Не написано Чаком

Осень 2005 года Дневник Джона Винчестера За двадцать два года охоты я понял одну вещь: монстров не всегда можно узнать по клыкам, когтям или чёрным глазам. Иногда они выглядят как обычные люди. Говорят обычными голосами. Живут в обычных домах. Пьют кофе на заправках, улыбаются соседям, платят налоги и смотрят тебе прямо в глаза так, будто между вами нет ничего, кроме случайной встречи. Но куда страшнее другое. Иногда чудовища приходят не за одной жизнью. Они приходят за целыми семьями. За именами. За кровью. За памятью. И тогда остаётся только один вопрос. Успеешь ли ты приехать вовремя. Дорога никогда не заканчивалась. Иногда Джону казалось, что вся его жизнь давно превратилась в одну бесконечную белую линию разметки, исчезающую под колёсами машины. День сменял ночь. Ночь — новым рассветом. Менялись штаты, мотели, заправки, дешёвый кофе, лица официанток, голоса шерифов, газетные вырезки и названия городов, которые он забывал сразу после выезда. Но одно оставалось неизменным. Он ехал. Всегда. Словно остановиться означало признать, что всё, что он потерял, было потеряно зря. На пассажирском сиденье лежал раскрытый дневник. Страницы давно пожелтели, углы стали мягкими от постоянных прикосновений, а между листами торчали вырезки, фотографии, карты, старые письма, клочки бумаги с адресами и имена, написанные так поспешно, будто сама рука боялась не успеть. Дневник уже не был просто сборником заметок. Он стал продолжением Джона. Его памятью. Его оружием. Иногда — единственным местом, где он позволял себе признать, что не знает ответа. Последние записи были сделаны прошлой ночью. Почерк стал резче, неровнее, будто каждое слово выцарапывалось через раздражение и усталость. МОРВЕЙН. Не фамилия. Не место. Род. Старый ведьминский клан. Впервые упоминается в дневниках французского охотника Пьера Лаваля, 1774 год. “Не охотятся на людей. Не заключают сделки с демонами. Не служат Аду. Не служат Небесам.” Как будто небесам вообще кто-то служит, Джону уже много лет кажется что там пусто. Джон несколько раз перечитал эту строку, и с каждым разом она нравилась ему всё меньше. В его мире ведьмы редко вызывали доверие. Слишком много сделок. Слишком много крови. Слишком много людей, которые начинали с защиты, а заканчивали жертвоприношениями в подвалах. Но именно поэтому запись Лаваля выбивалась из привычной схемы. Если Морвейны не служили демонам, не работали на ангелов, не охотились на людей и не пытались занять чью-то сторону, тогда оставался главный вопрос. Почему за ними охотились уже несколько столетий? Он перевернул страницу. Ещё одна заметка. “Бобби ничего о них не знает. Что уже странно.” Если Бобби Сингер не мог найти информацию, значит, её либо очень хорошо спрятали, либо кто-то методично уничтожал все следы. И Джону не нравились оба варианта. Не нравилось, когда кто-то стирал историю так чисто, что даже охотники переставали понимать, на что смотрят. Не нравилось, когда старые имена всплывали рядом с демонами. И особенно не нравилось, когда всё это происходило в тот момент, когда след Желтоглазого снова стал почти невидимым. Джон закрыл дневник и провёл ладонью по лицу. Последние месяцы демон будто растворился. Никаких прямых следов. Никаких свидетелей, которые жили достаточно долго, чтобы рассказать что-то полезное. Никаких новых зацепок по Мэри. Будто Желтоглазый знал, как близко Джон подошёл, и решил исчезнуть ровно настолько, чтобы свести его с ума. Но вместо него начали всплывать другие истории. Сожжённые дома. Исчезнувшие семьи. Старинные фамилии, которые больше никто не произносил. Дети, которых не находили. Родовые книги, вырезанные из архивов. Интуиция подсказывала: это связано. Она редко ошибалась. Дождь усилился. Дворники лениво расчищали лобовое стекло, но через несколько секунд капли снова затягивали обзор мутной пеленой. По радио тихо играла Kansas — Dust in the Wind. Джон не любил тишину. Тишина всегда давала слишком много пространства мыслям. А мысли, когда он оставался с ними один, почти всегда возвращали его к одному и тому же месту. К дому. К огню. К Мэри. Он сделал глоток давно остывшего кофе. Горький. Почти такой же, как каждое утро последних двадцати двух лет. На секунду в памяти всплыло лицо Мэри — не то, каким он увидел его в ту ночь. Не искажённое огнём, не освещённое ужасом, не потерянное навсегда. Совсем другое. Живое. Солнечное. Смеющееся. Она всегда смеялась, когда он слишком серьёзно смотрел на жизнь. “Джон, однажды ты состаришься от собственного упрямства.” Он тогда ответил: “Значит, проживу долго.” Теперь ему было сорок с небольшим, а иногда казалось — восемьдесят. Он почти не помнил, что такое нормальный сон. Не помнил, когда в последний раз ел домашнюю еду. Не помнил, сколько раз за последние годы смотрел смерти в глаза и не отводил взгляд. Но прекрасно помнил другое. Обещание. Найти того, кто отнял у него Мэри. И убить. Чего бы это ни стоило. Дорожный указатель медленно выплыл из дождя. Briar Creek — 18 миль. Именно туда вёл последний след. Небольшой городок, затерянный среди лесов Орегона. По официальным данным — ничем не примечательный. По словам местных охотников — место, куда лучше не соваться после захода солнца. Люди там исчезали редко, но стабильно. Иногда охотники находили следы. Иногда — только пепел. А иногда из леса возвращались те, кто вроде бы должен был быть мёртв, и после этого уже никогда не говорили нормально. Джон сильнее сжал руль. За столько лет он понял: каждая деревенская страшилка начинается одинаково. Слухи. Лес. Старый дом. Местные, которые не хотят говорить. Но лишь некоторые истории заканчиваются демонами. И почему-то он был уверен: эта — именно такая. К полудню дождь так и не закончился. Он стал тише, но холоднее. Крупные капли сменились мелкой моросью, которая висела в воздухе так плотно, будто сам лес не хотел отпускать влагу. Сосны стояли высокие, почти чёрные, их стволы уходили вверх и терялись в тумане. Джон свернул с шоссе. Асфальт закончился резко, словно кто-то провёл границу между нормальным миром и местом, где правила уже другие. Машина медленно покатилась по старой лесной дороге. Колёса давили мокрый гравий, по днищу то и дело били мелкие камни, а трава пробивалась прямо посреди колеи. По обеим сторонам стояли деревянные столбы с оборванными проводами. Некоторые наклонились так сильно, будто давно устали держаться. Создавалось ощущение, что сюда перестали приезжать много лет назад. Или приезжали, но не возвращались. Джон нахмурился. Слишком тихо. Лес жил по своим законам. Даже в дождь в нём были звуки: птицы, ветер, мокрые ветки, далёкие шаги зверей, треск коры, движение воды по земле. Но здесь тишина была не естественной. Она не просто отсутствовала — она давила. Как будто кто-то накрыл лес невидимой рукой и приказал ему молчать. Джон машинально потянулся к дробовику, лежавшему на заднем сиденье. Не потому что увидел угрозу. Потому что тело научилось замечать опасность раньше разума. Это спасало ему жизнь чаще, чем любые молитвы. Машина проехала ещё около мили, прежде чем впереди показалась старая заправка. Две колонки. Облупившаяся вывеска. Небольшой магазинчик, больше похожий на сарай. Одинокий пикап пятидесятых годов, покрытый таким слоем грязи, будто его не мыли годами. Всё выглядело заброшенным, но в окне горел свет. Джон остановился. Двигатель негромко затих. И вместе с ним исчез единственный знакомый звук. Когда он открыл дверь, холодный воздух сразу пробрался под куртку. Пахло мокрой древесиной, бензином, сырым железом и чем-то ещё. Едва уловимым, но слишком знакомым. Гарь. Он замер. Пожар здесь был не вчера. Не сегодня. Но запах всё ещё держался в воздухе, будто место не хотело его отпускать. Колокольчик над дверью магазина лениво звякнул. За прилавком сидела пожилая женщина лет семидесяти. Она вязала и не подняла головы сразу, будто уже знала, кто вошёл, но не спешила подтверждать это взглядом. Только когда дверь закрылась, она медленно посмотрела на Джона. — Не местный. Это был не вопрос. Джон слегка улыбнулся. — По мне заметно? — У местных глаза спокойнее. Она снова опустила взгляд на спицы. Джон прошёл к прилавку. Внутри пахло пылью, старым кофе, табаком и чем-то сладковатым, застоявшимся. На полках стояли консервы, батарейки, дешёвые зажигалки, свечи, мотки верёвки и банки с маринованными огурцами, срок годности которых лучше было не проверять. — Полный бак, — сказал Джон. — И кофе. Женщина кивнула. Двигалась она медленно, но не слабо. Скорее осторожно, как человек, который давно научился не тратить лишних движений. Пока она наливала кофе, Джон чувствовал, что она рассматривает его. Не как продавец рассматривает клиента. А как человек, который пытается понять, насколько поздно предупреждать. — В лес едете? Джон взял кружку. — А если и так? Женщина молчала несколько секунд. Потом поставила перед ним сахар, хотя он не просил. — Тогда разворачивайтесь. — Почему? — Потому что лес не любит чужаков. — Леса не умеют выбирать. Она тихо усмехнулась. — Думаете? Джон не ответил. Он сделал глоток кофе. Крепкий. Горький. Лучше, чем ожидалось. Женщина сняла очки и впервые посмотрела на него прямо. Её голубые глаза были удивительно ясными для такого старого лица. — Я здесь родилась, мистер… — Миллер, — соврал Джон без запинки. — Мистер Миллер, мой отец говорил, что есть места, где деревья помнят больше людей. Джон поставил кружку. — Красиво звучит. — Это не было комплиментом лесу. Она сложила вязание на колени. — За холмом стоит старый особняк. Когда-то там жила богатая семья. Или несколько семей, смотря кого спросить. Люди говорили, что они странные. Никогда не приезжали в город без причины. Покупали продукты раз в месяц. Никого к себе не приглашали. Детей их почти никто не видел. Но каждое Рождество возле церкви появлялись деньги для сирот. Иногда лекарства для тех, кто не мог заплатить. Иногда продукты у дверей вдов. Никто не знал их имён. Никто даже не пытался узнать. Здесь люди умеют не задавать вопросов, если ответ может прийти ночью. Джон слушал молча. — А потом? Женщина опустила взгляд. — Дом сгорел. Дождь громче застучал по крыше. — Когда? — Несколько дней назад. Пожарные приехали слишком поздно. Да и ехать было особо не к кому. Сказали, внутри никого не нашли. Странно только… Она замолчала. Джон чуть наклонился вперёд. — Что именно? — Дом сгорел. А лес вокруг него — нет. Джон медленно поставил кружку. Это было невозможно. Так не бывает. Если только огонь был не обычным. Если только тот, кто пришёл туда, хотел уничтожить не здание, а кровь. Род. След. Всё, что можно было прочитать, вспомнить или передать дальше. — Далеко этот дом? Женщина посмотрела на него так, будто он подтвердил худшее из её ожиданий. — Не ездите туда. — Почему? Она долго молчала. Словно решала, стоит ли вообще отвечать. Потом сказала тише: — Вчера ночью ко мне заходил шериф. Просил, если появится человек вроде вас, убедить его уехать. Джон не изменился в лице. — Почему “вроде меня”? Женщина грустно улыбнулась. — Потому что за последние тридцать лет я видела всего двух людей с такими глазами. Пауза стала холоднее дождя. — Первым был ваш отец. Джон почувствовал, как по спине пробежал холод. Она не могла знать Генри Винчестера. Не могла. Но сказала это так, будто действительно видела человека, которого Джон потерял много лет назад. Не предположила. Не угадала. Знала. Он молча достал деньги и положил на прилавок. — Спасибо за кофе. Женщина не взяла купюры. Только когда он уже открыл дверь, негромко произнесла: — Если найдёте там кого-то живого… Джон остановился. — Не оставляйте его одного, — сказала она. — Даже если он попросит. Особенно если попросит. Он не обернулся. Не спросил, откуда она знает. Не потому что не хотел. Потому что уже понимал: ответы там, куда он едет. И, возможно, лучше бы ему их не находить. Дорога в лес начиналась там, где заканчивался здравый смысл. Джон понял это почти сразу, как только оставил за спиной заправку. Асфальт исчез окончательно. Его место заняла старая колея, утопленная в мокрой земле и корнях деревьев. Машина двигалась медленнее, чем обычно. Колёса с трудом находили опору, каждый метр давался с усилием, будто сам лес не хотел впускать его глубже. И чем дальше он ехал, тем тише становилось вокруг. Сначала исчезли птицы. Потом ветер. Потом даже дождь начал звучать неправильно. Он больше не падал с неба привычным ритмом, а будто стекал по невидимой поверхности, вязкий и чужой. Деревья впереди стояли слишком одинаково, слишком плотно, словно между ними никогда не было пространства. Их стволы были тёмными, почти чёрными, мокрыми так, будто их обуглили, хотя огня здесь не было. Или был. Но не обычный. Джон не нажал на тормоз резко. Он просто почувствовал, что машина не хочет ехать дальше. Двигатель ещё работал, но дорога закончилась. Перед ним открылось место, которое нельзя было назвать просто домом. Это был не особняк. Это было то, что от него осталось. Сначала он увидел дерево. Огромное, старое, разорванное пополам. Затем ещё одно. И ещё. Лес вокруг дома был повреждён странно — не как после пожара, а как после чего-то, что шло целенаправленно и оставляло смерть только там, где хотело. Земля почернела неровными пятнами. Кора на ближайших стволах потрескалась, но не сгорела полностью. Будто пламя касалось только тех мест, где находило следы живого. Запах ударил сразу. Гарь. Кровь. И что-то металлическое, сладковатое, почти невыносимое. Джон медленно вышел из машины. Дверь закрылась с глухим звуком, и этот звук показался слишком громким для такого места. Он положил руку на дробовик, но не достал его. Пока нет. Некоторые места требовали осторожности не потому, что в них мог кто-то напасть. А потому, что там уже произошло нечто такое, что любое лишнее движение казалось неуважением к мёртвым. Он шёл вперёд медленно, ступая так, будто земля могла ответить. Чем ближе он подходил к дому, тем яснее становилось: это не пожар. Это была зачистка. Полная. Особняк стоял, как сломанная кость. Часть стен ещё держалась. Часть обрушилась внутрь, образовав тёмный провал, из которого тянуло холодом и гарью одновременно. Окна были пустыми — без стекла, без света, без жизни. Входная дверь отсутствовала. Её не выбили. Её вырвали вместе с рамой. Джон вошёл внутрь. Запах стал сильнее. Он давил на грудь почти физически. Пол под ногами хрустел — не дерево, не уголь, а смесь всего сразу: обломки мебели, балки, стекло, посуда, вещи, которые уже невозможно было узнать. Он медленно прошёл дальше, давая глазам привыкнуть к полумраку. И остановился. Тела. Не одно. Не два. Много. Они были разбросаны по залу так, будто смерть двигалась здесь быстро и не выбирала порядок. Некоторые лежали у стен. Некоторые — в центре. Некоторые даже не успели подняться. Джон не считал. Он давно перестал считать в таких местах. Счёт ничего не менял. Но одно он понял сразу: это были не случайные жертвы. Они дрались. До конца. Руны были повсюду. Выжженные на полу, на стенах, на дверных проёмах, на остатках потолочных балок. Защитные символы. Очень старые. Очень сильные. Джон видел достаточно ведьминских печатей, чтобы понять: кто бы ни жил здесь, они были не беззащитны. Это место должно было держаться против демонов, духов, проклятий, одержимых, почти всего, с чем охотники сталкивались в обычной жизни. Но кто-то прошёл сквозь защиту, как через бумагу. И сделал это быстро. Слишком быстро. — Чёрт… Слово сорвалось само. Тихо. Почти не слышно. Джон сделал шаг вперёд. И тогда услышал звук. Сначала он подумал, что это ветер. Но ветра здесь не было. Потом — что трещит дерево. Но дерево уже не трещало. Звук повторился. Слабый. Неровный. Живой. — …не… подходи… Голос был женский. Тихий. Хриплый. Почти сорванный. Но живой. Джон резко повернул голову и только тогда увидел её. Она лежала под обломками балки, почти полностью скрытая тенью. Бледная настолько, что казалось, кровь давно покинула её тело, но почему-то она всё ещё держалась. Длинные тёмные волосы спутались, закрывая часть лица. На коже были сажа, кровь и следы ожогов. Она выглядела слишком молодой для этого места. Слишком хрупкой среди обломков, тел и древних знаков, которые не смогли никого защитить. Но глаза были живыми. Голубые. Яркие. Слишком ясные для человека, который должен был уже умереть. Джон медленно поднял руки, показывая, что не собирается стрелять. Дробовик остался у него за плечом, но пальцы всё равно были готовы сорваться к оружию. Привычка. Он видел достаточно ловушек, чтобы не доверять даже раненым. Девушка чуть приподняла голову. Это движение далось ей с трудом, но взгляд не дрогнул. — Ещё шаг… — прошептала она. — И я тебя убью. Джон замер. Не потому что испугался. А потому что поверил. Перед ним лежала не просто выжившая. Не просто ведьма. Не просто девочка из уничтоженного клана. В её голосе не было просьбы. Только предупреждение. Она была раздавлена, ранена, возможно, на грани смерти, но всё равно готова атаковать, если он подойдёт слишком быстро. — Меня зовут Джон, — сказал он спокойно. Она не ответила. Только смотрела. Джон сделал вдох. Медленно, чтобы она видела каждое движение. — Я не демон. Её губы дрогнули в слабой, почти беззвучной усмешке. — Они тоже так говорят. — Я охотник. — Хуже. Это было бы смешно в другой ситуации. Джон чуть опустил руки. — Я пришёл не за тобой. — Все приходят за кем-то. Он посмотрел на тела вокруг. На руны. На обугленные стены. На следы боя. — Кто это сделал? Взгляд девушки изменился. Не смягчился. Нет. Стал глубже. Темнее. И Джон понял, что она знает ответ. Но сказать его сейчас значит снова оказаться там, где всё горело. — Жёлтые глаза, — прошептала она. Джон почувствовал, как внутри всё стало холодным и ясным. На секунду исчезли боль, усталость, дождь, дом, запах гари. Осталось только одно. Желтоглазый. Он всё-таки был здесь. И Джон снова приехал поздно. Девушка закрыла глаза, будто силы наконец начали уходить. — Не трогай меня. — Если я не вытащу тебя, ты умрёшь. — Тогда не трогай. Он смотрел на неё несколько секунд. Вспомнил слова женщины на заправке. “Не оставляйте его одного. Даже если он попросит. Особенно если попросит.” Теперь он понимал. Она не просила о помощи, потому что вся её жизнь только что закончилась. Потому что помощь после такой ночи звучала почти как оскорбление. Потому что выжить иногда страшнее, чем умереть вместе с остальными. Джон медленно присел рядом. — Послушай меня. Я не буду спрашивать, хочешь ли ты жить. Потому что сейчас ты, скорее всего, сама не знаешь. Она открыла глаза. — Я знаю. — Нет, — сказал он жёстко, но не грубо. — Не знаешь. Её взгляд вспыхнул. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Знаю достаточно. Твой клан мёртв. Желтоглазый пришёл сюда не случайно. И если ты осталась жива, он либо ошибся, либо оставил тебя для чего-то. Она замолчала. Это попало слишком точно. Джон наклонился ближе. — В любом случае, если ты останешься здесь, он закончит начатое. — Пусть попробует. — Попробует. И не один. Несколько секунд она смотрела на него с ненавистью. Не к нему лично. К миру. К демонам. К себе. К тому, что он говорил правду. Потом её взгляд чуть поплыл, и Джон понял, что времени почти нет. — Как тебя зовут? Она молчала. — Мне нужно знать, кого вытаскиваю. Ответ пришёл не сразу. — Агата. Голос был почти неслышным. — Агата Морвейн. Джон кивнул. Имя стало не просто информацией. Обязательством. — Хорошо, Агата. Сейчас будет больно. — Я сказала не трогать меня. — Я слышал. — Тогда почему… — Потому что ты ещё жива. Он поднял балку. Не сразу. С усилием, сквозь боль в спине и руках, сквозь запах гари и крови, сквозь осознание, что снова не успел спасти семью. Но одну жизнь он ещё мог вытащить. Одну. Агата вскрикнула, когда давление ослабло и тело отозвалось болью. Джон подхватил её, прежде чем она ударилась о пол. Она попыталась сопротивляться — слабо, но упрямо, пальцы вцепились в его куртку не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы удержаться. Он не сказал ей, что всё будет хорошо. Не стал врать. Он просто вынес её из дома. Дождь встретил их холодом. Лес молчал. И где-то глубоко в этом молчании Джон почувствовал то, что чувствовал уже много раз в жизни. Это ещё не конец. Это начало чего-то худшего. Он уложил Агату на заднее сиденье машины. Она была почти без сознания, но всё равно открыла глаза, когда он сел за руль. — Почему? — прошептала она. Джон завёл двигатель. — Что? — Почему ты меня забираешь? Он посмотрел на неё через зеркало заднего вида. На секунду увидел не ведьму. Не аномалию. Не зацепку к Желтоглазому. А ребёнка, который остался один в мире, где одиночество почти всегда убивает быстрее монстров. — Потому что кто-то должен был успеть, — сказал он. Агата долго смотрела на него. Потом закрыла глаза. Пикап тронулся с места, оставляя за спиной сгоревший дом, мёртвый клан и лес, который наконец снова начал звучать дождём. Джон не знал, что именно он вытащил из пепла. Но уже понимал: Желтоглазый уничтожил Морвейнов не из страха перед ведьмами. Он уничтожил их потому, что они могли изменить что-то большее. А если Агата выжила, значит, война, которую Джон вёл двадцать два года, только что стала глубже, чем месть.