Брэкли.

Аудитория погрузилась в тишину, когда лекция подошла к концу. Макс, оставшись на своем месте в последнем ряду, пристально смотрел на опустевшую кафедру, где еще недавно выступал профессор Лауда. Профессор ушел, лекция была прервана, и это вновь продемонстрировало влияние Совета. Собирая планшет, Макс мысленно возвращался к разговору с Хэмилтоном, который состоялся утром. «Система Фаворитов», «Личная преданность», «Лояльность» – эти слова эхом отдавались в его голове, переплетаясь с увиденными образами. При мысли о Ландо Макса охватывала болезненная тоска. Ландо, с его копной кудрявых волос и неуемной энергией, с восторгом обсуждающий симуляции и крутящий момент. Ландо, которого увели, как вещь, с этим пустым, отстраненным выражением лица. Это казалось неправильным, идущим вразрез со всем, что Макс знал о нем. Студенты вокруг разошлись, обсуждая неожиданное прерывание лекции и возможные финансовые последствия для чемпионата по симуляциям. Макс встал, перекинул ремень сумки через плечо и направился к двери. Столкнувшись в дверном проеме с потоком студентов, спешащих на следующую пару, он на мгновение затерялся в толпе. В вестибюле Сильверстоун-центра царил шум. Группы студентов собирались у инфоэкранов, сверяясь с расписанием. Макс двинулся к выходу, но не успел сделать и нескольких шагов, как чья-то рука его остановила, ухватив за локоть. Хватка была сильной, почти отчаянной. Макс обернулся. Перед ним стоял Ландо Норрис. Он выглядел иначе, чем утром. Исчезла беззаботная, юношеская энергия, которая обычно исходила от него. Волосы были растрепаны, а в глазах цвета лесного ореха, обычно полных искры, теперь читалась лишь странная, напряженная серьезность. Он тяжело дышал, словно только что пробежал марафон. – Макс, – выдохнул Ландо, не разжимая локтя. – Нам нужно поговорить. Сейчас. Макс удивленно моргнул. – Ландо? Что случилось? Ты в порядке? Ландо, с настороженностью осматриваясь, кивнул. – Здесь небезопасно. Слишком много глаз и ушей. Идем. Он без промедления повел Макса за собой. Они миновали вестибюльную зону, нырнули в боковой коридор, а затем еще один, более узкий. Это была служебная часть здания, где располагались технические помещения, и в это время суток они были практически безлюдны. Остановившись перед дверью с табличкой «Серверная 4 – Только для персонала», Ландо без труда открыл незапертую дверь и втащил Макса внутрь. Прохладное помещение наполнял гул серверов, перемежающийся мерцанием индикаторов. Закрыв за собой дверь и прислонившись к ней, Ландо наконец отпустил локоть Макса. – Часто сюда заходишь? – спросил Макс, осматриваясь. – Тут все чисто, – проигнорировал Ландо вопрос. – Я систему наблюдения в этой части здания… сам чутка подкрутил. Мертвая зона. Ни камер, ни микрофонов. Макс удивленно поднял бровь. – Ты взломал университетскую систему безопасности? – Я инженер, – ответил Ландо, и в его тоне на мгновение промелькнул прежний азарт. – Просто немного подстроил всё под себя. Они стояли лицом к лицу. Во взгляде Ландо появилось что-то новое, чего Макс раньше не видел. Возможно, робость, а возможно, страх. – Ты был утром в столовой, – констатировал Ландо. – Да, – подтвердил Макс. – Ты видел. – Да, – повторил Макс. Ландо кивнул, его челюсть напряглась. Он отошел от двери и начал ходить взад-вперед в тесном пространстве между стойками. – Ты видел, как Оскар… – он запнулся. – Видел, как он тебя за запястье таскал, как вещь какую-то, – ровным голосом произнес Макс. Ландо резко остановился и обернулся. Его лицо исказилось – злость, смущение и что-то еще, похожее на стыд. – Не говори так. – Но это правда. – Правда, – Ландо выдохнул это слово. – Да, это правда. Но ты не должен удивляться. И язык за зубами держи. Макс нахмурился. – Кому я могу рассказать? Я тут вообще никого не знаю. Единственный, с кем я по-настоящему поговорил, – это Шарль, а он, оказывается, вообще не имеет отношения к этой системе. Ты же один из немногих, кто отнёсся ко мне по-людски. Я не собираюсь тебя обсуждать за спиной. Ландо посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Его лицо на мгновение смягчилось, но тут же снова напряглось. – Ты не понимаешь, – сказал он, и в голосе прозвучала дрожь. – То, что ты видел утром, как Оскар ко мне относится, тебя не должно удивлять. Ты просто должен… принять это. Это часть реальности Брэкли. – Почему? – спросил Макс. – Почему я не должен удивляться тому, что один студент обращается с другим, как с вещью? Ландо на секунду прикрыл глаза. Когда он их открыл, они блестели от влаги. – Потому что… – он замолчал, облизнул губы. – Потому что есть фавориты, Макс. Фавориты – это не просто подопечные. Не просто студенты под чьим-то крылом. Это… это прямые любовники членов студенческого совета. Наступила тишина. Макс замер. Он знал. Конечно, знал. Хэмилтон почти открыто намекнул на это за завтраком – «интимная лояльность», «личная преданность», «целостный спутник». Но услышать это так прямо, так грубо сформулированное Ландо, который сам был частью этой системы… это был удар. – Любовники, – повторил Макс, пробуя слово на вкус. Оно было горьким. Ландо кивнул, отводя взгляд. Он оперся рукой о серверную стойку, пальцы побелели. – Члены Совета выбирают фаворитов. Они… вкладываются в них. Академически, социально, и… – его голос упал до шепота, – физически. Это эксклюзивные отношения. Ты принадлежишь своему покровителю. Полностью. Всё твоё время, твоё внимание, твоё тело. Ты не можешь просто так встречаться с кем-то другим. Тебе даже флиртовать нельзя без разрешения. Ты – их проект, их инвестиция, их… собственность. Макс слушал, чувствуя, как внутри разливается холод. – И Оскар… – начал Макс. – Оскар – мой покровитель, – глухо сказал Ландо. – Я – его фаворит. Его… – он сглотнул, – его любовник. Ландо не смотрел на Макса. Его взгляд был прикован к мигающим индикаторам на стойке, будто они могли дать ему утешение. – Давно? – спросил Макс. – Началось всё с первого же семестра, – поделился Ландо. – Он заприметил меня ещё на вступительных испытаниях. Мои технические задатки, понимаешь? Он же аналитик, ему нужен был кто-то, кто так же глубоко погружается в системы, как он сам. Кто-то, кто смог бы… дополнить его. Он обратился в Совет, и Хэмилтон дал добро на нашу пару. И с тех пор… – он устало махнул рукой, – с тех пор я его. Макс молчал, обдумывая услышанное. Теперь всё встало на свои места. Вместе они представляли собой грозную силу. Однако Ландо не выглядел счастливым. Скорее, смирившимся. – Ты не хочешь этого, – констатировал Макс, не задавая вопроса. Ландо шумно вдохнул. – Хочу я или не хочу, это уже неважно. Система работает именно так. Либо ты принимаешь правила игры, либо остаёшься за бортом. А снаружи… Шарль, наверное, тебе уже объяснил. Там, снаружи, очень нелегко. Ресурсы ограничены, доступ закрыт, профессора тебя будто не замечают. Без наставника ты никто. – Но ведь Шарль справляется. – Шарль – это исключение, – с горечью в голосе произнёс Ландо. – У него есть связи в семье, которые дают ему определённую защиту. Но даже ему приходится несладко. Ты видел, что вчера произошло. Один звонок – и он испарился. Это не просто семейные неурядицы. Это его близкие дёргают за ниточки, потому что он отказался от Совета, и теперь они пытаются компенсировать его… непокорность. Это целая система внутри системы. Макс вспомнил растерянность в глазах Шарля, когда тот уходил. Теперь это обрело куда более зловещий смысл. За Шарлем наблюдали – точно так же, как Оскар контролировал Ландо, только другими методами. – Зачем ты согласился? – спросил Макс. Ландо наконец поднял на него взгляд. В его глазах читалась боль. – Потому что я хочу побеждать, Макс. В симуляциях, в инженерии, во всём. Оскар может дать мне это. У него есть доступ к лучшим лабораториям, к новейшим разработкам, к данным. Без него я был бы просто талантливым парнем в углу, которого никто не видит. А с ним… я создаю вещи, которые изменят индустрию. Он не просто мой покровитель, он мой коллега, в каком-то смысле. Мы работаем в паре. И да, – он облизнул губы, – мы спим вместе. Это часть нашего соглашения. – Соглашение, – повторил Макс. Это слово звучало отвратительно. – Это Брэкли, – произнёс Ландо с натянутой улыбкой. – Здесь всё – это сделка. Власть, влияние, успех, близость. Всё подлежит обмену. У всего есть своя цена. Я свою цену заплатил. Макс приблизился. – Но это всё равно неправильно, Ландо, – сказал он. Ландо окинул его долгим, странным взглядом. – Мораль, – усмехнулся он, – это привилегия тех, в чьих руках сила. Для остальных – лишь ненужный балласт. Макс растерялся. Слова Ландо звучали как отголосок циничной, прагматичной философии Хэмилтона, лишенной всяких иллюзий. Но в глазах Ландо он видел не просто согласие с этой философией, а глубокую, изнуряющую усталость. – Я никому не скажу, – тихо произнес Макс. – Ни про то, что видел, ни про то, что ты мне рассказал. Я тебя не подведу. Ландо вздохнул, и плечи его немного расслабились. – Спасибо. Я… я это ценю. Просто когда я утром увидел твое лицо – этот шок, осуждение… я запаниковал. Я не хочу, чтобы ты думал, что я… жертва. Я не жертва, Макс. Я сам сделал этот выбор. Возможно, дерьмовый, но мой. – Я тебя не осуждаю, — искренне ответил Макс. – Я просто пытаюсь понять. – И что же ты понял? Макс помолчал. – Я понял, что Брэкли – это паутина. Что здесь каждый – либо паук, либо муха. И что грань между ними куда тоньше, чем кажется. Ландо слабо улыбнулся – впервые за весь разговор. – Точно подмечено. Ты умнее, чем выглядишь, Ферстаппен. – И ты тоже, Норрис. Отойдя от серверной стойки, Ландо сократил дистанцию с Максом. – Ладно, – произнес он, явно желая сменить неудобную тему, – к черту политике. У меня есть кое-что новенькое. Помнишь мою разработку для сим-лаборатории? Ту, что касалась векторов боковых перегрузок? Макс кивнул. – Я продвинулся, – в голосе Ландо снова зазвучал прежний энтузиазм. – Я внес изменения в алгоритм компенсации сноса. Оскар помог с математической частью – я признаю, он в этом чертовски хорош. Но механика – это моя работа. Я переделал крепление силового агрегата для виртуального шасси. Теперь оно правдоподобно реагирует на смещение центра масс при ускорении. Представь: ты закладываешь вираж, чувствуешь, как задняя ось начинает скользить, и – вуаля – алгоритм вмешивается, стабилизируя машину. – Звучит просто потрясающе, – ответил Макс, позволяя себе полностью погрузиться в технические детали. – Ты уже проводил тесты? – Только начальные симуляции. Мне нужен второй пилот. Кто-то с быстрой реакцией и… – Ландо бросил на него оценивающий взгляд, – с пониманием механики. Ты раньше работал с симуляторами? – В Германии, – отозвался Макс. – Любительские. Отец… – он замолчал, – он не одобрял всякие «игрушки». Но я находил время. И даже помогал паре местных команд с их моделями. Ничего серьезного. – Ничего серьезного, – Ландо усмехнулся. – Ты себя явно недооцениваешь. Помнишь наш разговор про центробежные сцепления? Ты выдал анализ, на который у обычного студента ушел бы час. У тебя настоящий талант, Макс. Я хочу, чтобы ты заглянул в сим-лаб и опробовал мою модификацию. Макс почувствовал, как внутри зажглась искорка интереса. Вот ради чего он, собственно, и приехал в Брэкли. Не политика, не система привилегий, не закулисные игры. Инженерия. Техника. Скорость. – Когда? – Сегодня вечером? – предложил Ландо. – После ужина. Оскар будет на заседании Совета, так что лаборатория будет свободна. Я смогу спокойно поработать без… – он замялся, подбирая слово, – без посторонних. Макс уловил в словах Ландо нотку чего-то горького, когда тот упомянул «без посторонних». Стало ясно, что не всегда одно присутствие Оскара вело к продуктивности. Иногда это означало кое-что иное, то, что Ландо называл «личной привязанностью». – Я буду, – ответил Макс. – Прекрасно, – лицо Ландо засияло улыбкой. – Я покажу тебе, что такое истинная скорость. Они покинули серверную, оставив позади гул оборудования и прохладу. В коридоре Ландо заметно расслабился, хотя Макс подметил, как тот автоматически осматривается – привычка, въевшаяся за годы жизни под чьим-то пристальным взглядом. – Всегда ищешь камеры? – спросил Макс. – Всегда, – без улыбки ответил Ландо. – Никогда не знаешь, кто следит. Они добрались до перекрестка. Ландо нужно было на другую лекцию, а Максу – в библиотеку, чтобы готовиться к завтрашнему тесту профессора Лауды. – До вечера, – сказал Ландо, пожимая ему руку. – До вечера. Ландо быстро пошел прочь, его фигура вскоре скрылась за углом. Макс остался стоять в коридоре, провожая его взглядом.

***

Офис Президента находился в башне холла Ланкастер – это старинное каменное здание, которое было центром университета задолго до возведения современных построек. Проход туда был возможен только на особом лифте, ключи от которого хранились у членов Совета и избранных преподавателей. Нико Росберг стоял у окна кабинета, вглядываясь в университетский двор. Студенты стремительно двигались между корпусами, их силуэты казались мелкими и незначительными с такой высоты. Заходящее солнце окрашивало каменные стены в теплые охристые тона. За его спиной Льюис Хэмилтон сидел за массивным столом из дуба, просматривая бумаги. Кабинет был обставлен с безукоризненным вкусом: книжные шкафы до самого потолка, кожаные кресла, камин, в котором пока не тлели угли. – Ты хотел меня видеть, – произнес Нико, не оборачиваясь. – Да, – голос Хэмилтона звучал спокойно и ровно. – У меня появилась идея относительно размещения студентов. Я хочу изменить их соседство по комнатам. Нико неторопливо обернулся. Его голубые глаза встретились с взглядом Льюиса. – Изменить. Зачем? Хэмилтон отложил документы и откинулся в кресле. – Для оптимизации. Некоторые пары студентов несовместимы. Другие… напротив, могут принести друг другу пользу. Например, – он взял один из листов, пробежал по нему взглядом, – Шарль Леклер и Макс Ферстаппен. Насколько я осведомлен, у них сложились хорошие отношения. Вероятно, их стоит поселить вместе – это укрепит их связь и облегчит контроль. Упоминание имени Макса Ферстаппена ударило Нико под дых. Он не подал виду. Лицо его оставалось непроницаемым. Но внутри что-то сдавило – остро, горячо, собственнически. – Ферстаппен, – произнес он медленно. – Новый студент. Сын Йоса. – Именно, – уголки губ Льюиса тронула легкая улыбка. – У него огромный потенциал. Я предложил ему место в Системе. Пока ответа нет, но… он даст согласие. Все они дают. Нико оставил окно и переместился по кабинету. Толстый ковер заглушал его шаги. – Ты уже размышлял, кто возьмет? – спросил он. – Я об этом думал, – отозвался Хэмилтон, не отрывая от Нико взгляда. – Оскар занят Ландо, Алекс вполне доволен своим текущим положением. Джордж… Джордж слишком резок для кого-то вроде Ферстаппена. Он скорее сломает его, чем сможет что-то построить. Остаешься ты или я. Нико подошел к книжному шкафу. Его пальцы скользнули по корешкам старых книг, ощущая кожу, тисненые золотом буквы. – Ты хочешь, чтобы я занялся им? – Я хочу понять, чего ты хочешь, – ответил Льюис. Это был вызов, замаскированный под предложение, но вызов, который Нико отлично понимал – он сам не раз так играл. Хэмилтон никогда не говорил прямо; он предлагала варианты, наблюдала за выбором, а затем использовал его против тебя. Нико развернулся и направился к столу. Его шаги замедлились еще больше, стали еще более взвешенными. – Ферстаппен – это особая история, – начал он. – Сын одного из ключевых спонсоров университета. Человек, выросший под гнетом деспотичного отца и теперь ищущий… свободы. Или, по крайней мере, ее видимости. – Ты основательно его изучил, – отметил Льюис. – Я изучаю всех, – холодно парировал Нико. – Это моя работа. Знать их уязвимости. Знать, за какие ниточки дергать. Он обошел стол и остановился напротив Хэмилтона, сократив дистанцию до метра. Нико смотрел на Президента сверху вниз, и в его глазах разгорался холодный огонь. – Ты проводишь с ним много времени, Льюис, – его голос упал до опасно низкого шепота. – Ты наблюдаешь за ним. Анализируешь. Ты уже сделал свой выбор в его пользу, не так ли? Просто еще не объявил. Хэмилтон удивленно приподнял бровь. – Тебя это волнует? – Меня волнует, – Нико приблизился, – когда мое положение становится неопределенным. Он уперся руками в подлокотники кресла Льюиса, нависая над ним. Расстояние между их лицами сократилось до минимума. Нико ощущал аромат его парфюма – сандал с нотками цитрусовых, чувствовал исходящее от него тепло. – Ты собираешься заменить меня им? – поинтересовался Нико. Его голос звучал низко, вибрируя от подавленной злости. – Новый протеже. Свежая кровь. Сын влиятельного человека. Идеальная фигура для твоих шахматных партий. Хэмилтон не отступил. Он смотрел на Нико снизу вверх с выражением, которое касалось нежности. Почти. – Ты ревнуешь, – констатировал он. – Я анализирую, – парировал Нико. – Ты ревнуешь, – повторил Льюис, на его губах появилась усмешка. – Это мило. Что-то внутри Нико переключилось. Он перенес руки с подлокотников на стол, прижимая Хэмилтона к спинке кресла. Их позы напоминали непристойное изображение: Нико располагался сверху, а Льюис, зажатый в кресле, казался совершенно не обеспокоенным. Напротив, в его глазах загорелся странный, возбужденный огонек. – Не играй со мной, Льюис, – процедил Нико. – Я всегда играю, – мягко ответил Хэмилтон. – Ты ведь знаешь это. Ты здесь именно поэтому. Потому что никто, кроме тебя, не способен играть на моем уровне. Нико смотрел на него, ощущая, как внутри смешиваются гнев и нечто иное – более темное, более жгучее. Льюис был невыносим. Он был мастером манипуляций, кукловодом, воплощением змеи. Но в то же время… он был единственным, кто понимал Нико. Единственным, кто видел его истинную сущность. – Говорят, я меняю людей, – произнес Хэмилтон, его голос приобрел задумчивый, почти философский оттенок. – Нет. Я лишь раскрываю то, что они так старательно скрывают. Власть обнажает душу, деньги делают ее проницаемой. Его рука плавно прошлась по лицу Нико, пальцы ласкали кожу, словно легкое перышко, задерживаясь то на скуле, то на линии челюсти, то обводя губы. Нико застыл, его дыхание стало прерывистым. – Люди получают не то, чего заслуживают, – прошептал Хэмилтон. – А то, на что осмеливаются претендовать. Я же не претендую. Я позволяю. Его пальцы все еще ощущали тепло губ Нико, очерчивая их нежный контур. – Поцелуй меня, Нико. Это было не требование, а скорее предложение, от которого невозможно было отказаться. Нико замер, сердце бешено колотилось в горле. Гнев, все еще тлевший внутри, теперь перемешивался с острым, голодным желанием, подавляемым так долго. Льюис Хэмилтон был центром притяжения в Брэкли, вокруг него вращались власть, деньги, амбиции и страсть. Нико, несмотря на свою холодность и расчетливость, тоже был частью этого мира. Он был не просто членом Совета, а первым, ближайшим, самым доверенным. И самым ревнивым. Он склонился. Их губы соприкоснулись. Поцелуй был не нежным, а скорее голодным, требовательным. Нико вложил в него весь страх потери, всю свою темную, запутанную любовь. Хэмилтон ответил с такой же силой, его пальцы зарылись в волосы Нико, притягивая его еще ближе. Скрипучее кресло под их совместным весом, документы, сдвинутые на столе. Где-то там, за стенами кабинета, продолжался обычный вечер в Брэкли. Но здесь, в башне, время остановилось. Были только они вдвоем – Президент и его фаворит, объединенные поцелуем, который говорил обо всем, что они никогда не решались произнести вслух. Сначала отстранился Нико, прерывисто выдыхая. Его лоб уперся в лоб Льюиса. – Ты невыносим, – прошептал он. – Знаю, – в голосе Хэмилтона звучала улыбка. – Но ты всё равно здесь. Со мной. Там, где тебе и место. Нико открыл глаза. Вглядываясь в бездонную черноту глаз Льюиса, он увидел собственное отражение: человека, который отдал душу за власть, а получил взамен нечто куда более опасное. Любовь. Или одержимость. В Брэкли эти понятия сливались воедино. Рука Хэмилтона всё ещё ласкала его волосы, пальцы медленно, успокаивающе массировали кожу головы. – Ферстаппен – не замена тебе, – тихо произнес он. – Никто не сможет тебя заменить. Ты – основа всей конструкции. Моя правая рука. Мой… – он замялся, подбирая слово, – мой самый ценный ресурс. – Ты говоришь это сейчас, – Нико всё ещё дрожал от пережитого напряжения. – Но я видел, как ты на него смотрел. Ты видишь в нём потенциал. Ты хочешь его… слепить. – Разумеется, хочу, – без тени смущения согласился Хэмилтон. – Он – глина. Великолепная, ещё нетронутая глина. А ты – не глина, Нико. Ты – сталь. Закаленная. Острая. Мы вместе построили всё это. Создали эту систему. И никто – никто – не знает меня так, как ты. Нико выпрямился, отстраняясь. Дыхание его уже выравнивалось, контроль возвращался. Он поправил безупречный воротник пиджака. – Держи свои обещания, Льюис. Если ты отдашь Ферстаппена кому-то другому, я… – он запнулся. – Что? – Льюис поднял бровь. – Сделаю так, что ты пожалеешь, – закончил Нико ледяным тоном. Хэмилтон рассмеялся – низким, мелодичным смехом. – Не сомневаюсь, – произнес он. – Именно поэтому я тебя ценю. Ты – единственный, кто может мне прямо угрожать. Остальные шепчутся за спиной, как крысы. Он откинулся на спинку кресла, а затем поднялся, разглаживая складки на пиджаке. Теперь они стояли друг против друга, равные по росту, равные по силе, две противоположности одной и той же системы. – Завтра утром объявлю о смене комнат, – деловито произнес Хэмилтон, словно ничего не произошло. – Ферстаппена пока оставлю там же. И Леклера тоже. Посмотрим, как будут складываться их… взаимоотношения. Может быть, это сыграет нам на руку. – Или наоборот, создаст проблемы, – уточнил Нико. – То, что полезно, часто бывает сопряжено с риском, – философски ответил Хэмилтон. – А теперь иди. – Свяжусь завтра, – пообещал Нико, направляясь к выходу. – Конечно, – отозвался Хэмилтон. И уже в тот момент, когда Нико потянулся к дверной ручке, он добавил: – И Нико? Тот обернулся. – Спасибо за твою откровенность, – произнес Льюис, и в его глазах мелькнуло что-то искреннее. – Твоё недовольство – лучшее подтверждение твоей преданности. Нико ничего не ответил. Он просто вышел, плавно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Коридор был тих. Старинные каменные стены хранили немало тайн, связанных с поколениями студентов и преподавателей, которые когда-то проходили здесь. Нико на мгновение прислонился к стене, зажмурив глаза и приходя в себя. Он ненавидел Льюиса Хэмилтона. И любил его. Эта двойственность терзала его каждый день, каждую минуту их непростых, запутанных отношений. Но сейчас не время для раздумий. Работа ждала. Он оттолкнулся от стены и пошел к лифту, чтобы спуститься вниз, в реальный мир Брэкли.