Ярость.

*** До шестнадцати лет он старался нарастить хоть какое-то влияние. Сыновья Тимотео смотрели на него неодобрительно, как шакалы, готовые растерзать за малейшее неверное движение. Так что, считай, нормального детства у него никогда и не было. А в шестнадцать произошло самое страшное событие его жизни. «Колыбель» — ненавистное слово для Занзаса. Событие, отнявшее у него восемь лет жизни. Целых восемь проклятых лет — самый яркий, самый жадный до впечатлений возраст. Время, когда люди впервые по-настоящему влюбляются, заводят интрижки, меняют любовниц, просыпаются в чужих постелях, совершают ошибки и набираются опыта. Время, когда вступают во взрослую жизнь, открывают для себя близость, желания, свободу. У других это было. У него — нет. Иногда Занзас ловил себя на мысли, что предпочел бы тюрьму. Подвал. Цепи. Что угодно, лишь бы прожить эти годы. Лучше страдать, злиться, драться, ненавидеть — но жить. Тогда бы он был... живым. Не в том смысле, что сейчас он труп. Но все самое хорошее и сочное происходит именно в этом возрасте. Лед украл у него не только время. Он украл восемь лет, в которые человек становится собой. Люди ошибались. Они думали, что он проспал эти восемь лет. Нет. Он не спал. Он был в сознании. Один на один со своими мыслями. Слышал приглушенные голоса. Чувствовал, как медленно течет время. Мыслил. Помнил. Злился. Лучше бы он спал. Быть в сознании все это время - это жутко. Быть парализованым в своем теле, без возможности выбраться - кошмаром наяву. Он не мог даже пошевелить пальцем. Не мог открыть глаза. Не мог закричать. Не мог разбить лед Пламенем Ярости. Его тело превратилось в тюрьму, из которой невозможно было сбежать. Первые дни он лишь ждал. Ждал, когда лед треснет. Когда кто-нибудь совершит ошибку. Когда появится хоть малейший шанс вырваться. Потом пришли недели. За ними — месяцы. Надежда исчезла. Осталось только понимание: никто не придет. Никто не освободит. Он не может сделать ровным счетом ничего. Самой страшной была не неподвижность. Самым страшным было время. Оно продолжало идти, а он был вынужден проживать каждую секунду, не имея возможности сделать ни единого вдоха по собственной воле, ни единого шага. Любой другой на его месте, наверное, давно бы сошел с ума. Но Занзас не сошел. Он нашел то, за что можно было уцепиться. Бурлящая ненависть. Испепеляющая ярость. Он снова и снова прокручивал в голове предательство, лица врагов, слова, которые хотел сказать. Считал пули, которые однажды выпустит в каждого из них. Один выстрел. Второй. Третий... Новый магазин. Снова. И снова. Он каждый раз представлял траекторию полета пули. Отслеживал все до микросекунды. Представлял, как боёк бьет по капсюлю, как рождается выстрел, как вспыхивает пороховой заряд. Каждый механизм пистолета. Каждую деталь. Вспышку. Отдачу. Каждое действие в недрах оружия, словно в замедленной съёмке - это никогда не надоедало. Представлял, как свернет шеи своими руками каждому, кто был причастен к его падению. Слушал хруст шейных позвонков. Это живое кино со звуком было его Всем. Он давно потерял счет дням. Потерял счет месяцам. Но не этим пулям. Пока он мог их считать, пока мог представлять, как одна за другой они находят свои цели, разум продолжал цепляться за реальность. Эта ненависть не давала сознанию рассыпаться. Она жгла, не позволяя мыслям погрузиться в пустоту. Пока он способен ненавидеть — он жив. И когда лед наконец треснул, наружу вышел не человек, проспавший восемь лет. Наружу вышла ярость, которой дали слишком много времени, чтобы созреть. Он прожил каждый из этих восьми лет. Каждую минуту. Каждую секунду. Именно поэтому он так ненавидит слово «Колыбель». Для остальных это было наказание длиной в восемь лет. Для него — восемь лет непрерывного существования в собственном неподвижном теле.