ненадолго. Сначала послышались тихие помехи — хрип, свист, гул далёких неисправных систем, а потом, сквозь этот хаос, пробился голос, но не его собственный, а какой-то искажённый, гнусавый, словно из-под воды: — «….кк…кшшшш….ккасскшшшш….кш кш ш….кшш ….шкш ….я тут….шшш….кшсс….»       Кассий вздрогнул, не сразу поняв, что это его же фраза «прошу гостей посетить лабораторию» превратилась в бессмысленный набор шипящих звуков. Он понял, что его голос не дошёл до гостя в нужном виде, что система настолько повреждена, что любое сообщение становится какофонией. Отчаяние снова сжало грудь, но он не позволил себе сдаться. Он выключил оповещение и, подумав несколько секунд, принял решение: снова включить сигнал SOS. Маячок — надёжная, проверенная вещь, даже если он не даёт голоса, он указывает направление. Возможно, гость уже заметил его и движется по коридорам, ориентируясь на этот монотонный писк. Кассий запустил сигнал и замер, прислушиваясь к шагам за дверью. Надежда, тонкая и хрупкая, как паутина, всё ещё теплилась где-то внутри, и он цеплялся за неё, как за последнюю соломинку.

      Поднявшийся вой сирены грохочущей волной понёсся по пустующим коридорам и помещениям станции З.Е.В. И он показался таким резким и ледяным, что Камаль дрогнул всем телом, инстинктивно повернувшись в сторону, откуда доносился звук. Сирена была где-то вдали, в совершенно другой части станции, но она била по нервам с такой силой, словно кто-то вскрывал его черепную коробку раскалённым шилом. Сердце Камаля сжалось, а затем застучало в груди в разы сильнее прежнего — глухо, отрывисто, как молот по наковальне. Этот звук означал жизнь. Кто-то там, в глубине этой мёртвой громады, подавал сигнал, звал, кричал о себе. И Камаль, стоя у порога реакторной, на мгновение заколебался. Его план был чётким: сначала проверить реактор, затем идти в комнату охраны. Но сирена рвала тишину, и этот вой перечёркивал все протоколы, все выученные за столетия правила. Зелёные глаза на мгновение задержались на тёмном проёме реакторной, а потом Камаль сорвался с места, даже не дав себе времени на раздумья. Он знал, что нарушает все инструкции, что бежит вслепую, что рискует влететь в ловушку или в зону с утечкой, но внутри него горело нечто более сильное, чем инстинкт самосохранения, — почти животная, физически ощутимая жажда контакта. За 235 лет полёта он общался с другими расами, да, но это были лишь короткие остановки на базах Межгалактического союза, считанные дни разговоров, дежурных обменов любезностями, а затем — снова месяцы, а то и годы полного одиночества, где единственным собеседником была Иделия, её тихий гул и мерцание интерфейсов. И сейчас, когда этот вой разорвал серую пелену рутины, что-то в нём сломалось. Он больше не мог ждать.       Прижав плазменную винтовку к корпусу и опустив её конец в пол, капитан мысленно отдал команду внутреннему компьютеру скафандра. Сапоги с металлическим треском зашевелились и стали мгновенно менять структуру — слой за слоем перестраивались сегменты, выдвигались усиленные сочленения, амортизаторы налились упругостью. Менялось не его тело, менялась одетая броня, отчего он стал выше на полголовы, а ноги перестали походить на человеческие: стопа словно обросла каркасом из хитиновой кости, и теперь ростоман стоял на пальцах и плюсне, как хищная птица, готовящаяся к броску. Серповидный коготь на пятке задумчиво приподнялся, а затем с силой впился в пол станции, оцарапывая металлическую пластину до крутой, взвизгнувшей стружки. Изгиб ног стал намного превосходить человеческие возможности мобильности, и Камаль почувствовал, как экзоскелет мягко напрягся, передавая ему невероятную мощь. Он невольно ухмыльнулся, ловя мимолётную вспышку удовольствия от этого давно забытого ощущения, и уже через миг сорвался на бег, рванув во тьму станции, туда, откуда доносился вой сирены. Его каждый шаг был подобен раскату грома — звенящий колокол шума бахал словно поршень в машине, разогнавшейся до безумной скорости, отдаваясь вибрацией в полу и стенах.       Камаль просто нёсся вперёд, не сбавляя скорости даже на поворотах — он просто влетал ногами в возникающую стену и с ещё большей силой отталкивался от неё, рвясь дальше, не обращая внимания на хлам, на торчащую арматуру, на обломки креплений, которые разлетались в стороны от его ударов. Он не задумывался больше о рисках, не просчитывал маршрут, не сверялся с картой — он просто двигался вперёд, впервые за долгое время чувствуя, как глаза цвета бледной зелени начинают насыщаться изумрудными искрами энергии и жизни. Динамики в шлеме разразились треском и шорохом, пытаясь передать какой-то сигнал, но их голос полностью угас в том топоте, что учинил сейчас Камаль. Он слышал только собственное дыхание, собственное сердце да грохот своих же шагов, многократно усиленный эхом пустых коридоров. Тьма, хлам под ногами, провалы в полу, зияющие дыры, из которых тянуло холодом и запахом горелого металла, — ничто не имело значения. Капитан просто двигался вперёд, на звук, на этот спасительный вой, который манил его, как маяк в ночи.       И только когда прямо перед носом возникли запертые двери, он наконец остановился. Звуки сирены здесь казались ещё громче — они прорывались в эту часть станции через вентиляционные решётки и, возможно, через остатки уцелевших динамиков, висящих на стенах. Камаль шумно вдохнул, фильтры в шлеме отозвались шипящим звуком, и он мельком перевёл взгляд на встроенный монитор. Как и думал, кислорода он потратил больше, чем нужно было бы при обычной ходьбе, — бег в экзоскелете сжигал запас с пугающей скоростью. С другой стороны, Иделия уже подтвердила, что здесь можно безопасно дышать и без шлема, так что он мог сэкономить резерв. Может, и хорошо, что тут оказались эти двери, ведь из-за них капитан хоть немного соизволил остановиться и оценить обстановку. А она изменилась существенно: в этой части станции кое-где уже работали лампы, хотя их тусклый, болезненно-жёлтый свет едва ли вообще мог что-то осветить нормально, оставляя по углам густые тени. И всё же это был хороший знак — значит, где-то рядом ещё теплилась энергия, значит, кто-то или что-то поддерживало жизнь в этом металлическом трупе. От этой мысли на сердце становилось легче, и Камаль позволил себе выдохнуть.       Обратив внимание на двери, он подошёл к панели управления и для приличия попытался воспользоваться универсальным взломщиком, прихваченным с корабля. Но двери не поддались на уговоры — экран замка выдал лишь ошибку бледно-красными буквами, и Камаль с досадой убрал устройство. — Хах, чёрт… да я, похоже, и впрямь сошёл с ума. Хаха… не волнуйся, Иделия, я говорю это в шутку. Просто я слишком перевозбудился, представляя, что здесь есть кто-то живой и достаточно разумный, чтобы хотя бы просто поболтать за чашкой чая… — Он усмехнулся собственному голосу, который звучал хрипло и чуть надломленно. — Знаю-знаю, я все протоколы нарушил, ломанувшись сюда не разбирая дороги, но я уже просто не могу остановиться, когда я так близко. Понимаешь? Я не могу позволить себе упустить этот шанс, даже если он окажется ловушкой.       Сняв с головы шлем и поморщившись от спёртого, слегка кисловатого воздуха, Камаль подошёл ближе к дверям. Зелёные глаза ростомана с ленью глянули на висящий на поясе лазерный резак, и на лицо вернулось почти привычное скучающее выражение — но это был лишь миг, слишком уж скучный и не будоражащий так же сильно, как недавняя бешеная пробежка. Камаль расплылся в ухмылке, чувствуя, как в груди снова закипает азарт, и, подняв ногу, с разворота ударил ею по шву раздвижных дверей. Грохот металла поднялся просто колоссальный — казалось, вся станция заревела в безумном вопле и чудом пережила это сотрясение. Но этого оказалось достаточно, чтобы создать щель между стальными створками. — Так-то лучше. — Камаль удовлетворённо посмотрел на образовавшуюся брешь.       И в этот момент сирена стихла. Резко, оборвавшись на полуслове, оставив после себя лишь звенящую тишину, которая показалась ещё более гнетущей, чем вой. Внутри Камаля что-то болезненно сжалось, взревело терпким отчаянием — неужели он опоздал? Неужели тот, кто подавал сигнал, исчез, угас, как этот звук? Но через мгновение, сквозь наступившую мёртвую тишину, он услышал писк. Короткий, раздражающе знакомый — сигнал SOS. Потом ещё, и ещё, и сердце Камаля пропустило удар, а затем забилось часто-часто, вырываясь из груди. Он аж выдохнул облегчённо, запрокинув голову, мысленно возблагодарив все звёзды за то, что ещё не всё потеряно. Кто-то ждал его. Кто-то звал, делал всё возможное, чтобы дозваться. И Камаль чувствовал, как эта мысль наполняет его силой, заставляя действовать быстрее, смелее.       Волосы ростомана с тихим шелестом ожили и живым зелёным массивом потянулись к бреши в створках двери. Ощупывая покореженный металл, они заструились внутрь тончайшими лозами, проникая всё глубже, обволакивая замки и механизмы. Двери жалобно заскулили от натуги, мелко задрожали перед вторжением чужеродной плоти, но зелень всё росла, давила изнутри, чернея и грубея до состояния ветвей, до мощного корня, который раздвигал створки с неумолимой силой. Теперь внутрь можно было легко просунуть ладонь, и Камаль сделал это в ту же секунду — даже повредив пару собственных прядей, он отчаянно вцепился в створки и, задействовав всю мощь экзокостюма, раздвинул двери достаточно широко, чтобы протиснуться внутрь. — Значит… дальше лаборатория, столовая и жилой отсек? — скользнув взглядом по надписям на стене, Камаль, держа шлем в одной руке, осмотрел очередную развилку. Прислушавшись, он уловил, что писк маячка доносится именно оттуда, где значилась лаборатория. Он двинулся вперёд, чувствуя, как каждый шаг приближает его к тому, кого он так долго искал, и на губах его застыла полубезумная, почти голодная улыбка.

      Опять этот звук — долгий, протяжный сигнал, что как заноза въелся уже в самый мозг, сверлил его, не давая покоя ни на секунду. Каждый новый писк заставлял парня напрягать извилины и переживать с удвоенной силой. Переживать, вдруг ему всё это просто показалось? Вдруг это вовсе не корабль, а какой-то обломок, случайно оторвавшаяся часть станции или чужого судна, которая теперь дрейфует по орбите, а он тут, в своём воображении, уже нарисовал себе спасителя, который вот-вот войдёт и вытащит его из этой железной клетки. Глупо, конечно, но надежда, даже самая нелепая, цеплялась за его сознание с упорством утопающего за соломинку.       С другой стороны, если там и правда кто-то есть, это могут оказаться вовсе не доброжелатели. Тогда они могут просто убить парня — сразу, как увидят, пристрелят из плазменных винтовок или любого другого оружия, которое обычно таскают с собой мародёры и расхитители. Кассий не раз слышал страшные истории о том, как такие типы находят заброшенные станции, обшаривают их, забирают всё ценное, а тех, кто попадается им на пути, устраняют без лишних разговоров, просто чтобы не оставлять свидетелей. Его передёрнуло от одной только мысли, что он может открыть дверь и увидеть направленный в лицо ствол.       А ещё он мог попасть к мусорщикам. Эти странные существа — не люди, чаще всего какие-то гибридные расы с окраин галактики — подбирали всё, что плохо лежит: корабли, запчасти, детали, металлы, драгоценности, животных, органы, таблетки, даже самих живых существ. В их арсенале было всё, и торговали они чем угодно, не гнушаясь ничем. Попасть к ним как один из объектов продажи означало одно из двух: или тебя пустят на органы, разобрав по частям, или продадут как раба, и тогда уже никто не сможет предсказать, где и как ты закончишь свои дни. Кассий слышал леденящие кровь байки от старых коллег, и сейчас эти истории всплывали в памяти с пугающей отчётливостью, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Такие рассказы темноволосый слушал и раньше, но теперь они казались не просто страшилками, а вполне реальной угрозой, нависшей над ним. Он никак не мог отделаться от липкого, ползучего чувства тревоги, которое постепенно застилало его разум, как туман, лишая способности мыслить ясно и здраво. Вдруг он приведёт к себе вовсе не друга, а того, кто изменит его жизнь до неузнаваемости — и не в лучшую сторону? Вдруг он сам, своей рукой, откроет дверь своей же гибели? — ТАК! — громко произнёс Кассий, пытаясь перебить собственные панические мысли, и хлопнул себя по щекам — больно, со звоном, чтобы отрезвиться. Глаза защипало от резкого движения, но это помогло. Он выдохнул тяжело и долго, выпуская из лёгких весь накопившийся страх, а затем сделал очень глубокий вдох, наполняя грудь спёртым, металлическим воздухом станции. Встав, он подошёл снова к панели и, уставившись на её тускло мерцающие огоньки, решил просто подождать. — Я просто себя глупо накручиваю, тут даже и защититься нечем, так что… просто подожду тут… а там будь что будет, — пробормотал он себе под нос, подняв руку и проведя ладонью по лицу, стирая выступивший пот. Он задержал пальцы на рте, скрывая нервную, почти безумную улыбку, которая сама собой полезла на лицо — улыбку человека, который слишком долго был в изоляции и теперь готов принять любую участь, лишь бы она отличалась от медленного угасания в тишине. — Всё равно лучше, чем подохнуть тут, в одиночестве, от голода или от того, что системы откажут окончательно…       Он прислушался и неожиданно услышал очень громкий, сильный скрежет металла — такой, что вибрация пробежала по полу и отдалась в ступнях. Кассий вздрогнул всем телом, но заставил себя не отступать. Он упрямо решил перестать бояться, хотя каждый нерв в его теле кричал об опасности. Он продолжал стоять у маячка, уставившись в сторону двери, и понимал, что тот, кто идёт, явно направляется сюда. Рано или поздно он войдёт в эту комнату, и тогда уже всё будет видно — друг, враг, спаситель или палач. Исход встречи решится в считанные секунды.       Разумные слова и внешняя сдержанность учёного были сейчас как никогда кстати, но внутри всё кипело. Его руки чуть дрожали, пальцы слегка подрагивали, он и сам покрылся холодным, липким потом, который выступил на лбу и на спине, пропитывая тонкую ткань старой рубашки. Кто бы что ни говорил, но сейчас было страшно — страшно до тошноты, страшно до ломоты в суставах. Непонятное, приближающееся неведение пугало сильнее любого очевидного врага, потому что неизвестность не давала возможности подготовиться, придумать план или хотя бы понять, что ждёт за дверью. И от этого по телу пошла мелкая, противная дрожь, которую он не мог унять. Кассий положил руки на панель, облокотившись на неё, чтобы хоть немного успокоиться и зафиксировать тело, которое норовило предательски согнуться. Он поднял глаза, поднял голову и устремил взгляд в сторону двери. Ему казалось, что он слышит довольно долгие и тяжёлые шаги — они приближались, гулко раздаваясь в коридоре, и сердце отбивало такт в унисон с ними. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло горло, и приготовился. Как только гость покажется в проёме, Кассий будет смотреть ему прямо в глаза, готовый встретить свою судьбу — что бы она ни несла.