Смотритель ковчега

Камаль чувствовал, как с каждым новым шагом ему физически становится тяжелее его делать. Это была не усталость и не тяжесть в прямом смысле — его тело, усиленное экзоскелетом, могло бежать ещё километры без остановки. На самом деле это было скорее волнение, дикий, почти болезненный трепет, ощущение некой огромной ответственности за то, что он наконец-то найдёт на этой станции хоть кого-то живого, настоящего. Мысль о том, что за дверью может оказаться пустота, пустой отсек с остывшим оборудованием, заставляла его внутренности сжиматься в тугой узел. Он не знал, что будет делать, если никого не найдёт, — возможно, просто сядет на пол и закроет глаза на несколько часов, позволяя отчаянию захлестнуть его с новой силой. Но сейчас, когда он приближался к лабораторному отсеку, каждый удар сердца отдавался в висках глухим, настойчивым стуком, и руки, сжимавшие винтовку, слегка подрагивали от переизбытка чувств. Первым из темноты прохода, ведущего в лабораторию, тягуче-медленно показалась лапа раптора — трансформированный ботинок экзокостюма, с хитиновыми наростами и серповидным когтем, который мягко коснулся металлического пола, оставляя за собой едва заметную царапину. Затем из мрака вынырнул белый бутон цветка — примерно на высоте двух метров от пола, он покачивался в такт движению, и на него случайно упал тусклый свет мигающей лампы. Бутон тут же, на глазах, стал медленно раскрываться, лепестки разворачивались один за другим, обнажая нежную сердцевину, словно приветствуя свет после долгих лет тьмы. А потом уже показалось и лицо Камаля — с его изумительными зелёными глазами, которые сейчас горели живым, почти лихорадочным блеском, и мягкими, спокойными чертами, в которых, однако, читалась едва сдерживаемая буря эмоций. Показался он весь, облачённый в углеродный скафандр, держащий плазменную винтовку дулом в пол — жест, который должен был показать, что он не агрессор, — а в другой руке — снятый шлем, который он сжимал так крепко, что побелели костяшки. — Эй, есть кто живой? — голос Камаля прозвучал высоко и непривычно даже ему самому — сорвавшийся, чуть хриплый, с надрывом, которого он сам от себя не ожидал. Он медленно осматривался, пытаясь нормально разглядеть всё вокруг сквозь полумрак и мелькающие тени, и вдруг его взгляд наткнулся на фигуру! Он заметил выжившего! От этого на лице юноши расцвела радостная, искренняя улыбка — такая широкая и тёплая, что улыбались даже уголки глаз капитана, и вокруг них собрались тонкие морщинки, которых не было уже много лет. — А, вот ты где.! Я тебя искал… Это ведь ты заставил эту рухлядь работать и послал сигнал SOS? — выпалил он, и в голосе его звучало неподдельное облегчение, смешанное с восторгом и изумлением. Словно одёрнув самого себя, осознав, что слишком разгорячился, он смутился и торопливо мысленно попросил Иделию вернуть его костюму стандартную форму. Металлические сегменты с тихим шипением перестроились, сапоги-лапы сжались, превращаясь в обычные ботинки, рост уменьшился, и Камаль, сделав шаг навстречу человеку (а это был именно представитель этой расы — он узнал эти черты, эту осанку по базам Межгалактического союза), оказался почти на одном уровне с ним. А точнее, незнакомец был даже немного выше ростомана, и это внезапное изменение перспективы заставило Камаля почувствовать себя почти уязвимым, но он не позволил себе отступить. — Я. я должен представиться… Меня зовут Камаль Нелумбий, я капитан биоморфного миграционного ковчега-крейсера «Иделия». — Он запнулся на мгновение, переведя дух, и продолжил, стараясь придать голосу официальную твёрдость, хотя внутри всё пело и ликовало от того, что перед ним стоял живой, дышащий человек. — Мы получили сигнал SOS с вашей станции. Я подавал запрос на стыковку, но ответа не получил, и мы были вынуждены самостоятельно проникнуть сюда. Как я понимаю, ваш сигнал был действительно экстренным. Готов оказать помощь.? Камаль кивнул головой, как бы намекая, что теперь настала очередь собеседника представиться и объяснить, что же здесь произошло. Его зелёные глаза пристально всматривались в мужчину, стоящего перед ним, — и это был оценивающий взгляд, но не пренебрежительный, не высокомерный, а скорее похожий на взгляд врача, который видит пациента в тяжёлом, истощённом состоянии. Он подмечал каждую деталь: бледность кожи, впалые щёки, тени под глазами, исхудавшие руки, дрожь в пальцах, — и в груди его шевельнулось что-то тёплое и сострадательное. Он хотел уже сделать ещё один шаг, протянуть руку, предложить воду или еду, но понимал, что сначала нужно услышать ответ, понять, кто этот человек и почему он оказался здесь один в этой мёртвой металлической клетке.       Первое, что увидел учёный, когда двери наконец разъехались в стороны с протяжным, жалобным скрежетом, — это часть странной, явно нечеловеческой лапы, облачённой в хитиновый каркас скафандра. От этого зрелища всё тело Кассия опять пробила лёгкая дрожь, и ноги даже хотели подкоситься, настолько неожиданным и чуждым оказалось это видение после долгих месяцев абсолютной пустоты. Затем он увидел бутон — живой, белый, с едва заметным жёлтым отливом, торчащий из волос незнакомца, и это было настолько необычно и прекрасно, что у Кассия перехватило дыхание. А потом перед ним предстал весь юноша — высокий, стройный, с бледной перламутровой кожей и глазами цвета утренней зелени, одетый в лёгкий, но явно высокотехнологичный экзоскелет, который уже начал трансформироваться, складываясь и уплотняясь в обычную, почти гражданскую одежду. В руке он держал шлем — углеродный, обтекаемый, с тёмным забралом.       Гость остановился на пороге, окинул взглядом лабораторию, развалины приборов, горы пыльных записей, а затем его взгляд упал на Кассия. И в этот миг учёный услышал вопрос — чёткий, звучный, на межгалактическом языке, который он понимал прекрасно, потому что изучал его ещё на Земле. Голос был хрипловатым, но тёплым, и в нём слышалась неподдельная заинтересованность.       Кассий шумно, с присвистом выдохнул, и первым его движением было повернуть переключатель на панели — он отключил маячок, и ненавистный писк, терзавший его последние часы, наконец умолк, оставив после себя благословенную, почти оглушающую тишину. Сердце бешено колотилось где-то в горле, вырываясь наружу, и учёный чувствовал, как капельки холодного пота стекают по вискам. Он поднял руку и приложил ладонь к груди, пытаясь унять этот бешеный ритм, унять дрожь, которая сотрясала его изнутри. В глазах защипало от подступивших слёз облегчения, и он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы не разреветься прямо сейчас, перед этим прекрасным незнакомцем. — ДА… — вырвалось у него резко, почти криком, и он сам удивлённо прикрыл рот ладонью, осознав, как громко и отчаянно это прозвучало. Кассий смущённо улыбнулся, чувствуя, как щёки заливает краска, и уже спокойнее, с теплотой в голосе, повторил: — Да, это был я. Сигнал подавал я. Я весьма рад, что ты смог уловить его, этот старый маячок, который, того и гляди, рассыплется в прах прямо у меня на глазах. — Он попытался пошутить, но голос дрогнул, выдавая всё напряжение последних месяцев.       Гость представился: Камаль Нелумбий, капитан ковчега «Иделия». Кассий слушал, пытаясь сопоставить эту внешность с теми знаниями, что хранились в его памяти. Ростоман — да, именно так, он вспомнил лекции по ксенобиологии: раса древовидных гуманоидов, обладающих симбиотической связью с растительностью. Его волосы, переливающиеся бледно-зелёным, с живыми бутонами на концах, и лёгкий аромат свежей листвы, исходящий от него, — всё это подтверждало догадку. Кассий почувствовал, как в груди разливается тепло от осознания, что он не один, что перед ним живое, дышащее существо, а не очередная галлюцинация, порождённая одиночеством. — Я Кассий Восс, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Учёный, специалист по молекулярным преобразованиям. С Земли, если это вообще сейчас имеет значение. Прибыл на станцию «З.Е.В.» в составе экспедиции по обмену знаниями и для проведения собственных исследований. — Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями, а затем продолжил, чувствуя, как слова льются сами собой, освобождая его от груза пережитого: — По последнему, что я помню перед криосном, — взрыв в биоморфном отсеке, пожар, цепная реакция. Мой отсек оказался отрезан от основных челноков, дышать становилось всё труднее, и за мной никто не пришёл. Я не придумал ничего лучше, чем запереться в капсуле криосна и заморозить себя — просто чтобы не сгореть заживо. — Он горько усмехнулся, потирая переносицу. — Но я не рассчитал время. Заморозился на пять лет, а не на несколько часов, как планировал. Очнулся уже здесь, в этой лаборатории, которая вместе со мной дрейфовала в космосе, прикреплённая к остаткам станции. И всё это время я был как в банке — не мог выбраться, не мог даже связаться с кем-то нормально. Я учёный, а не инженер, и моих знаний хватило только на то, чтобы настроить минимальное жизнеобеспечение, рассчитать остатки провизии и в конце концов заставить этот старый маячок работать. — Он улыбнулся, и в этой улыбке читалась и горечь, и искренняя благодарность.       Кассий почувствовал, что ноги больше не держат его, и, не смущаясь, просто осел на пол, привалившись спиной к стене. Он поднял руку, останавливая Камаля, давая понять, что всё в порядке, что ему просто нужно перевести дух. Год в одиночестве, в постоянном страхе, что кислород кончится или еда иссякнет, — это не шутка. Он смотрел на этого удивительного ростомана и не мог поверить, что тот действительно здесь, в этой лаборатории, среди разбитых колб и пожелтевших бумаг. — Я уже почти год здесь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — и честно, я уже перестал надеяться, что кто-то придёт. Сначала я боялся пиратов или мародёров, думал, что любой звук — это конец. А потом перестал бояться и просто ждал. — Он замолчал, закрывая лицо руками, пытаясь справиться с внезапной волной эмоций, которая накрыла его с головой. Всё тело всё ещё дрожало, сердце билось неровно, но страх постепенно отступал, уступая место невыразимому облегчению. Он чувствовал, как холодный пот, покрывавший его кожу, начинает высыхать, как озноб уходит, сменяясь благодатным теплом. — Дай мне пару минут, — попросил он, не отнимая ладоней от лица. — Просто прийти в себя. Здесь нет ни видео, ни нормальной связи, только этот чёртов писк маячка… Я уже думал, что это не корабль, а просто очередной обломок, или что ты — мусорщик, который хочет меня пристрелить и забрать оборудование. — Он нервно рассмеялся, и в этом смехе звучала и ирония, и благодарность судьбе. — Но ты здесь. Настоящий. Я не сошёл с ума. — Он убрал руки от лица и посмотрел на Камаля с тёплой, немного смущённой улыбкой. — Спасибо, что пришёл. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.       Камаль, видя, как учёный в чёрном халате вдруг резко стал оседать на пол, инстинктивно сделал шаг вперёд — готовый хоть здесь и сейчас подхватить его, поймать за плечи, удержать от падения, оказать первую помощь, если понадобится. Но его остановил мягкий голос Кассия, который звучал ровно и спокойно, но в то же самое время был словно в любой момент готов сорваться — тонкая струна, натянутая до предела, которая вот-вот лопнет. Зелёные глаза ростомана чуть напряжённо прищурились, внимательно наблюдая за человеком. И здесь не нужно было ничего ни говорить, ни делать. Камаль вполне мог понять, что творится сейчас с этим хрупким существом напротив, — он знал это состояние по самому себе, по тем долгим месяцам, когда тишина становилась громче любых слов, а одиночество — плотнее любых стен. Он видел эту дрожь в пальцах, эту бледность, этот лихорадочный блеск в глазах, который бывает у тех, кто слишком долго не видел живого лица. И Камаль терпеливо ждал, не торопя, не нарушая тишину, давая человеку пространство, чтобы тот мог вновь собрать себя по кусочкам.       Опустив глаза на пол, юноша с зелёными волосами выдохнул почти облегчённо. Он перевёл взгляд на собственные руки, на мгновение задержав его на тонких пальцах, которые всё ещё помнили вибрацию корабля, а затем поднял руку, в которой держал плазменную винтовку, и накинул на себя болтающийся в воздухе ремень через голову. Оружие мягко легло за спину, убранное, больше не мешающее, но всё ещё доступное в случае опасности. Затем он поднял шлем, нажал на пару кнопок, и тот с тихим шипением сложился до размера небольшого футляра от солнцезащитных очков — компактный, почти невесомый, — и с лёгким щелчком прикрепился на магнит к его поясу, заняв своё привычное место. — С твоего позволения, — произнёс Камаль негромко, и в голосе его звучала мягкая, почти робкая осторожность — словно он боялся спугнуть эту хрупкую надежду, которая только что родилась между ними.       После этих слов он просто подошёл к Кассию и сел рядом — молча, не касаясь, но близко, на расстоянии вытянутой руки, чтобы человек чувствовал его присутствие, его тепло, его живое дыхание. Ростоман был готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы тот, кто сидел рядом с ним, смог прийти в себя, собраться с мыслями, перестать дрожать и вспомнить, что он не один в этой металлической пустоте. Камаль сидел неподвижно, чувствуя, как воздух в лаборатории постепенно наполняется чем-то новым — не просто запахом пыли и горелого пластика, а терпким, чуть горьковатым ароматом человеческого пота, эмоций, усталости, смешанных с облегчением. Он смотрел перед собой, но краем глаза видел, как подрагивают плечи Кассия, как сжимаются и разжимаются его пальцы, и в груди у самого Камаля что-то отзывалось на это глухим, болезненным эхом. — Я думаю… тебе было очень тяжело весь этот год… — начал он осторожно, подбирая слова с трудом, словно доставая их из глубокого колодца собственной памяти, где они пылились десятилетиями. — И ты хорошо постарался. Ты молодец.       Его слова звучали на грани неловкости и искренности — они выходили чуть сбивчиво, с паузами, словно он с большим трудом вспоминал содержание курсов по психологической поддержке пострадавших в экстремальных ситуациях, которые когда-то проходил в рамках обучения на должность капитана корабля. Теперь он неумело пытался воспользоваться этими знаниями, продиктованными сухими учебниками, но внутри него самого не было ни одной строчки из тех методичек — только живое, почти осязаемое сочувствие. Он знал, что люди, в отличие от ростоманов, куда более социозависимый вид, и год полного одиночества в полной изоляции для человека протекает куда тяжелее, чем для тех же дриад, которые веками могут существовать в симбиозе с природой и собственным кораблём. А Кассий ещё очень хорошо держался — он выжил, сохранил рассудок, нашёл способ подать сигнал и даже сумел настроить минимальное жизнеобеспечение. Он сделал намного больше, чем смог бы обычный человек в его ситуации. Возможно, это просто особенность человеческого вида — эта удивительная способность цепляться за жизнь даже тогда, когда все шансы уже потеряны, — но это действительно вызывало в Камале неподдельное восхищение и что-то тёплое, почти забытое, что он не испытывал уже много лет. — Хах… сложно это немного, прости… — произнёс он, чувствуя, как собственные слова становятся слишком тяжелыми, слишком неуклюжими. — Я лучше, наверное, помолчу. Он замолчал, давая тишине сделать свою работу. И когда увидел, что плечи Кассия начали расправляться, а дыхание становиться глубже и ровнее, Камаль мягко добавил: — И когда будешь готов, мы пойдём в стыковочную шахту. Хорошо? В голосе его не было приказа — только тихое предложение, приглашение, в котором слышалась забота. Он не торопил, не настаивал, просто ждал рядом, готовый протянуть руку в любую секунду, если этот человек, переживший столько, всё ещё будет нуждаться в опоре.       Нахождение рядом с собой живого существа и правда очень быстро помогло учёному прийти в себя. Его сердце, ещё недавно бешено колотившееся где-то в горле, начало замедляться, входя в привычный, спокойный ритм; дыхание перестало быть рваным и поверхностным, становясь глубже, ровнее, наполняя лёгкие спёртым, но уже не таким чуждым воздухом лаборатории. Мысли, которые ещё минуту назад метались в панике, словно испуганные птицы в клетке, начали успокаиваться, выстраиваться в стройные ряды, обретая привычную для учёного логику и порядок. Он посмотрел на дриада — на этого удивительного юношу с зелёными волосами и живыми бутонами, которые покачивались при каждом его движении, — и благодарно кивнул ему в знак того, что понимает, что его не торопят, что ему дают время. Затем Кассий прикрыл глаза, позволяя себе просто дышать, чувствуя, как напряжение, копившееся месяцами, начинает потихоньку отпускать его, и попытался теперь разложить по полочкам всё, что нужно сделать, что взять, что сказать, как действовать дальше. Предложение покинуть этот отвратную станцию, эту жестяную банку, механическую клетку, которая стала его тюрьмой на целый год, вывело парня из состояния лёгкого обдумывания — он резко открыл глаза и улыбнулся, глядя на собеседника с каким-то бешеным, почти озорным блеском во взгляде, словно перед ним был не просто выход из заточения, а долгожданное освобождение, которое он уже и не надеялся получить. — Я бы хоть сейчас хотел это сделать, эта консервная банка меня уже достала, — признался он, и в голосе его звучала неподдельная, искренняя усталость, смешанная с ликованием.       Он ещё раз глубоко вздохнул, ощущая, как воздух наполняет его лёгкие, а затем медленно выдохнул, собираясь с силами. Опершись на руки, Кассий осторожно, с трудом поднялся с пола — ноги слегка дрожали после долгого сидения, мышцы затекли от неподвижности, но он упрямо выпрямился, чувствуя, как каждый позвонок встаёт на своё место. Кое-как устояв, он потянулся — широко, по-звериному, разминая затёкшие плечи, шею, спину, словно волк, который наконец-то выходит из логова на долгожданную охоту. Его глаза прищурились, тело повело, проверяя, все ли суставы на месте, все ли мышцы готовы к движению, и с каждым новым шагом он становился всё увереннее, всё твёрже. Походка из неуверенной, шаткой превращалась в пружинистую, целеустремлённую, и теперь перед Камалем стоял уже не хрупкий, обессиленный юноша, а человек — со своим стержнем, со своими мыслями, со своей волей, которая не сломалась даже после года в этой металлической пустоте. — Но сперва надо забрать вещи, — произнёс Кассий, и в голосе его зазвучала деловая, почти холодная собранность, свойственная каждому учёному. — Всё же не хочу оставлять тут свои наработки.       Он был учёным до мозга костей, и первым делом его мысли, даже в такой момент, обращались к его достижениям, к результатам долгих лет исследований, к тем крупицам знаний, которые могли принести пользу не только ему, но и другим разумным существам по всей галактике. Это было важнее личных вещей, важнее удобств — это была его жизнь, его наследие. Встав, он окинул лабораторию взглядом, привычно оценивая, что стоит забрать, а что можно оставить, и начал действовать. Сначала он открыл старую, побитую временем консоль и извлёк из неё записи — несколько голографических кристаллов и стопку бумажных, пожелтевших от времени листов, исписанных мелким, аккуратным почерком. Он сложил их в небольшой кейс металлического цвета, туда же бережно поместил несколько герметичных пробирок с веществами, которые могли потерять стабильность без специального хранения, и плотно закрыл крышку, проверяя замки. — Так, — пробормотал он, задумчиво потирая подбородок. — Я заберу жёсткий диск с наработками, и скажи мне, будет ли у тебя на корабле вещи первой необходимости для меня, чтобы я отсюда это не забирал? — Мужчина подождал ответа Камаля, а затем приглашающе махнул рукой, приглашая следовать за ним.       Они вышли из лаборатории и направились к небольшой аппаратной — тесному, заставленному оборудованием помещению, где даже воздух казался гуще от запаха нагретых микросхем и старой изоляции. Здесь было много всего: разрозненные блоки, переплетения проводов, мёртвые экраны, покрытые слоем пыли, но Кассий уверенно двинулся к одному из стеллажей, где, прикрытый панелью, лежал именно тот диск, который ему был нужен. Он подошёл, открыл голографическую панель, быстро проверил содержимое, убедился, что все файлы на месте, и, удовлетворённо кивнув, отключил накопитель и переместил его во внутренний карман своего халата. Забрав наработки, бумаги и свои исследования, Кассий был готов наконец отправиться на корабль Камаля, но вдруг замер, осознав одну немаловажную деталь, и со всей силы ударил себя ладонью по лбу. — Ох… невежливо с моей стороны, — выпалил он, чувствуя, как щёки заливает краска смущения. — Это мои наработки в плане молекулярного исследования. Я могу предоставить весь список того, что там находится, и я был бы признателен, если ты разрешишь взять их на свой корабль. Уточняю, так как там есть и то, что может быть опасным. Если неправильно хранить или использовать — но я тебя уверяю, я весьма осторожен, и если что — взрыв был не из-за моих исследований. — Он замолчал на мгновение, встречаясь взглядом с Камалем, и в его глазах была и надежда, и готовность принять любой ответ. — Однако если ты против, я тоже это пойму.       Кассий прекрасно осознавал всю опасность, которую могли представлять его наработки, и понимал, что ему могут и не разрешить взять их с собой. Камаль был капитаном биоморфного миграционного ковчега-крейсера «Иделия», а значит, прежде чем брать кого-то на борт, он должен был взвесить все плюсы и минусы, все риски и все опасности, которые могли последовать за этим решением. На его плечах лежала ответственность за сотни жизней, дремлющих в криокапсулах, и Кассий уважал эту ответственность. Хотя он и говорил уверенно, с той хладнокровностью, которая свойственна настоящим учёным, в его глазах читалось беспокойство, лёгкая, почти детская тревога — он, конечно, не хотел оставлять свою работу, но в то же время понимал, что это вовсе не такая большая цена, чтобы отказаться от спасения. Он мог пожертвовать исследованиями, если это будет необходимо, и с капитаном другого корабля он совсем не хотел ссориться, потому что Камаль был для него сейчас единственной ниточкой к жизни. — На счёт вещей и пропитания можешь не волноваться, — произнёс Камаль, и в голосе его зазвучала та спокойная, уверенная нотка, которая появляется у капитанов, когда они говорят о своих кораблях. — На борту моей милой Иделии есть всё необходимое, чтобы принять ещё одного пассажира без проблем. А даже если чего-то и не будет, всегда есть возможность создать это на одном из станков или даже на бионическом 3D-принтере. Первые дни отдельную каюту я тебе обещать не могу, а вот через дней пять она у тебя уже будет гарантированно. К пятым суткам Иделия закончит формировать для тебя отдельное помещение, учитывая твои характеристики и потребности: уровень освещения, влажность, температурный режим — всё будет подстроено под твой биологический профиль.       Камаль поднялся с пола вслед за человеком, чувствуя, как затекшие мышцы слегка протестуют после долгого сидения на холодном металле, а затем не спеша пошёл за ним следом, внимательно наблюдая за каждым его движением. Он видел, как Кассий постепенно обретает уверенность, как его шаги становятся твёрже, а взгляд — осмысленнее, и это вселяло в капитана тихое, почти забытое чувство удовлетворения. Подойдя к комнате, напоминающей из себя аппаратную или, скорее, серверную — с рядами тёмных, безжизненных экранов и сплетениями кабелей, свисающих с потолка, — Камаль остановился в проходе и опёрся спиной на ребро стены, задумчиво скрестив руки на груди. Он смотрел на Кассия, но мысли его были заняты другим. То время, что они успели посидеть в лаборатории в тишине, дало возможность капитану немного остыть и перестать так ярко эмоционировать, перестать действовать, основываясь исключительно на порывах. Холодность разума и способность трезво оценивать ситуацию и риски — постепенно возвращались к нему, словно ледяная вода, заливающая разгорячённое тело. Он снова мог думать, снова мог просчитывать, и это возвращение к привычной капитану ясности было почти болезненным после той безумной пробежки по коридорам. — Ммм… — Камаль потер шею, массируя напряжённые мышцы, обдумывая всё и взвешивая каждое слово, каждое возможное последствие. Всё же он действительно не мог позволить подвергнуть свой корабль и свой вид риску, особенно учитывая тот факт, что все пассажиры «Иделии» — это последние представители его расы во всей галактике. Ценой его ошибки и поспешного решения могли стать не одна сотня жизней, каждая из которых была доверена ему ещё на родной планете, когда он давал клятву беречь их до последнего вздоха. — Слушай, давай на чистоту. Я не учёный и не способен полностью оценить ни ценность, ни опасность той информации, что находится в проделанных тобой исследованиях. Всё, что я могу потребовать, — это карантин и строгое соблюдение протоколов безопасности для каждого образца, который ты намерен забрать с этой станции. На моём корабле есть как лаборатория, так и необходимое оборудование для обеспечения хранения опасных веществ и сущностей. Конечно, это не уровень специального исследовательского шаттла, заточенного под работу с опасными биоразработками, но уровень BSL-4 там более чем возможно обеспечить и поддерживать автономно ещё лет пятьдесят-семьдесят.       Он замолчал на мгновение, и на губах его появилась лёгкая, почти загадочная улыбка. — Хэх… ты просто ещё не понимаешь, на борт какого судна тебе предстоит подняться, — добавил он, и в голосе его послышалась тихая гордость, которую редко можно было услышать в его хрипловатом голосе. — Но думаю, что скоро ты сможешь оценить это место по достоинству.       Ростоман говорил ровным и спокойным голосом, можно даже сказать, что с любовью к месту и существу, которое уже множество лет является его родным домом в бескрайних просторах космоса. За этими словами стояли десятилетия симбиоза, тысячи проведённых вместе дней, мгновения тишины и редкие, почти забытые моменты тепла. «Иделия» была для него больше, чем кораблём — она была его второй кожей, его спутником, его единственным собеседником на долгие годы. И сейчас он впускал на её борт нового человека, и это было одновременно и волнительно, и страшно. Камаль подождал ещё немного, пока Кассий добудет всё ему необходимое — упакует диски, проверит контейнеры, убедится, что ничего не забыто, — а затем отсоединил от своего пояса запасной фонарик в виде тонкого, гибкого браслета, похожего на оплетённую светодиодами ленту, и протянул его человеку. — Вот, одень его. Если здесь свет ещё хоть какой-то есть, то возле стыковочной шахты — не зги не видно. Темнота там стоит такая, что собственный нос не разглядишь, а пол и стены сливаются в одну сплошную черноту, в которой легко сломать ногу или провалиться в какой-нибудь технологический люк.       Он сделал паузу, оценивающе глядя на собранные вещи Кассия. — Если ты закончил собираться — пошли. Если нужно что-то забрать тяжёлое, весом до полутонны, скажи, и мы это возьмём. Экзокостюм позволяет мне поднимать такие грузы, так что не стесняйся. Не хочу делать круг и возвращаться сюда ещё раз, только чтобы забрать забытый диск или пробирку.       Камаль развернулся, готовый уже идти, но на мгновение задержался, словно вспоминая что-то важное. — И в целом, по маршруту следования моего корабля, ближайшая база Межгалактического союза находится на искусственно созданном спутнике у планеты №9gdf. И если я правильно помню, до туда нам ещё лететь пять парсек, всего-то шестнадцать и три десятых светового года. — Он усмехнулся, и в этой усмешке читалась лёгкая ирония над собственными словами. — Всего-то, как раз будет тебе чем заняться на борту. Например, убедиться, что никакой угрозы или опасности не возникнет на протяжении всего нашего пути. Мне нужен будет кто-то, кто сможет присматривать за твоими же образцами и отвечать за их безопасность. Думаю, ты справишься с этой задачей лучше любого моего автоматического сканера.       Камаль улыбнулся — тепло, почти по-дружески, — и, развернувшись, пошёл в ту сторону, откуда они пришли, намереваясь вернуться к стыковочной шахте ровно тем путём, что привёл его сюда. Исходя из простой мысли, что та дорога уже проверена, там нет неожиданных обвалов или провалов, и в целом её можно пройти даже без экзоброни и скафандра, просто освещая путь фонариками. Он шёл впереди, чуть замедляя шаг, чтобы Кассий мог идти рядом, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое — предвкушение того, что впервые за долгие годы он возвращается на свой корабль не один.       Фраза капитана про корабль не вызвала у Кассия какого-то особого удивления — он воспринял «Иделию» как обычный, пусть и весьма продвинутый, космический корабль, и даже не представлял себе, что это живой организм, соединённый со своим капитаном на клеточном уровне. Чуть позже этот факт так ошарашит и удивит юношу, что тот даже с горяча предложит весьма необычное, почти безумное предложение, но пока что он просто слушал, впитывая информацию и пытаясь привыкнуть к мысли, что он наконец-то не один. — Спасибо тебе за понимание и за то, что дал добро, — произнёс Кассий, и в голосе его звучала искренняя, неподдельная благодарность. — Я всё сделаю по протоколу, запишу и проведу карантин, как положено. И давай, если у тебя хоть что-то вызовет вопрос, скажи мне — я постараюсь разобраться в этом сразу же. Всё же не хочу как-то не так начинать наше знакомство, понимаю, что и наглеть нельзя, но правда — я очень ценю твоё согласие, и как и сказал, не доставлю ни в коем случае вреда твоей колонии.       Он улыбнулся — тепло, открыто, с такими добрыми глазами, которые просто не могли обманывать в этот момент. В вопросах науки и жизни, сейчас этот брюнет был открыт как никогда ранее, готовый на любые проверки, на любые условия, лишь бы сохранить то, что ему так дорого — свои исследования, своё прошлое и своё будущее. Конечно, ему хотелось взять ещё многое: приборы, образцы, записи, но всё остальное можно было найти, создать или вырастить — да, это было бы долго, но оставшиеся его материалы были с ним, а значит, он мог начать заново, имея в руках самое ценное.       Когда ему сказали, что этот юноша за счёт экзоскелета способен поднять полтонны, мужчина чуть удивился и приподнял бровь в лёгком недоумении — даже с его улучшенной ДНК, такая сила казалась чем-то почти фантастическим. А потом он мягко улыбнулся, вспоминая, как мощно выглядел костюм капитана, и покачал головой. — Не сомневаюсь в ваших способностях, но это лишнее. Так что можем идти, — сказал он, чувствуя, как внутри разливается спокойствие от осознания того, что всё это происходит наяву.       Взяв предложенный фонарик и благодарно кивнув, Кассий стал следовать за Камалем, и так они постепенно направились к выходу из лаборатории в сторону стыковочной шахты. По пути он выслушал слова капитана про межгалактическую базу №9gdf и кивнул в знак того, что понял и принял информацию. Честно говоря, парень не особо хотел возвращаться к ним — слишком много воспоминаний было связано с этой станцией, слишком много боли и разочарований. Если уж и возвращаться, то на Землю, туда, где его ждали когда-то, или, возможно, обосноваться на другой, более дружелюбной станции, где не будет этой гнетущей атмосферы бюрократии и недоверия. Но, к сожалению, не ему сейчас выбирать, и он только молча кивнул, не решаясь пока говорить, что и не очень-то туда хотелось, но другое дело, что до этой станции №9gdf — столько же, сколько от Земли до Луны пешком, так что можно и правда пока не торопиться, наслаждаясь предстоящим путешествием. — Хах, тогда времени у меня более чем достаточно, и правда, — включился в беседу Кассий, думая о том, что хоть он и улучшил свою ДНК и клетки на молекулярном уровне, пока ещё было непонятно, сможет ли он прожить так долго, как некоторые из его знакомых по Межгалактическому союзу, или же его модификации окажутся недостаточными. Но уже сама мысль о том, что ему предоставят лабораторию для опытов и исследований, была для него настоящим чудом — о таком парень и мечтать не мог. У него будет собеседник, с которым можно поговорить, и даже возможность работать, двигаться вперёд, а не просто существовать в пустоте. Всё это не могло не радовать, и, следуя за юношей впереди, парень впервые решил рассмотреть своего спасителя чуть пристальнее. Ведь хотелось понимать, кто именно находится рядом, кто протянул ему руку помощи, да и просто юноша соскучился по кому-то — по общению, по взглядам, по простому человеческому теплу. Ему хотелось поговорить о многом: о книгах, о музыке, о еде, о звёздах — о чём угодно, лишь бы слышать живой голос.       Они шли вперёд по тёмным коридорам, и хорошо, что Кассий находился сзади — он мог незаметно наблюдать за своим спутником, не отвлекая его. Он осмотрел юношу ещё раз, с ног до головы, отмечая крепкое и весьма пропорциональное телосложение, которое так хорошо обрисовывал его облегающий костюм. Такие костюмы парню были знакомы — там, откуда он родом, подобные вещи стоили очень дорого, но они были невероятно практичны и лучше всего подходили для капитана, который должен быть готов ко всему и в любую секунду. На теле он не стал задерживаться, лишь отметил общую гармоничность фигуры, а затем прикрыл глаза, вспоминая лицо собеседника. Такими живыми, пронзительными глазами на него впервые посмотрел этот юноша — зелёными, словно свежая весенняя листва, которая вот-вот распустилась и пышет жизнью, светится изнутри чем-то древним и мудрым. Открыв глаза, Кассий скользнул взглядом по невероятной шевелюре парня — его волосы были настолько необычными, что их было тяжело описать словами, как и те маленькие цветы, что распускались среди зелёных прядей. Всё это походило на сказочное существо, на дриаду из каких-то старых земных легенд, которые он читал ещё в детстве, и от цветов исходил лёгкий, едва уловимый аромат — свежий, травянистый, успокаивающий. От этого запаха на душе становилось теплее и спокойнее, будто он вдруг оказался посреди весеннего леса, а не в коридоре разрушенной станции. — Не совсем понимаю, правда, что вы имеете в виду про корабль, — неожиданно произнёс он, пытаясь так поддержать разговор и отвлечься от созерцания своего спутника, которое становилось уже слишком неловким и необычным. Ему нужно было хоть о чём-то говорить, хоть как-то нарушить эту бархатную тишину, в которой слышались только их шаги и собственное дыхание. — Хах, я так переживал и боялся выйти, а оказывается, мог ходить и по этой части корабля, — добавил он, чувствуя, как его собственный голос звучит немного неуверенно, но всё же тепло. — Но там не было подтверждено, что есть кислород, так что я не стал рисковать. Жизнь у меня одна, и я очень её ценю, даже несмотря на все трудности.       Он замолчал, вглядываясь в темноту перед собой, и чувствовал, как внутри него что-то постепенно отпускает — страх, напряжение, одиночество — уступая место тихой, почти детской радости от того, что он идёт рядом с кем-то живым и настоящим. — Ты… не против, если я буду с тобой на «ты», Кассий? — спросил Камаль, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти робкая нотка, словно он впервые за долгие годы пробовал это простое, человеческое обращение на вкус. — Так вот, ты правильно делал, что не лез туда, где не знал, что происходит. Станция З.Е.В. сейчас в очень плачевном состоянии, и не мне об этом тебе рассказывать — ты и сам всё видел своими глазами.       Ростоман остановился на мгновение, задерживаясь у поворота, и коснулся рукой своей плазменной винтовки на спине, меняя её наклон. От этого бьющий из неё луч света фонаря упал не вниз, а больше вперёд, выхватывая из тьмы массивную дверь с глубокими царапинами на металле. Ту самую, через которую Камаль прорывался грубой силой, и здесь, на полу, всё ещё валялось несколько ветвей и листьев бледно-зелёного цвета, сломанных и увядших, — следы его недавнего безумного рывка. — Как минимум эту дверь ты не смог бы открыть без специальной техники, — продолжил он, указывая рукой на покорёженные створки. — Хотя я её и со взломщиком открыть не смог, так что пришлось бы либо пару часов лазерным резаком работать, либо, как я, продержаться силой… — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было хвастовства — только усталое признание собственного отчаяния. — И я это к тому, что в этой части станции разруха весьма сильная, кислорода очень мало, да и с радиационным фоном не так уж всё хорошо. Пройти быстро можно, но лучше не задерживаться, если не хочешь потом отлёживаться в лазарете. Так что идём дальше и смотри чаще под ноги — тут полно всякого хлама, обломков и торчащей арматуры, о которую легко споткнуться или пораниться.       Ростоман обернулся ненадолго, задержав взгляд на глазах собеседника — серо-голубых, словно вода горного озера, что отражала чистое, безоблачное небо. В них читалась усталость, но вместе с ней — и живой, любопытный огонёк, который Камаль уже успел заметить и оценить. Затем он отвернулся и продолжил идти вперёд, чувствуя, как каждый шаг приближает их к выходу. В целом он тут так натоптал, что даже без указателя было легко дойти до стыковочного шлюза — его следы, глубокие царапины от когтей и сбитые обломки служили надёжным ориентиром, и навигатор был уже не нужен. — А про корабль… думаю, ты всё поймёшь, когда мы дойдём, — добавил он через плечо, и в голосе его послышалась та тёплая, почти заботливая нотка, которая появлялась всякий раз, когда он говорил о «Иделии». — Уверен, тебе понравится там. Это не просто место для жизни — это дом, в котором каждый уголок дышит теплом.       Камаль поднял руку и коснулся своих волос. Зелёные листья, торчащие среди его шелковистых локонов-лоз, очаровательно дрогнули и прижались плотнее друг к другу, словно чувствуя прикосновение хозяина, пока тот убирал прядь с лица и заправлял за ухо. Это движение было таким естественным, почти бессознательным, что выдавало в нём существо, привыкшее к своей растительной природе. — Иделия — это буквально живой город и самый настоящий райский сад, — продолжал он, и в голосе его звучала неподдельная гордость. — Светлые интерьеры, много света, воздуха, зелени, чистой воды. Она очень чувствительна и милое создание, уверен, она тебе понравится. Она умеет чувствовать настроение, подстраиваться под того, кто находится рядом, и создавать уют даже в самых дальних отсеках.       Камаль болтал чуть ли не с отцовской любовью о своём корабле, и это было естественно — как могло быть иначе, когда твоё сознание долгие годы соединено с чужим, когда каждая клетка твоего тела помнит её дыхание, её пульс, её мысли. И тем не менее они с Кассием очень хорошо продвинулись в сторону выхода и уже приближались к месту стыковки корабля со станцией. А уж в самой шахте фонарики больше не требовались — здесь живым, пульсирующим полотном разрослась Иделия, обволакивая щупальцами-лозами и своей плотью большую часть комнаты. Растения сверкали в темноте ослепительно ярко, белым светом с лёгким зеленоватым оттенком, создавая иллюзию звёздного неба, спустившегося на землю. И вся эта органика дышала, словно настоящее живое существо, каковым и была Иделия: её поверхность то мягко поднималась, то опускалась, подчиняясь ритму, который Камаль знал лучше собственного сердцебиения. — А вот и мы, милая, — произнёс он, и голос его наполнился той особенной, почти интимной нежностью, с которой он говорил только с кораблём. — Надеюсь, не успела соскучиться. У нас гость, это Кассий Восс, дорогая. Познакомься с ним — он некоторое время будет путешествовать с нами вместе.       Камаль говорил мягко, ласково, словно представлял старому другу нового знакомого. И стоило ему ступить на сверкающий ковёр из Иделии, как перед ними открылся проход — словно распустился огромный бутон, и с той стороны уже были видны внутренние стены биоморфного миграционного ковчега-крейсера: тёплые, слегка мерцающие, покрытые живыми узорами, которые переливались всеми оттенками зелёного и золотого. Воздух, доносившийся оттуда, был свежим, с лёгким травянистым ароматом, и казалось, что внутри корабля всегда царит весна.       Камаль обернулся к Кассию, и на его губах заиграла тёплая, почти озорная улыбка. Он широким жестом пригласил учёного войти, чувствуя, как в груди разливается то самое, давно забытое чувство — предвкушение того, что теперь у него появится спутник, с которым можно разделить этот бесконечный путь. — Кассий, — произнёс он, и голос его звучал торжественно и мягко одновременно, — добро пожаловать на борт «Иделии».