Не написано Чаком

Смерть Джона Винчестера не была громкой. В этом было что-то неправильное. После всего, чем он был, после всех дорог, крови, приказов, ссор, спасений, охот и двадцати двух лет войны, его конец должен был разорвать мир хотя бы звуком. Должен был быть выстрел, крик, огонь, демонская усмешка, треск земли под ногами. Что угодно. Что-то, что соответствовало бы человеку, который столько лет шёл за смертью по следам и каждый раз возвращался чуть более сломанным, но всё ещё живым. Но в больнице было тихо. Слишком тихо. Только аппараты в палате Дина продолжали работать ровно, будто мир не совершил обмен. Будто одна жизнь не вернулась за счёт другой. Будто где-то на пустом перекрёстке не исчез человек, который для Сэма и Дина был отцом, командиром, раной, законом, домом и проклятием одновременно. Будто для Агаты только что не рухнула последняя фигура, которая стояла между ней и полным одиночеством после пепла Морвейнов. Она сидела в коридоре и не могла заставить себя встать. Руна под левыми рёбрами больше не горела. Это было хуже боли. Пока она болела, Агата хотя бы чувствовала, что что-то ещё происходит, что линия движется, что где-то есть точка, в которую можно вмешаться. Теперь печать молчала. Тихо, окончательно, почти равнодушно. Как будто всё уже случилось и больше не требовало её участия. Дверь палаты была закрыта. За ней Дин молчал. Сэм тоже. Агата не слушала их специально. Она не хотела. Впервые за долгое время ей хотелось тишины не снаружи, а внутри. Хотелось, чтобы чужая боль не проходила через неё, не цеплялась за её собственную, не превращалась в общий гул, где невозможно понять, кто именно сейчас ломается: Сэм, Дин или она сама. Но боль Винчестеров была слишком близко. Сэм держался за действие. За вопросы. За необходимость позвонить Бобби, поговорить с врачами, узнать, где тело Джона, понять, что именно произошло, как оформить документы, как вывести Дина из больницы, когда тот едва пришёл в себя. Его разум пытался работать, потому что если он остановится, придётся почувствовать. А чувствовать Сэм сейчас не мог. Не полностью. Дин был другим. Он не думал фразами. Не сразу. В нём была пустота. Огромная, глухая, опасная. Такая пустота появляется не после потери, а в тот момент, когда человек понимает: потеря произошла из-за него. Он ещё не сказал это вслух. Возможно, не скажет долго. Но мысль уже была там, под кожей, под дыханием, под каждой попыткой не смотреть на дверь. Отец умер за меня. Агата услышала это, хотя не хотела. Она резко закрыла глаза и прижала ладони к вискам. — Прекрати, — прошептала она самой себе. — Не сейчас. Но чужая мысль не исчезла. Отец умер за меня. Её будто провели пальцами по открытой ране. Потому что в ней самой звучало почти то же самое. Джон умер, а я снова ничего не смогла сделать. Как и когда вырезали всю ее семью. Бобби приехал ближе к утру. Он вошёл в больницу так, будто был готов спорить со всеми сразу: с врачами, полицией, администрацией, демонами, Богом, если бы тот вдруг решил показаться в коридоре. На лице у него была усталость, которая не нуждалась в объяснении. Он уже знал. Сэм позвонил ему спустя двадцать минут после того, как Дин очнулся, и сказал всё коротко, почти без голоса. “Джон мёртв. Сделка. Дин жив.” Бобби не задавал вопросов по телефону. Теперь тоже не сразу стал. Он остановился у палаты, посмотрел через стекло на Дина, потом на Сэма, который сидел рядом с кроватью, наклонившись вперёд, будто боялся, что брат снова исчезнет, если он отведёт взгляд. Потом Бобби перевёл глаза на Агату. Она сидела у стены, прямая, бледная, с сухими глазами и таким лицом, будто любое прикосновение может сломать её окончательно. — Ты ела? — спросил он. Агата медленно подняла взгляд. Вопрос был настолько не тем, чего она ожидала, что несколько секунд она просто смотрела на него. — Что? — Я спросил, ела ли ты. — Нет. — Плохо. — Джон умер. — Заметил, — сухо сказал Бобби. — Это не отменяет того, что живым нужно есть. Она отвернулась. — Я не голодна. Бобби постоял ещё секунду, потом сел рядом. Тяжело, с усталым вздохом, как человек, у которого внутри достаточно боли, чтобы заполнить весь коридор, но он всё равно сначала проверит, кто из детей не ел. — Он знал, на что идёт, — сказал он негромко. Агата сжала пальцы. — Это не делает его менее мёртвым. — Нет. Не делает. Они помолчали. За стеклом Сэм что-то говорил Дину. Тихо. Осторожно. Дин не смотрел на него. Его лицо было каменным, но Агата чувствовала, что внутри всё не камень. Внутри всё горело. Просто огонь был закрыт слишком глубоко. — Он просил меня остаться с ними, — сказала Агата. Бобби посмотрел на неё. — Джон? Она кивнула. — Не буквально. Но да. — Тогда оставайся. Агата усмехнулась без радости. — Дин меня ненавидит. — Дин сейчас ненавидит всё, что стоит достаточно близко. — Он думает, что я могла остановить. — А могла? Она закрыла глаза. — Нет. — Тогда это не твоя вина. — Это не работает так просто. Бобби хмыкнул. — В этой семье вообще ничего не работает просто. Агата посмотрела на него почти резко. — Я не часть этой семьи. Бобби задержал на ней взгляд. Не мягкий. Не жалостливый. Трезвый. — Джон решил иначе. Эти слова оказались хуже утешения. Агата отвернулась, потому что в горле стало слишком тесно. Она не плакала по Джону. Пока нет. Не потому что не было боли. Потому что боль была слишком большой и ещё не нашла выхода. Она стояла внутри неё как чёрная вода за плотиной. Один неверный жест — и прорвёт. Бобби встал. — Пойду разберусь с бумагами. — Бумагами? — Смерть человека редко заканчивается тем, что он просто умер. Особенно если этот человек — Джон Винчестер. Агата хотела спросить, что теперь будет. С телом. С Дином. С Сэмом. С ней. Но не спросила. Ответы всё равно не вернули бы Джона. Бобби уже сделал несколько шагов, когда она тихо сказала: — Он был уверен? Он остановился. — В сделке? — В нас. Бобби не повернулся сразу. Потом ответил: — Джон редко был уверен в правильных вещах. Но когда дело касалось вас троих, он не сомневался. Агата опустила взгляд. Вас троих. Не “сыновей”. Не “мальчиков”. Вас троих. И от этого стало почти невозможно дышать. Дина выписали раньше, чем стоило. В этом не было ничего удивительного. Винчестеры не умели оставаться в больницах дольше необходимого минимума. Врачи говорили о наблюдении, рисках, повторном обследовании, отдыхе, но все эти слова разбивались о реальность их жизни. Дин едва стоял на ногах, но уже спорил так, будто это могло заменить нормальное восстановление. Сэм пытался держать его под контролем, но сам выглядел так, будто не спал несколько суток. Бобби оформлял всё, что нужно было оформить, и ругался с каждым, кто пытался задавать слишком много вопросов. Агата держалась в стороне. Не потому что хотела. Потому что не понимала, где теперь её место. Пока Джон был жив, её присутствие имело объяснение. Он привёз её. Он сказал, что она остаётся. Его воля, его приказ, его обещание. Теперь Джона не было. Остались двое сыновей, которые только что потеряли отца. Один смотрел на неё с усталым пониманием. Второй — с недоверием, которое стало ещё холоднее после сделки. Когда они вышли из больницы на парковку, утро было серым. Небо висело низко, воздух пах мокрым асфальтом и сигаретным дымом. Импалы рядом не было — её увезли после аварии. Это почему-то добило сильнее, чем Агата ожидала. Машина была не просто машиной для Винчестеров. Даже она это уже поняла. Импала была частью их мира. Железной константой. И сейчас отсутствие машины рядом с отсутствием Джона выглядело как ещё одна дыра в реальности. Дин остановился у пикапа Бобби. — Где она? Сэм понял не сразу. — Кто? — Импала. Бобби тяжело выдохнул. — На стоянке при мастерской. Её туда отбуксировали. Дин кивнул. Очень медленно. — Едем туда. Сэм посмотрел на него так, будто пытался удержать не тело брата, а сам момент от следующего разрушения. — Дин, тебе нужно отдохнуть. — Я отдохнул. — Ты был в коме. — Значит, отдохнул отлично. — Это не смешно. — Я не смеюсь. Сэм замолчал. Потому что спорить с Дином сейчас было всё равно что пытаться руками остановить несущийся грузовик. Он видел то же, что и Агата: Дин не хотел ехать к машине, потому что её срочно нужно было чинить. Он хотел увидеть то, что ещё можно починить. Хотел коснуться металла, выправить хоть одну деталь, закрутить хоть один болт. Хотел доказать себе, что не всё после той ночи стало невозвратным. Бобби посмотрел на Сэма, потом на Дина. — Хорошо. Заедем. — Не “заедем”, — сказал Дин. — Я её заберу. — Ты едва стоишь. — Я сказал, я её заберу. Агата почувствовала, как в Сэме поднимается очередная волна страха и раздражения. Он хотел возразить. Хотел сказать, что Дин не может прямо сейчас чинить машину, решать судьбу семьи, держать в себе смерть отца и вести себя так, будто всё под контролем. Но он не сказал. Возможно, потому что тоже понимал: если отнять у Дина Импалу сейчас, он сорвётся раньше. — Ладно, — тихо сказал Сэм. — Едем. Дин перевёл взгляд на Агату. — Ты с Бобби. Агата приподняла бровь. — Ты снова раздаёшь меня по машинам? — Я раздаю здравый смысл. Пользуйся, пока есть. — У тебя его избыток? — У меня хотя бы нет привычки лезть людям в голову. Тишина стала резче. Сэм резко сказал: — Дин. Но Агата уже успела побледнеть. — Я не лезла. — Конечно. — Я не слушала тебя специально. — Звучит как очень удобное оправдание. — А твоя грубость звучит как очень плохая попытка не развалиться прямо здесь. Дин замер. Сэм резко посмотрел на Агату. Бобби тихо выругался. Агата поняла, что сказала, только после того, как слова вышли. Она не хотела. Не так. Это было слишком точно и слишком жестоко. Она не вошла ему в голову намеренно. Но боль Дина была вокруг него такой плотной, что её почти невозможно было не чувствовать. Он весь состоял из неё — из вины, злости, пустоты и отчаянной попытки превратить всё это в нападение. Дин подошёл ближе. На этот раз Сэм сразу оказался между ними. — Отойди, — сказал Дин. — Нет. — Сэм. — Нет, Дин. Дин не сводил взгляда с Агаты. — Я сказал тебе держаться подальше от моей головы. Агата сжала челюсть. — А я сказала, что не всегда могу выключить это. — Тогда научись. — Я пытаюсь. — Пытайся лучше. Сэм резко повернулся к нему. — Хватит! Голос ударил по парковке неожиданно громко. Несколько людей у входа в больницу обернулись. Сэм, кажется, сам не ожидал, что сорвётся так резко. Но он уже не мог держать всё одновременно: смерть отца, живого, но сломанного Дина, Агату, которая выглядела так, будто её снова вытащили из пепла, и демона, который где-то всё ещё двигал их по своей схеме. — Она пыталась помочь, — сказал Сэм уже тише, но жёстче. — И ты это знаешь. Дин посмотрел на него. — Я знаю, что отец мёртв. Сэм замолчал. Эта фраза не требовала ответа. Агата опустила взгляд. — Я поеду с Бобби. Сэм повернулся к ней. — Агата… — Всё нормально. — Нет, не нормально. Она посмотрела на Дина. — Сейчас ему проще, если я буду дальше. Пусть будет проще. Дин ничего не сказал. Но его молчание не было победой. Сэм это понял. Агата тоже. Импала стояла на заднем дворе мастерской, накрытая грязным брезентом только наполовину. И всё равно её было невозможно не узнать. Даже искорёженная, с помятым капотом, разбитым стеклом, продавленной крышей и следами удара по всему корпусу, она оставалась собой. Чёрная, тяжёлая, упрямая. Машина выглядела так, будто её пытались убить, но она отказалась умирать просто потому, что Винчестеры ещё не закончили. Дин вышел первым. Он не сказал ни слова. Просто подошёл к машине и остановился перед ней. Сэм остался у пикапа, не решаясь подойти ближе. Бобби тоже молчал. Даже он понимал: это не просто осмотр повреждений. Это что-то гораздо хуже. Агата стояла рядом с Сэмом, но смотрела на Дина. Его спина была прямой. Слишком прямой. Он не двигался несколько секунд. Потом резко сдёрнул брезент с капота. Ткань упала на землю грязной тяжёлой волной. Дин провёл ладонью по помятому крылу так осторожно, что от этого стало больнее, чем от любого крика. Будто касался не металла, а живого существа. Будто извинялся. Будто проверял, осталась ли она здесь, если всё остальное исчезло. — Дин, — тихо сказал Сэм. — Не надо. — Мы можем забрать её позже. — Нет. — Тебе нельзя сейчас… — Я сказал нет. Дин открыл багажник с третьей попытки. Металл заскрипел, крышка пошла неровно, и он выругался сквозь зубы. Внутри всё было смещено, перевёрнуто, часть оружия разбросало, коробки с амулетами и патронами перекосило. Он начал вытаскивать инструменты слишком резко. Гаечный ключ упал на землю. Потом второй. Дин наклонился за ним, поморщился от боли, но всё равно поднял. Сэм сделал шаг вперёд. Бобби удержал его рукой. — Дай ему минуту. — Он сейчас себя добьёт. — Знаю. — Тогда почему… — Потому что если ты сейчас полезешь, он сорвётся на тебя. Сэм сжал кулаки. — А если не полезу? Бобби посмотрел на Дина. — Тогда, может, сорвётся на железо. Дин уже открыл капот. Или попытался. Капот поддался не сразу, и это стало первым настоящим ударом по его контролю. Он дёрнул сильнее. Металл заскрежетал. Дин снова выругался, на этот раз громче. Сэм вздрогнул. Агата почувствовала, как в воздухе вокруг Дина начинает подниматься волна, тёмная и горячая. Не мысль. Не слово. Срыв. Он ударил кулаком по капоту. Раз. Металл глухо отозвался. — Дин! — Сэм дёрнулся вперёд. Бобби снова удержал его. Дин ударил второй раз. Сильнее. — Чёрт! Третий удар пришёлся по уже помятому краю. Дин зашипел от боли, но это только разозлило его сильнее. Он схватил гаечный ключ и швырнул его в сторону. Инструмент ударился о бетон с резким звоном, от которого Агата вздрогнула. — Да открывайся же! — рявкнул он. Он снова дёрнул капот. Тот почти поддался, но застрял. И вот тогда что-то внутри Дина окончательно треснуло. — Чёртова машина! — Он ударил по металлу ещё раз. — Чёртова авария! Чёртов демон! Сэм шагнул к нему. — Дин, остановись! Дин резко обернулся. — Не подходи! Голос был таким, что Сэм застыл. Не от страха. От боли. Дин стоял у разбитой Импалы, бледный, с тяжёлым дыханием, с кровью на костяшках пальцев и таким лицом, будто он держит внутри больше, чем человеческое тело вообще способно выдержать. На секунду Агате показалось, что он сейчас действительно ударит Сэма словами так, что потом не простит себе. Потому что Сэм был ближе всех. А значит, опаснее всех. Она пошла первой. Не думая. — Агата, — тихо предупредил Сэм. Она не остановилась. Дин увидел её и сразу напрягся. — Я сказал не подходить. — Ты сказал Сэму. — Считай, что это распространяется. Она продолжала идти. Медленно. Без резких движений. Не как ведьма. Не как человек, который собирается использовать силу. Просто как та, кто видит, что перед ней кто-то падает, даже если стоит на ногах. — Уйди, — сказал Дин. — Нет. Он коротко усмехнулся. — Ты плохо понимаешь слова? — Понимаю. Просто сейчас не слушаюсь. — Очень плохой момент для самоубийственной смелости. — Тогда не заставляй меня пожалеть. Он смотрел на неё так, будто хотел оттолкнуть одним взглядом. — Не лезь в мою голову. — Я не лезу. — Врёшь. — Нет. Она остановилась в двух шагах от него. Дин тяжело дышал. Пальцы сжимались и разжимались. На костяшках выступила кровь. Он всё ещё держался, но это уже был не контроль. Это была последняя попытка не развалиться при свидетелях. — Ты сейчас слышишь? — спросил он хрипло. Агата посмотрела ему прямо в глаза. — Нет. Это было почти правдой. Она чувствовала боль. Её невозможно было не чувствовать. Она была вокруг него, как жар от пожара. Но она не входила глубже. Не искала слов. Не пыталась понять, что именно он думает. Она стояла перед ним и впервые сознательно выбирала не знать. — Тогда чего тебе надо? — спросил он. — Чтобы ты остановился. — Машину нужно чинить. — Не сейчас. — Да что ты знаешь? — Сейчас ты не машину чинишь. Он замер. Сэм, стоящий у пикапа, перестал дышать почти слышно. Дин шагнул к Агате ближе. — Осторожнее. Она не отступила. — Ты пытаешься починить всё, что не смог удержать. Машину. Момент аварии. Джона. Себя. Но это не работает так. Лицо Дина стало жёстче. — Я предупреждал. — Знаю. — Тогда заткнись. — Нет. Он резко отвернулся и снова ударил ладонью по капоту. Не так сильно, как раньше, но достаточно, чтобы боль прошла по телу. Агата увидела, как он на секунду сжался, и именно этого хватило. Она подошла вплотную и схватила его за запястье. Дин застыл. — Отпусти. — Нет. — Агата. — Нет. Он мог бы вырваться. Даже раненный, даже после больницы, даже на грани срыва. Он был сильнее. Опытнее. Злее. Но почему-то не вырвался сразу. Только смотрел на её руку на своём запястье так, будто не понимал, почему это прикосновение не похоже на вторжение. Она не держала его магией. Не давила на мысль. Не пыталась успокоить через силу. Просто держала. По-человечески. — Отпусти, — повторил он тише. — Если отпущу, ты снова ударишь. — Это моя машина. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Голос сорвался. И в этой трещине наконец появилось настоящее. — Ты понятия не имеешь, что это такое. Агата смотрела на него молча. — Это не просто машина, ясно? — Дин говорил быстро, зло, будто каждое слово вырывалось через сопротивление. — Это не железка, не хлам, не чёртова груда деталей. Это… это всё, что у нас было. Дом. Дорога. Отец. Сэм. Всё. Он дал мне её. Он… Он замолчал. Слова закончились там, где начиналась боль. Агата медленно отпустила его запястье. Дин сразу отступил на полшага, будто прикосновение обожгло. Но не ушёл. Не отвернулся. Только стоял, сжав челюсть так сильно, что на скулах заходили мышцы. — Он умер за меня, — сказал он наконец. Очень тихо. Так тихо, что Сэм, возможно, не услышал. Агата услышала. Не мыслью. Словами. И это было важнее. Дин сам сказал. — Да, — ответила она. Он резко поднял на неё глаза. — Не надо. — Что? — Говорить, что это не моя вина. Она молчала. — Не говори, что он сам выбрал. Не говори, что он любил меня. Не говори, что я должен жить дальше, потому что он этого хотел. Я всё это знаю, Агата. И мне от этого не легче. Его голос стал грубее, но уже не злым. Сломанным. — Мне вообще ни черта не легче. Агата почувствовала, как собственная боль поднимается изнутри. Не магическая. Не чужая. Её. Джон на дороге. Джон в сгоревшем доме. Джон, который не спрашивал, хочет ли она жить, а просто вынес её из пепла. Джон, который умер, оставив её с сыновьями, будто она действительно могла стать частью чего-то после того, как потеряла всё. Она сделала шаг ближе. Дин напрягся. — Что ты делаешь? — Не знаю. Это было честно. Он смотрел на неё настороженно, почти с паникой, потому что легче было выдержать её сарказм, злость, холодность, даже её силу. Но не это. Не тишину. Не осторожность. Не то, что она сейчас не пыталась объяснить его боль, не спорила, не защищалась. Агата подняла руки медленно, чтобы он мог остановить её. Он не остановил. Тогда она обняла его. Сначала Дин не двинулся вообще. Его тело стало каменным. Плечи напряжены, руки опущены вдоль тела, дыхание резкое и неровное. Он будто не понимал, что с этим делать. Объятие было слишком простым для их мира. Слишком человеческим. Не заклинание. Не защита. Не попытка залезть внутрь. Просто две руки вокруг него и чужое тепло рядом. — Агата, — сказал он глухо. — Я не читаю. Он замолчал. — Я не пытаюсь тебя успокоить силой, — продолжила она тихо. — Я не делаю ничего. Слышишь? Ничего. Он не ответил. — Я просто здесь. Эти слова почему-то оказались последними. Дин дёрнулся так, будто хотел оттолкнуть её. Но не оттолкнул. Его руки поднялись не сразу. Сначала одна, неуверенно, почти зло, легла ей на спину. Потом вторая. И через секунду он уже держал её крепче, чем собирался. Не мягко. Не романтично. Отчаянно. Как человек, который слишком долго стоял на краю и наконец схватился за первое, что не исчезло. Агата закрыла глаза. Не потому что читала его. Потому что тоже держалась. Дин уткнулся лицом ей в плечо. Дыхание у него сбилось. Он не плакал. Не так, как плачут открыто. Но тело выдало его раньше лица. Плечи дрогнули один раз. Потом ещё. Рука на её спине сжалась сильнее. Сэм стоял у пикапа и не двигался. Бобби тоже. Никто не сказал ни слова. И это было правильно. Потому что впервые после смерти Джона Дин не бил по металлу, не язвил, не отталкивал, не превращал боль в нападение. Он просто стоял посреди заднего двора мастерской, рядом с разбитой Импалой, и позволял кому-то держать себя. Агата не знала, сколько это длилось. Может, несколько секунд. Может, минуту. Потом Дин резко отстранился, будто вспомнил, кто он, где он и что только что позволил. Он не посмотрел ей в глаза сразу. — Никому. Агата медленно кивнула. — Никому. — Особенно Сэму. Она чуть повернула голову в сторону Сэма. Тот стоял в десяти шагах и смотрел так, будто всё понял. — Думаю, поздно. Дин закрыл глаза. — Чёрт. Агата почти улыбнулась. Почти. — Он сделает вид, что не видел. — Сомневаюсь. — Он любит тебя. Попробует. Дин посмотрел на неё. Взгляд снова стал настороженным, но уже не таким острым. — Ты опять… — Нет, — перебила она. — Это видно без способностей. Он молчал несколько секунд. Потом тихо сказал: — Это ничего не меняет. Агата кивнула. — Знаю. — Я всё ещё тебе не доверяю. — Знаю. — И если ты полезешь мне в голову… — Я не полезу. — Если. Она выдержала его взгляд. — Тогда ты скажешь мне остановиться. И я остановлюсь, если смогу. Он хотел ответить грубо. Она увидела это по лицу, не по мыслям. Но вместо этого он только кивнул. Едва заметно. — Ладно. Для Дина это было почти соглашением. Не доверием. Но первой трещиной в недоверии. Сэм подошёл только спустя несколько секунд, осторожно, будто входил на территорию, где любое неверное слово могло снова всё разрушить. — Дин? — Не начинай. — Я ничего не сказал. — Ты собирался. Сэм посмотрел на Агату. Она слегка качнула головой. Не сейчас. Сэм понял. — Машину можно перевезти к Бобби, — сказал он вместо этого. — Там будет проще чинить. Дин посмотрел на Импалу. Провёл ладонью по помятому крылу, уже спокойнее. Боль никуда не исчезла. Но теперь она хотя бы перестала рвать его изнутри с той же силой. — Да, — сказал он. — К Бобби. Агата отступила на шаг. Дин заметил, но не остановил. Слишком рано. Слишком много. Но когда она пошла к пикапу, он вдруг сказал: — Агата. Она обернулась. Он смотрел не на неё, а на машину. — Спасибо. Слово было коротким. Почти грубым. Словно он заставил себя выдавить его через зубы. Но оно было. Агата кивнула. — Не за что. — Я не повторю. — Я и не просила. На этот раз его усмешка была едва заметной. Не счастливой. Не лёгкой. Но живой. Прощание с Джоном устроили за городом. Не на кладбище. Охотники редко оставляли тела там, где их можно вернуть, поднять, использовать, осквернить. Огонь был безопаснее. Жёстче. Окончательнее. Агата знала это ещё до того, как увидела деревянный настил, канистру с бензином и тело, завёрнутое так, что лица почти не было видно. Дин стоял ближе всех. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Но теперь Агата уже знала: это не пустота. Это усилие. Он держал себя в руках так же, как несколько часов назад пытался удержать Импалу от разрушения голыми руками. Сэм стоял рядом, но на полшага позади, будто не хотел занимать место, которое принадлежало старшему брату. Бобби держался дальше, шапка в руках, глаза опущены. Агата остановилась у края поляны. Она не знала, имеет ли право подходить ближе. Слишком недавно она стала частью этой истории. Слишком много чужой боли было вокруг. И всё же Джон был тем, кто вытащил её из дома. Тем, кто сказал, что она не должна оставаться одна. Тем, кто умер, оставив её рядом со своими сыновьями, хотя никто из них не был к этому готов. Сэм заметил, что она остановилась. — Иди сюда, — сказал он тихо. Дин резко повернул голову. — Сэм. — Она тоже прощается. Дин посмотрел на Агату. В его взгляде снова было недоверие, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Не принятие. Не мягкость. Скорее вынужденное признание факта: Джон выбрал её. Джон привёз её. Джон оставил её с ними. А ещё — несколько часов назад она была единственной, кто не пытался объяснить его боль, а просто удержал, когда он начал падать. Дин отвернулся. — Пусть стоит где хочет. Для него это было почти разрешением. Агата подошла ближе. Не рядом с Дином, нет. Она встала чуть в стороне от Сэма, достаточно близко, чтобы быть частью круга, но достаточно далеко, чтобы не претендовать на место, которого ей никто не давал. Некоторое время никто не говорил. Ветер двигал траву. Далеко проехала машина. Небо было серым, без драматичного дождя, без молнии, без знака. Просто обычное холодное утро, в котором сжигали человека, бывшего центром чьей-то жизни. Дин держал зажигалку. Пальцы не дрожали. И именно это было страшно. Сэм смотрел на него, как будто хотел сказать что-то, но боялся разрушить последнюю тонкую опору, на которой держался брат. Бобби молчал. Агата чувствовала, как воздух вокруг Дина сгущается. Его мысли были не словами, а обломками. Детство. Отец у двери мотеля. Отец учит стрелять. Отец кричит. Отец уходит. Отец возвращается. Отец мёртв. И поверх всего: Это должен был быть я. Агата резко вдохнула. Дин повернул голову. — Не надо. Она замерла. — Я ничего не сказала. — Но услышала. Она не стала спорить. Сэм посмотрел между ними, но в этот раз промолчал. Возможно, понял, что это не тот момент, где можно вмешаться. Дин шагнул вперёд. Зажигалка щёлкнула. Огонь вспыхнул маленьким, почти жалким язычком. Слишком слабым для того, что должен был сделать. Дин несколько секунд смотрел на него, потом бросил зажигалку на дерево. Пламя занялось быстро. Сухие доски вспыхнули. Огонь пошёл вверх, сначала осторожно, потом жаднее. Запах бензина смешался с дымом. Агата почувствовала, как тело само хочет отступить. Огонь всегда возвращал её туда, где она не хотела быть. В дом. В пепел. В голоса, которые оборвались слишком быстро. Но она осталась. Потому что Дин не отступил. Потому что Сэм стоял рядом. Потому что Джон когда-то не оставил её в огне. И теперь она не могла уйти от его. Огонь горел долго. Никто больше не говорил.

***

В мотеле после похорон стало теснее. Не физически. Комната была такой же: две кровати, стол, старый телевизор, лампа с кривым абажуром, запах пыли и дешёвого средства для уборки. Но отсутствие Джона занимало слишком много места. Его куртка лежала на спинке стула. На столе осталась его записная книжка. У двери — сумка с оружием, которую он больше не поднимет. Всё это было хуже, чем пустота. Вещи выглядели так, будто владелец просто вышел и скоро вернётся. Дин вошёл первым. Остановился на секунду. Потом подошёл к столу, взял дневник Джона и закрыл его, хотя он и так был закрыт. Просто действие ради действия. Потом взял бутылку виски, которую Бобби поставил туда ещё утром, открыл и сделал большой глоток прямо из горла. Сэм закрыл дверь. — Может, не надо? Дин посмотрел на него. — Началось. — Ты на обезболивающих. — Значит, вечер станет интереснее. — Дин. — Сэм. Агата осталась у двери. Ей хотелось выйти. Не потому что она боялась ссоры. Потому что эта комната была слишком личной. Здесь была их боль, их отец, их история. Она была лишней. Но если уйдёт сейчас, это тоже будет неправильно. Джон сказал беречь друг друга. Сэм сказал, что она не враг. Дин сказал держаться подальше. Все три вещи одновременно были несовместимы. Бобби, кажется, понял это раньше остальных. — Я пойду проверю звонки, — сказал он. Сэм посмотрел на него. — Сейчас? — Да. Потому что если я останусь здесь, то начну кому-нибудь читать лекцию. А вы всё равно не послушаете. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, будто специально не хотел, чтобы комната превратилась в закрытую клетку. Дин сел на край кровати и снова отпил. Сэм стоял посреди комнаты. Агата у двери. Никто не знал, с чего начать. В итоге начал Сэм. — Нам нужно понять, что именно сделал Желтоглазый. Дин усмехнулся. — Он убил отца. Довольно понятная часть. — Я говорю не только об этом. — А я говорю именно об этом. Сэм сжал челюсть. — Если он заключил сделку, значит, у неё были условия. Нужно понять, какие. — Условия простые. Я жив. Отец мёртв. — Ты не знаешь, всё ли на этом. Дин резко поднял взгляд. — Что это значит? Сэм не отступил. — Это значит, что демоны редко делают что-то только ради одного обмена. Особенно он. Агата тихо сказала: — Сэм прав. Дин медленно повернулся к ней. — Тебя никто не спрашивал. — Но ты услышал. — К сожалению. Она сделала шаг в комнату. Не слишком близко. — Сделка была не просто обменом жизни. Я почувствовала сдвиг. Как будто смерть Джона закрыла одну линию и открыла другую. — Какую ещё линию? — Не знаю. — Конечно. — Дин, я не буду придумывать ответ, чтобы тебе было удобнее злиться. Он встал слишком резко. Боль отозвалась в теле, и на секунду он побледнел, но удержался. — Ты думаешь, мне удобно? Агата замолчала. — Думаешь, я стою здесь и выбираю, на кого злиться, потому что мне так весело? Сэм шагнул к нему. — Дин, сядь. — Не командуй мной. — Ты сейчас упадёшь. — Я сказал, не командуй. Сэм остановился, но не отступил полностью. Агата тихо сказала: — Ты злишься, потому что иначе придётся признать, что он сам выбрал. Дин медленно повернулся к ней. Сэм закрыл глаза. — Агата… Но она уже сказала. И теперь не могла забрать слова обратно. Дин смотрел на неё так, будто она ударила его по лицу. — Повтори. — Нет. — Повтори. — Ты услышал. Он подошёл ближе, и теперь между ними оставалось всего несколько шагов. — Не смей говорить о нём так. — Я говорю не о нём. Я говорю о тебе. — Вот именно. Не смей. — Ты хочешь сделать меня виноватой, потому что на него злиться страшнее. Тишина стала ледяной. Сэм резко сказал: — Всё. Хватит. Дин не слышал. Или не хотел слышать. — Ты ничего не знаешь о моей семье. Агата побледнела, но не отступила. — Нет. Но я знаю, как выглядит человек, который остался жив вместо того, кого любит. Эти слова изменили воздух. Дин замер. Сэм тоже. Потому что впервые за разговор Агата говорила не из своей способности. Не из “линий”, не из чтения мыслей, не из ведьминской природы. Она говорила из опыта. Из пепла. Из дома, где выжила одна. Дин увидел это. И именно поэтому злость на секунду дала трещину. — Это другое, — сказал он тише. — Да, — ответила она. — Но чувство похоже. Он отвернулся первым. Не потому что сдался. Потому что если бы смотрел на неё ещё секунду, могло бы случиться что-то слишком честное. Сэм тихо выдохнул. — Нам нужно разобраться с твоими способностями, Агата. Она посмотрела на него. — Сейчас? — Да. Потому что это уже влияет на всех нас. Дин коротко усмехнулся. — Наконец-то здравая мысль. Сэм проигнорировал его. — Ты сказала, что не всегда можешь контролировать чтение мыслей. Но на похоронах ты смогла закрыться. Я видел. Агата напряглась. — Частично. — Как? — Болью. Сэм нахмурился. — Что? Она провела пальцами по рёбрам. — Руна. Если я концентрируюсь на ней, могу отрезать часть внешнего шума. Но это не выключатель. Скорее… якорь. Он удерживает меня внутри себя. Дин посмотрел на её руку. — То есть каждый раз, когда ты не лезешь к нам в головы, тебе больно? — Не каждый раз. — Но часто. Она не ответила. Ответ был очевиден. Дин отвёл взгляд. Его это не смягчило полностью, но заставило замолчать. И Агата почувствовала, что он не хотел этого знать. Ему было проще считать её угрозой. Проще злиться. Сложнее — признать, что её способность не только опасность, но и наказание. Сэм сел за стол и потянул к себе блокнот Джона, но не открыл сразу. — Нужно установить правила. Дин поднял бровь. — Правила для ведьмы? — Правила для всех нас, — жёстко сказал Сэм. Агата посмотрела на него внимательнее. — Какие? Сэм загнул пальцы. — Первое. Ты не входишь глубже без разрешения. Ни в чью голову. — Я и так этого не делаю. Дин усмехнулся. — Спорное заявление. Сэм бросил на него взгляд. — Второе. Если ты что-то слышишь случайно и это касается безопасности, ты говоришь. Если это личное — не используешь против нас. Агата опустила взгляд. Это было справедливо. И больно. — Хорошо. — Третье. Мы разбираемся, что вызывает вспышки. Боль, страх, демоны, руна, линии, близость к кому-то конкретному. Дин напрягся. — Что значит “к кому-то конкретному”? Сэм посмотрел на него. — Ты сам знаешь. — Нет, Сэм, не знаю. Агата медленно сказала: — Ты громче остальных. Дин резко повернулся к ней. — Что? — Не всегда. Но часто. Когда ты злишься, я слышу тебя легче. — Прекрасно. — Когда тебе больно — тоже. Он шагнул к ней ближе. — Я сказал тебе держаться подальше. — Я не выбираю, кто громче. — Тогда выбери не реагировать. — Я пытаюсь. — Плохо. — Да, Дин, плохо! — впервые сорвалась она. — Потому что меня этому не учили после того, как мой клан вырезали, дом сожгли, а единственный человек, который хоть как-то понимал, что со мной делать, умер из-за сделки с демоном! Тишина ударила сильнее крика. Агата сама испугалась того, как громко это прозвучало. Сэм смотрел на неё с болью. Дин — иначе. Его злость не исчезла, но впервые за вечер он увидел, что она не просто стоит рядом с их потерей. Она внутри своей. И Джон был частью обеих. Агата отвернулась. — Извини. Дин молчал. Сэм тихо сказал: — Не извиняйся за это. Она покачала головой. — Нет. Я не должна была кричать. Дин сделал глоток виски и поставил бутылку на стол. — Добро пожаловать в клуб. Это было не утешение. Не совсем. Но и не удар. Для Дина это уже было почти шагом назад от края. Позже, когда Сэм уснул прямо за столом, уронив голову на руки рядом с раскрытым блокнотом Джона, а Бобби всё ещё возился с документами и звонками, Агата вышла на улицу. Ночь была холодной. Мотельная вывеска мигала красным, окрашивая мокрый асфальт неровными пятнами. Где-то далеко проехала машина. Из соседнего номера доносился приглушённый смех телевизора. Мир продолжал жить так, будто Джон Винчестер не умер, будто Дин не вернулся из смерти чужой ценой, будто Сэм не сидел над отцовским дневником, пытаясь найти в нём инструкции, которых там никогда не было. Агата закурила. Первый вдох обжёг горло. Это было хорошо. Физическая боль была понятной. Простая причина, простой эффект. Не как линии. Не как мысли. Не как судьба, которая не отвечала, когда её пытались сдвинуть. Дверь номера открылась за спиной. Она не обернулась. — Если пришёл сказать, что курение убивает, ты опоздал с моралью. Дин остановился рядом, но не слишком близко. В руках у него была бутылка. Он выглядел хуже, чем пытался показать. Бледный, уставший, с тенью боли в каждом движении. — Сэм спит. — Я знаю. — Конечно, знаешь. Она медленно выдохнула дым. — Я слышала, как он заснул. Это другое. Дин молчал. Несколько секунд они стояли рядом, глядя на пустую парковку. Не мирно. Нет. Но без немедленного желания ударить друг друга словами. Иногда после слишком сильной боли ссора просто не успевала набрать форму. — Я не собираюсь извиняться, — сказал Дин. Агата кивнула. — Я не ждала. — Хорошо. — Отлично. Он усмехнулся почти незаметно. Потом тишина снова стала тяжёлой. — То, что было у машины… — начал он. Агата не повернулась. — Этого не было. Дин посмотрел на неё. — Что? — Ты хотел это сказать. — Не совсем. — Но смысл был такой. Он отвёл взгляд. — Я не… — Дин, — тихо сказала она. — Этого не было. Он понял. Не сразу. Потом его лицо чуть изменилось. Совсем немного. Так, будто часть напряжения ушла, но он тут же попытался вернуть её обратно. — Хорошо. — Но если снова начнёшь разбивать руки о металл, я снова вмешаюсь. — Даже если я скажу не подходить? — Особенно если скажешь не подходить. Он покачал головой. — У тебя проблемы с самосохранением. — Я заметила это в тот момент, когда села в машину к Винчестерам. На этот раз он действительно почти улыбнулся. Почти. Тишина снова опустилась между ними, но теперь она была другой. Не мягкой. Не спокойной. Просто менее острой. — Он сказал тебе что-нибудь? — спросил Дин. Агата поняла сразу. — Джон? — Нет, Элвис. Она проигнорировала. — В больнице — нет. Перед тем как уйти, он сказал беречь друг друга. — Это Сэм уже сказал. — Тогда зачем спрашиваешь? Дин сделал глоток. — Потому что ты чувствуешь то, что люди не говорят. Агата повернулась к нему. Он смотрел не на неё. На парковку. На мокрый асфальт. На собственное отражение в тёмном стекле машины Бобби. Ему явно стоило огромного усилия произнести эти слова. Не потому что они были сложными. Потому что они признавали её способность как нечто, что сейчас может быть нужно. — Ты хочешь, чтобы я сказала, что он не боялся, — тихо произнесла она. Дин сжал челюсть. — А боялся? Агата могла бы солгать. Сказать нет. Сказать, что Джон ушёл спокойно, уверенно, без страха. Это было бы проще. Возможно, даже милосерднее. Но Джон сам никогда не выбирал простую ложь, когда можно было дать тяжёлую правду. — Да. Дин закрыл глаза на секунду. Агата продолжила осторожнее: — Но не за себя. Он молчал. — За вас. Дин усмехнулся, но голос не вышел. — Очень в его стиле. — Он думал, что если ты выживешь, остальное можно выдержать. — Остальное? — Всё, что будет после. Дин резко посмотрел на неё. — Ты что-то видела? — Нет. — Агата. — Нет, Дин. Я не видела конкретно. Но сделка не закрыла линию. Она открыла новую. Он устало провёл рукой по лицу. — Мне сейчас плевать на линии. — Знаю. — Не говори “знаю”. — Хорошо. — И не смотри так, будто я сейчас развалюсь. Она посмотрела на сигарету между пальцами. — А ты не развалишься? Он коротко рассмеялся. Без радости. — Нет. — Почему? — Потому что Сэм. Ответ был мгновенным. Даже без мысли. И это было самым честным, что он сказал за весь день. Агата кивнула. — Джон это знал. Дин посмотрел на неё уже жёстче. — Не используй его против меня. — Я не использую. — Ты всё используешь. Даже когда не хочешь. Она замолчала. Это было несправедливо. И частично правда. Дин поставил бутылку на капот чужой машины и повернулся к ней полностью. — Я не доверяю тебе. — Я знаю. — Я сказал не говорить… — Но это правда, — перебила она. — Ты мне не доверяешь. И не обязан. Он замолчал. — Но я не враг тебе, Дин. Он смотрел на неё долго. — Это ещё нужно доказать. — Хорошо. — И если ты снова полезешь мне в голову… — Я не лезу. — Если. Она выдержала его взгляд. — Тогда скажешь мне остановиться. И я остановлюсь, если смогу. — Если сможешь? — Я не буду обещать невозможное. Он отвернулся первым. — Честно. Раздражает. — Обычно людей раздражает ложь. — Меня раздражаешь ты. — Это взаимно. На этот раз его усмешка была чуть живее. Не тёплой. Но живой. И в этой маленькой трещине Агата впервые почувствовала не примирение, а возможность. Далёкую. Неудобную. Опасную. Дин всё ещё отталкивал её. Всё ещё не доверял. Всё ещё видел в её способности угрозу. Но он не ушёл. Он стоял рядом. Спрашивал о Джоне. Позволил ей сказать правду. Для него это уже было почти слишком много. Дверь номера снова открылась. Сэм выглянул наружу, сонный и сразу встревоженный. — Вы ругаетесь? Дин и Агата одновременно ответили: — Нет. Сэм посмотрел на них с явным недоверием. — Это подозрительно. — Иди спать, Сэмми, — сказал Дин. — Только если ты тоже зайдёшь. — Через минуту. Сэм посмотрел на Агату. Без слов спросил, всё ли нормально. Она кивнула. Он не выглядел убеждённым, но вернулся внутрь. Дин проводил его взглядом. И в этот момент Агата услышала мысль. Тихую. Быструю. Непроизвольную. Я не могу потерять ещё и его. Она закрыла глаза. Дин сразу заметил. — Что? — Ничего. — Агата. Она открыла глаза. — Ты громкий. Он напрягся. — Что ты услышала? — То, что и так видно. — Что? Она погасила сигарету о металлическую урну. — Что ты боишься за Сэма. Дин смотрел на неё несколько секунд. — Это не секрет. — Нет. — Тогда не делай вид, что это откровение. — Я и не делаю. Он поднял бутылку. — Хорошо. Но теперь в его голосе уже не было прежней резкости. Только усталость. Огромная, тяжёлая, человеческая. Агата тихо сказала: — Я не расскажу ему. Дин остановился. — Что? — То, что слышу случайно. Если это не угрожает ему или тебе. Я не буду использовать это. Он посмотрел на неё. Впервые без немедленного сарказма. — Это правило Сэма? — Моё. Дин кивнул. Едва заметно. — Посмотрим. Для него это было почти согласием. Утром Сэм нашёл первую зацепку. Он не спал нормально, конечно. Агата поняла это сразу, как только вошла в номер и увидела его за столом. Перед ним лежали страницы из дневника Джона, газетные вырезки, распечатки с ноутбука Бобби и несколько старых заметок о Желтоглазом. Дин сидел на кровати, уже одетый, с видом человека, который либо не ложился, либо проснулся злее, чем уснул. Бобби стоял у окна с телефоном, разговаривая с кем-то короткими фразами. Комната снова стала рабочей. Это было почти пугающе. Джон умер вчера. А сегодня они уже искали след. Возможно, именно так Винчестеры и выживали: превращали горе в расследование раньше, чем оно успевало убить их изнутри. Сэм поднял голову. — Есть кое-что. Дин сразу выпрямился. — Что? — Похожие случаи. Люди, дети, семьи. Не Морвейны, но схема повторяется. Пожары, смерти матерей, странные способности, демонические следы. Не везде, но достаточно часто, чтобы это не было совпадением. Агата подошла ближе. — Сэм… Он посмотрел на неё. Она не хотела говорить это вслух, но линия уже натянулась. — Это связано с тобой. В комнате стало тихо. Дин резко поднялся. — Что значит связано с ним? Агата не отводила взгляда от Сэма. — У него внутри тоже есть след. Не такой, как у меня. Не родовой. Не ведьминский. Другой. Сэм побледнел. — Демонический? Она молчала. И это было ответом. Дин шагнул к ней. — Осторожнее. — Я не обвиняю его. — Звучит именно так. — Дин, — сказал Сэм тихо. — Подожди. — Нет. — Подожди, — повторил Сэм уже жёстче. Дин остановился, но видно было, чего ему это стоило. Сэм посмотрел на Агату. — Ты это чувствуешь давно? Она медленно кивнула. — С первой встречи. Но я не понимала, что именно это значит. После сделки Джона линия стала чётче. — Почему? — Потому что смерть Джона не просто вернула Дина. Она подтолкнула вас дальше. Дин сжал кулаки. — Куда? Агата посмотрела на бумаги на столе. На имена, даты, пожары, обрывки судеб, которые только начинали складываться в карту второго сезона. — К другим таким, как Сэм. Сэм опустился на стул. Бобби тихо выругался. Дин сказал: — Нет. Но это “нет” уже ничего не отменяло. Агата чувствовала, как новая линия тянется вперёд: к людям с похожими историями, к демоническим планам, к вопросам о крови, судьбе и свободе, к тому, что Желтоглазый начал задолго до их рождения. И теперь Джона больше не было, чтобы идти первым. Сэм смотрел на бумаги. Дин — на Сэма. Агата — на обоих. И впервые после смерти Джона поняла: его сделка спасла Дина, но не остановила движение. Она только передала им следующий шаг. Сэм медленно поднял взгляд. — Значит, мы ищем их. Дин резко повернулся. — Сэм… — Если есть другие, мы должны понять, что он с ними делает. — Нам нужно починить машину и хотя бы сутки не умереть. — Мы уже похоронили отца. Дин замолчал. Сэм сглотнул. — А если отец умер из-за этого, я хочу знать почему. Агата увидела, как эти слова попали в Дина. Больно. Точно. Он хотел спорить, но не смог. Потому что сам хотел того же. Просто не мог сказать это так спокойно. Бобби положил телефон на стол. — Тогда начнём с тех, кто может знать больше о странных охотах и демонических следах. Дин поднял взгляд. — Кто? — Есть место. Бар для охотников. Не мой любимый вариант, но сейчас нам нужны люди, слухи и доступ к информации. Сэм нахмурился. — Бар? — Roadhouse, — сказал Бобби. — Там могут быть ответы. Или хотя бы кто-то, кто слышал о других детях Желтоглазого. Дин взял куртку. — Отлично. Бар, демоны и семейная травма. Почти отпуск. Сэм не улыбнулся. Агата тоже. Дин посмотрел на неё. — Ты едешь с нами. Это прозвучало не как приглашение. Как приказ. Но уже не как попытка избавиться. Агата слегка прищурилась. — Потому что Джон сказал? Дин задержал на ней взгляд. — Потому что если ты чувствуешь эту дрянь раньше нас, ты полезна. — Как мило. — Не привыкай. Сэм тихо выдохнул, почти улыбнувшись. — Это у него тоже форма заботы. — Я всё слышал, — бросил Дин. Агата взяла свою куртку. — Я тоже. Дин посмотрел на неё предупреждающе. Она подняла руки. — В этот раз ушами. На секунду в комнате стало почти легче. Не хорошо. Нет. До хорошего было слишком далеко. Но легче. Джон был мёртв. Дин нёс вину, которая ещё долго будет отравлять каждое его решение. Сэм только начал понимать, что Желтоглазый связан с ним глубже, чем он хотел бы. Агата всё ещё не знала, где заканчивается её сила и начинается то, что сильнее её. Между ней и Дином уже стояла стена недоверия, но в этой стене появились первые трещины — злые, болезненные, опасные. И где-то впереди ждала дорога. Без Джона. Слишком длинная. Слишком тёмная. Но теперь они ехали по ней вместе. Не потому что доверяли друг другу. Пока нет. А потому что последний приказ Джона Винчестера всё ещё держал их рядом. И потому что Желтоглазый демон только начал показывать, насколько далеко на самом деле тянется его план.