Брэкли.

Макс лежал, погружённый в полудрёму, на кровати. Вечерний сумрак окутывал комнату – тот особенный свет, когда день уже угас, а искусственное освещение ещё не включено, придавая всему призрачный, нечеткий вид. Час назад он снял форменную рубашку, бросил её на стул и теперь пребывал в одних брюках, босой, ощущая прохладу покрывала под спиной. Мысли текли медленно, как вязкая субстанция. Лекция Лауды, прерванная появлением Джорджа. Разговор с Ландо. Недавний поцелуй с Шарлем, всё ещё ощущающийся фантомным жаром на губах. Система «Фаворитов». Угрозы Хэмилтона, смягченные бархатным тоном. Всё это вихрем проносилось в сознании, не формируя цельной картины, а лишь накладываясь друг на друга. Внезапно дверь распахнулась. Она не приоткрылась и не скрипнула – она ударилась о стену с такой силой, что зазвенела ручка. – Дин-дон, еблан! Голос Джорджа Рассела вторгался в тишину, резкий, наглый. Макс вздрогнул, инстинктивно приподнимаясь на локтях, и уставился на дверной проём. Там стоял Джордж: высокий, светловолосый, с неизменной ухмылкой превосходства, казалось, навечно запечатлённой на лице. Но сегодня он был не один. За его спиной выстроилась внушительная процессия людей, которую Макс не сразу смог осозназть. Двое мужчин в униформе обслуживающего персонала катили тележку, доверху нагруженную. Коробки с одеждой, кожаный саквояж, подставка с шестью парами начищенной обуви. Небольшой стеллаж с книгами в дорогих переплётах. Серебристый ноутбук в тиснёной кожаной обложке. Различная аппаратура – динамики, наушники. И ещё бесчисленные коробки. – Что… – начал Макс, но Джордж уже шагнул в комнату, прерывая его. – Переселение, Ферстаппен! – возвестил он тоном ведущего телешоу. – С этого дня мы соседи. Разве это не мило? Макс окончательно сел, спуская ноги с кровати. Полуобнажённый, он чувствовал себя уязвимым под натиском. Джордж заметил это – его взгляд скользнул по торсу Макса с явно оценивающим любопытством, и ухмылка стала шире. – Вижу, ты подготовился к моему прибытию, – протянул он. – Трогательно. – Я не знал, – глухо ответил Макс. – Мне никто не говорил. – Сюрприз! – Джордж картинно развел руками. – Хэмилтон решил устроить перестановку. Оптимизация, понимаете ли. Эффективность. И, видимо, в его гениальных расчетах, мы с тобой — идеальная пара. Красавица и чудовище. – Он кивнул грузчикам. – Вещи ставьте к свободной стене. Аккуратно с саквояжем. Там вещи Маккуина. Если его поцарапаете, ваша стипендия даже на десятую часть ремонт не покроет. Парни начали заносить коробки. Комната, еще пять минут назад пустая и тихая, теперь ожила, наполнилась движением, шумом, чужими вещами. Макс наблюдал за этим, чувствуя, как внутри поднимается волна злости и недоумения. Хэмилтон. Это его рук дело. Поселить Джорджа – его верного пса – в комнату к Максу. Не для уюта. Для контроля. Для давления. Чтобы Макс не мог найти ни минуты покоя, ни одного безопасного уголка в этом университете. Джордж, тем временем, уже хозяйничал в комнате, будто у себя дома. Он оглядел кровать Макса – не прибранную, с валяющейся рубашкой – и презрительно усмехнулся. Провел пальцем по подоконнику, проверяя наличие пыли. Заглянул в шкаф, оценивая скудный гардероб соседа. – Спартанские условия, – констатировал он. – Или ты просто нищий? Твой отец, кажется, не испытывает финансовых трудностей. Или Йосс Ферстаппен считает, что лишения закаляют характер? Макс стиснул зубы. – Мой отец здесь ни при чем. – Ах, дорогой мой, – Джордж повернулся к нему. В его бледно-голубых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на искреннее сочувствие. – Твой отец при чем. Ты здесь из-за него. Ты живешь из-за него. Каждый твой шаг в Брэкли – это следствие его решений. Думаешь, сбежал? Ты просто перебрался в другую тюрьму. Более комфортабельную, но все же тюрьму. С грузчиками было покончено. Джордж проводил их легким движением руки, и они ушли, оставив после себя гору коробок и ощущение чужого проникновения. Джордж стянул пиджак, повесил его на спинку стула. На этом самом стуле, рядом с рубашкой Макса. Он двумя пальцами отодвинул ее, как брезгливый аристократ, и бросил на кровать Макса. – Итак, Ферстаппен, – произнес он, расстегивая манжеты и засучивая рукава. – Я не собираюсь вторгаться на твою территорию. Твоя кровать – твоя. Моя – моя. Общая зона – это стол и пространство между нами. Правила предельно просты: поддерживай порядок, соблюдай тишину после полуночи, и никаких гостей без предварительного уведомления. И да, – он сделал паузу, – если ты думаешь, что я буду шпионить для Хэмилтона… ты совершенно прав. Так что не устраивай хуйни на моих глазах, иначе я буду вынужден доложить об этом. Макс поднялся с кровати. Он был немного ниже Джорджа, но шире в плечах, и теперь, стоя напротив него с обнаженным торсом, чувствовал, как напрягаются мышцы от сдерживаемой агрессии. – Ты закончил? – спросил он совершенно ровным тоном. Джордж улыбнулся. – На сегодня – да. Но не беспокойся, у нас будет предостаточно времени, чтобы узнать друг друга поближе. Он отвернулся и принялся распаковывать коробки, ясно давая понять, что разговор окончен. Макс еще несколько секунд стоял, наблюдая за его спиной, за уверенными, точными движениями рук, за тем, как он доставал вещи – дорогие, безупречные, каждая в своем футляре или чехле, – и аккуратно расставлял их по полкам. Затем Макс надел рубашку и вышел из комнаты, не произнеся больше ни слова. Он прислонился плечом к прохладной, каменной облицовке коридора, позволяя векам сомкнуться. Биение его сердца участилось, превышая привычный ритм. Джордж Рассел находился в его комнате. Это повторялось каждую ночь, каждое утро. У него не было возможности побыть одному, ни секунды покоя. Хэмилтон разыгрывал партию в шахматы, и Макс был пешкой, оказавшейся под угрозой. Прошла неделя с тех пор, как Макс стал соседом Джорджа Рассела. Это были дни, наполненные тихими унижениями, постоянным напряжением и своего рода научным исследованием друг друга. Джордж оказался не просто самовлюбленным парнем, а педантичным, дотошным и методичным снобом. Его день начинался в шесть утра: растяжка посреди комнаты, давая понять спящему Максу, что тот мешает, затем ровно двенадцатиминутный душ, бесшумная одевание и утренняя пробежка. Вернувшись, он предпочитал завтракать своим йогуртом с гранолой, привезенным из дома, называя местную еду «столовой дрянью» и уходил по своим делам. Макс быстро усвоил несколько важных моментов. Во-первых, Джордж был одержим чистотой. Его зона комнаты буквально сияла, контрастируя с обитаемой половиной Макса, где книги лежали на тумбочке, а кровать оставалась незаправленной. Джордж никогда напрямую не критиковал беспорядок, но каждый вечер, бросая взгляд на сторону Макса, издавал характерное «хм» – звук, говоривший о полном презрении гораздо красноречивее любых слов. Во-вторых, Джордж был прирожденным наблюдателем. Он не просто шпионил за кем-то, хотя и эту роль, безусловно, выполнял, но и обладал аналитическим складом ума. Замечал, когда Макс возвращался, что он читает, с кем общается. Однажды Макс застал его за изучением своего планшета, который лежал на столе. Джордж, проходя мимо, метнул взгляд на экран. Макс промолчал, но с тех пор стал блокировать устройство даже на время коротких отлучек. Третье, что поразило, и это было самым неожиданным, Джордж иногда, очень редко, мог вести себя почти нормально. В те редкие случаях, когда он забывал о своей роли, своём статусе и постоянной игре. Скажем, слушая классическую музыку в наушниках – по тому, как двигались его пальцы, можно было понять, что именно. Его лицо при этом смягчалось, приобретая черты юношеской непосредственности. Или когда он, не глядя, протягивал Максу вторую чашку кофе, приготовленного на маленькой походной кофеварке – ещё одна его «переносная» вещь. Без единого слова, без враждебности. Просто чашка кофе. Эти моменты сбивали Макса с толку. Он не знал, как к ним относиться. Привычная враждебность была понятной, предсказуемой. Но эти редкие вспышки почти братского расположения выбивали его из колеи. Их диалоги, если это можно было вообще назвать разговорами, состояли в основном из едких замечаний. Но за неделю они выработали свой собственный, особый ритм. – Ты храпишь, – сказал Джордж на третью ночь, когда они оба лежали в темноте. – Я не храплю. Это ты зубами скрипишь. – Я не скриплю зубами. Это, – Джордж сделал паузу, – моя физиология выражает протест против твоего присутствия. – Твоя физиология может выражать протест в подушку. – Остроумно. Для сына автомеханика. – Мой отец не автомеханик. Он глава целой автоспортивной империи. – Разница лишь в масштабах гаечных ключей. Макс фыркнул, сам не понимая, вызвало ли это злость или смех. Вероятно, и то, и другое. К пятой ночи они достигли молчаливого соглашения: Джордж не комментировал привычку Макса читать допоздна при свете фонарика, а Макс не обращал внимания на то, что Джордж бормочет во сне. Наступил своего рода мир. Но настоящий прорыв – или, возможно, провал – произошёл на седьмую ночь.

***

Макс не мог уснуть. Часы показывали около двух ночи. В комнате царил кромешный мрак, лишь узкая полоска лунного света, проскользнув сквозь неплотно прикрытые шторы, вычерчивала на полу бледные прямоугольники. Макс лежал, уставившись в потолок, и напряженно прислушивался. Джордж разговаривал по телефону. И не впервые. Вечерние беседы по телефону были для него обычным делом – то деловые вопросы, то обсуждение дел Совета, иногда даже на французском, языке, который Макс не знал, но по интонациям улавливал суть. Однако сегодня разговор звучал иначе. Это был долгий, неспешный диалог, явно не связанный с работой, а скорее приносящий удовольствие. И сегодня Джордж говорил заметно громче обычного, совершенно не стесняясь того, что его мог услышать Макс. Макс лежал неподвижно, делая вид, что спит. Подслушивать он не планировал, получилось само собой. В небольшой комнате звуки разносились вольготно, и каждое слово достигало его ушей, помимо его воли. – …Ты серьёзно? – голос Джорджа звучал одновременно удивлённо и забавно. – Она это действительно так сказала? Наступила пауза. С той стороны трубки послышался тихий смех. Макс безошибочно узнал этот смех – он слышал его раньше в столовой, в общих залах. Алекс Албон. Стало ясно, что Джордж общается именно с Алексом. – Не могу поверить, – продолжил Джордж. – Шарлотта всегда была… своеобразной, но чтобы настолько! Устроить засаду Александре у библиотеки? Это же уровень школьных разборок. Голос Алекса доносился приглушённо, но его успокаивающие, мягкие интонации были безошибочно узнаваемы. – Нет, я не пытаюсь оправдать Александру, – возразил Джордж. – Она та ещё тихоня, но с сучьими чертами. Однако Шарлотта явно превысила все допустимые пределы. Если бы мы с тобой тогда не вмешались в коридоре, дело могло закончиться членовредительством. А это, – он драматически вздохнул, – означало бы для Совета целую гору бумажной волокиты. А ты ведь знаешь, как я ненавижу эту бюрократию. Снова наступила пауза. Джордж издал негромкий, но совершенно искренний смешок. – Оскар? Нет, с ним все нормально. Ну, по крайней мере, насколько это возможно для Оскара, – ответил он. – Ты же знаешь его вечно задумчивое выражение лица, словно он пытается решить какую-то сложную математическую задачу. Мы виделись вчера на совещании, и Хэмилтон заставил его отчитаться о результатах Ландо. Одна мысль о Ландо заставила сердце Макса забиться чаще. – Да, Ландо по-прежнему остается его фаворитом, – продолжил Джордж, понизив голос. – Хотя, если честно, я не совсем понимаю эту пару. Оскар кажется таким… отстраненным. А Ландо, он же как щенок, ему нужно постоянное внимание и одобрение. – Джордж сделал паузу. – Я не говорю, что они не подходят друг другу. Просто это такой… необычный союз. Хотя, – он усмехнулся, – кто я такой, чтобы осуждать чужие отношения? Макс услышал, как Джордж зашуршал на кровати, меняя позу. Вскоре раздался тихий звук – скрежет пилочки для ногтей. По всей видимости, Джордж предавался своему привычному вечернему ритуалу, обрабатывая ногти во время телефонного разговора. – Кстати, есть еще Ферстаппен, – внезапно произнес Джордж, и Макс замер. – Да, мы теперь соседи. Это все Хэмилтон. Он, конечно, не так плох, как я ожидал. Правда, храпит и разбрасывает вещи, но в целом сдержан. Не навязывается, не пытается подружиться. Что-то прозвучало на другом конце линии. Джордж издал смешок. – Не знаю, он странный. Немного замкнутый. Такой типичный случай «я-сын-своего-отца-но-не-хочу-быть-им». Можно сказать, классический конфликт отцов и детей, только с голландским акцентом. Да, Нико им занимается. И Хэмилтон тоже. Похоже, оба видят в нем потенциал. Мне, если честно, все равно. Пусть берут. У меня и так хватает своих дел. Щелчки пилочки стали резче, агрессивнее. Джордж, очевидно, столкнулся с особенно упрямым ногтем. – Серьезно, Алекс, я не понимаю этого ажиотажа вокруг него. Ну, сын миллиардера. Здесь почти у каждого отца или мать – миллиардеры. либо сенаторы. Или дяди владеют алмазными рудниками. У него нет эксклюзивности. После короткой паузы Джордж резко перебил собеседника. – Что? – Голос его стал жестким. – Нет, ты категорически неправ. Шарль Леклер никогда не был фаворитом Хэмилтона. Это просто грязные слухи, которые сам Шарль распространяет, чтобы поднять свой вес. Он отказался от Системы – следовательно, Хэмилтон к нему никогда не прикасался. Конец истории. Макс услышал, как Алекс пытается возразить, но Джордж не дал ему договорить. – Я знаю это точно, Алекс. Я был там. Я видел, как все происходило. Шарль пришел в Совет с претензией на исключительность, но ему было отказано. Он не захотел играть по правилам. И теперь он везде рассказывает, что это он отверг Хэмилтона, а не наоборот. Классическая проекция. Пилочка замерла. В комнате повисла тишина, лишь приглушенный голосом Алекса что-то говорил. — Нет, – произнес Джордж ледяным тоном. – Это не вопрос интерпретации. Это вопрос фактов. И если ты хочешь продолжать этот спор, то давай прекратим. Я не собираюсь обсуждать это по телефону в два часа ночи. Он сбросил вызов. Стук телефона о тумбочку прервал тишину – Макс услышал, как Джордж небрежно бросил его. Громкий выдох, тихое, будто французское ругательство, и шорох переворачивающегося в постели тела. Через несколько минут дыхание Джорджа выровнялось, стало глубоким и спокойным. Он уснул. Макс же не мог сомкнуть глаз. Мысли роились в голове, как стайка обезумевших пчел. Шарль всегда был каким-то неудобным персонажем. Теперь выяснилось, что он обращался к Хэмилтону и получил отказ. Значит ли это, что вся история, которую Шарль живописал, была лишь выдумкой? Или же Джордж намеренно исказил факты? Макс метался между двумя версиями. Но что-то в голосе Джорджа, эта ледяная уверенность, эта жёсткость, убеждали в истинности его слов. По крайней мере, в той истине, которую он сам для себя принял. Шарль… Такой притягательный, страстный, окутанный тайной. Тот, кто целовал его так, словно хотел поглотить без остатка. Тот, кто предостерегал от Системы, умоляя не связываться с ней. Тот, кто называл Хэмилтона кукловодом, а его протеже – всего лишь марионетками. И, похоже, сам Шарль когда-то стремился стать одним из них. Эта мысль переворачивала всё с ног на голову. Или, возможно, не меняла ровным счётом ничего. Ведь даже если Шарль лгал о своём прошлом, его предостережения оставались актуальными. Система существует. Она опасна. Она требует полного подчинения. И Макс вновь оказался перед выбором, гораздо более сложным, чем просто «да» или «нет». Он повернулся к стене, но сон не шел. Голова гудела. Беспокойно ворочаясь, Макс понимал – нужно бежать отсюда, сменить обстановку, развеяться. Но сейчас была глубокая ночь. Библиотека закрыта. Сим-лаб, вероятнее всего, тоже. Оставалось лишь одно место, где он мог бы остаться наедине с собой в это время суток. Но до него далеко, через весь кампус, и идти туда в темноте совсем не хотелось. Макс остался лежать в кровати, уставившись в потолок. Он просто ждал рассвета.

***

Пасмурное, дождливое утро окутало город. Мелкий дождь неустанно стучал по стеклам, создавая монотонный, почти завораживающий звук. Макс, что было для него нехарактерно, проснулся поздно, около десяти. Очевидно, бессонная ночь дала о себе знать. Открыв глаза, он обнаружил, что половина Джорджа была пуста. Постель была идеально заправлена, ни единой складки, будто на ней никто и не находился. Вещи аккуратно лежали на своих местах. Кофемашина была выключена и тщательно почищена. Абсолютно никаких следов присутствия. Макс сел, разминая затекшие мышцы спины. Непрекращающийся дождь за окном не вызывал желания покидать комнату. Однако оставаться здесь, в этих стенах, было еще менее привлекательно. День обещал быть свободным. Ни лекций, ни семинаров. Только он, его мысли и бесконечные часы, которые необходимо было как-то заполнить. Приняв душ и одевшись в повседневную одежду – темные джинсы, простую серую футболку и поверх нее толстовку с капюшоном, – Макс взял планшет и покинул комнату. Коридоры Ланкастер-холла были пустынны; большая часть студентов либо посещала занятия, либо отсыпалась после ночных гуляний. Макс спустился по лестнице, прошел через вестибюль и оказался под моросящим дождем. Холодные, колючие капли. Он накинул капюшон и быстрым шагом двинулся через двор к главному зданию библиотеки. Это было величественное сооружение в викторианском стиле: высокие потолки, деревянные панели, бесконечные ряды книжных полок, теряющихся в полумраке. Внутри было тепло. Макс стряхнул капли с куртки и огляделся. Главный читальный зал был невелик; несколько студентов склонились над книгами, один юноша дремал, положив голову на раскрытый том, а пожилая женщина в очках, библиотекарь, расставляла книги на полках. Макс направился глубже в здание, разыскивая укромное место. Он помнил о паре таких уголков – небольших индивидуальных кабинок для занятий, расположенных на втором этаже, подальше от основного шума. Обычно они были заняты студентами старших курсов, но сегодня, в середине рабочей недели, вероятность найти свободную была довольно высока. Поднявшись по извилистой лестнице, он свернул в узкий коридор, освещенный слабым светом ламп. Здесь царило ещё большее затишье, и тишину нарушал лишь звук его шагов. Он методично осматривал кабинки, пока не заметил одну, где горел свет, а дверь была приоткрыта. Он уже собирался пройти мимо, как вдруг услышал тихий шорох и женский голос, произнесённый почти шёпотом: – Ой… Макс замер. Заглянул в приоткрытую дверь. За столом сидела девушка. Она была одна, по крайней мере, так показалось сначала. Перед ней лежал открытый скетчбук; она рисовала, склонив голову. Длинные тёмные волосы скрывали её лицо, но Макс её узнал. Это была Александра. Та самая, которую неделю назад избивала Шарлотта в коридоре. Та, которую тогда увёл Алекс Албон, пытаясь успокоить и защитить. Сейчас она выглядела иначе, чем в тот день. Не напуганная, не плачущая. Спокойная, сосредоточенная. Её рука быстро и уверенно перемещалась по бумаге – было видно, что она привыкла к этому занятию. Макс хотел уйти, но в этот момент девушка подняла голову и заметила его. Их взгляды встретились. На секунду повисла тишина – неловкая. Александра застыла, её щёки залил лёгкий румянец. Было очевидно, что она смущена тем, что её застали врасплох. – Прошу прощения, – произнёс Макс, делая шаг назад. – Я не хотел вас беспокоить. Просто искал свободное место. – Ничего, – ответила она. Её голос оказался на удивление тихим и приятным. – Там… там есть ещё кабинки дальше по коридору. Вторая и четвёртая, скорее всего, свободны. – Спасибо. Он уже собирался уходить, как вдруг она произнесла: – Вы же Макс Ферстаппен, верно? Макс обернулся. – Да. А вы, кажется, Александра. – Можно просто Алекс, – она слабо улыбнулась. – Меня почти все так зовут. Кроме тех, кто любит полное имя для большей драматичности. Он вспомнил, как Джордж описывал её как «тихую интриганку». Сейчас она совсем не походила на интриганку. Скорее, на замкнутого, осторожного человека, привыкшего к шумному и агрессивному миру вокруг. – Я видел вас тогда, – вырвалось у него, – в коридоре Ланкастер-холла. Когда Шарлотта… Он замолчал. Лицо Александры покраснело. – Да, – тихо ответила она. – Было неприятно. Спасибо, что не стали вмешиваться. Правда. Многие бы вмешались, и это только усугубило бы ситуацию. – Я не вмешался, потому что не знал, что происходит, – признался Макс. – И потому что Джордж Рассел с Алексом Албоном уже всё решали. – Алекс молодец, – сказала она с искренней благодарностью. – Он всегда помогает. Не знаю, что бы я делала без него. Наступила пауза. Максу было неловко. Он не большой любитель светских бесед, особенно с малознакомыми людьми. Но что-то в Александре – её тихий нрав, явная застенчивость – располагало к себе. – Вы рисуете? – спросил он, кивнув на скетчбук. – Да, – она оживилась, глаза заблестели. – Это моё… убежище. Когда я рисую, мир вокруг исчезает. Остаются только линии, тени, пропорции. Это успокаивает. – Можно посмотреть? Она на мгновение заколебалась, затем кивнула и повернула скетчбук к нему. Макс подошел ближе, заглядывая через стол. Увиденное поразило его. Это был не просто рисунок. Это была архитектурная фантазия, сложная, многослойная композиция, сочетающая элементы готики и модерна. Высокие шпили, изогнутые арки, витражи, пропускающие свет сквозь узорчатые окна. Каждая линия была выверена, каждая деталь проработана. И всё же, рисунок дышал – в нём чувствовалась жизнь, эмоция, какая-то тоска по чему-то недостижимому. – Это невероятно, – искренне сказал Макс. – Вы… вы изучаете архитектуру? – Инженерную графику, – поправила она с лёгкой улыбкой. – Но мне больше нравится архитектурный дизайн. Архитектура как искусство. Родители хотели, чтобы я пошла в бизнес или юриспруденцию. Но я… не могу. Мне нужно творить. Это единственное, что приносит мне покой. Макс понял. Ему была знакома эта потребность – найти занятие, которое дарит ощущение власти над жизненным хаосом. Для него это были точные науки, машины, механизмы. Для нее – искусство. – Вы очень талантливы, – произнес он. Александра опустила взгляд, ощущая легкое смущение. – Спасибо. Я… я не привыкла показывать свои работы. Обычно рисую только для себя. Но вам я почему-то доверилась. Наверное, потому что вы не похожи на других. – Что вы имеете в виду? – спросил Макс. Она пожала плечами. – Вы другой. Не часть этой системы. Вы наблюдаете за всем со стороны – я видела вас в столовой, на лекциях. Вы анализируете. Как и я. Мы оба здесь чужие, просто по разным причинам. Макс не знал, что ответить. Эта девушка, с которой он едва был знаком, за какие-то пять минут разговора поняла о нем больше, чем некоторые за неделю. – Можно мне здесь присесть? – спросил он, сам удивляясь своей просьбе. – Я не буду мешать. Просто… здесь тихо. И вы приятная компания. Александра улыбнулась – на этот раз совершенно открыто и тепло, без тени смущения. – Конечно. Садитесь. Он устроился за соседним столиком, достал планшет, но мысли его были заняты ночным разговором с Джорджем, ложью Шарля и сложной паутиной интриг Брэкли, в которой он все глубже запутывался. Однако здесь, в этой тихой кабинке, под тихий шорох ее карандаша, все это казалось менее гнетущим. Они провели так около часа. Александра периодически поднимала голову, показывала ему новый набросок, просила высказать мнение. Макс отвечал честно, без лишней лести, и ценил ее способность принимать критику. Ему самому нравилось наблюдать за ней: за тем, как она сосредоточенно хмурилась, выводя сложные линии, как едва заметно шевелились ее губы, когда она проговаривала пропорции, как она отстранялась, прищуриваясь, оценивая результат. В ней была тихая, естественная красота. Не такая броская, как у Шарля, не такая яркая, как у Джорджа. И в этом заключалась ее особая притягательность. Ближе к полудню она начала собирать свои принадлежности – скетчбук, карандаши, ластики, аккуратно укладывая все в холщовую сумку. – Мне пора, – сказала она. – Через час у меня семинар по материаловедению. Но… было приятно поговорить. Если хотите, можем как-нибудь повторить. Я почти всегда здесь по утрам, когда нет лекций. – Я бы хотел, – ответил Макс. Он остался один. За окном стих ливень, и сквозь разрывы в облаках пробивались первые несмелые солнечные лучи. Взгляд Макса остановился на пустынном стуле, где только что сидела Александра. Макс глубоко вдохнул, размял затекшие мышцы и поднялся. Его ждала комната, Джордж, привычное напряжение и эта бесконечная игра. Но теперь у него появилось нечто большее. Что-то незначительное, хрупкое, но несомненно реальное.

***

Солнечные лучи прорезали серые тучи, и территория Брэкли преобразилась. Мокрая трава мерцала, словно усыпанная драгоценностями, на листьях старых дубов ещё дрожали капли дождя. Макс неспешно шагал по мощёной дорожке, его взгляд был рассеян. Он машинально свернул с широкой аллеи на узкую тропинку, ведущую через внутренний двор старого здания. Здесь было тихо и безлюдно, лишь перекликивались птицы на ветвях, да отдалённо слышался гул генератора. В его сознании крутились слова Шарля. То, что он узнал ночью. Джордж упомянул, что Шарль никогда не был привилегированным. Что он обращался к Хэмилтону с просьбой об эксклюзивности, но получил отказ. Что вся история, которую Шарль рассказывал или намекал, была выдумкой. Максу было трудно это принять. Шарль, который целовал его с такой страстью, Шарль, который предостерегал от опасности, которую таит Система, Шарль, который умолял не вступать в неё. Если он солгал о своём прошлом, о чём ещё он мог лгать? Макс ускорил шаг. Злость, знакомая и настойчивая, поднялась из глубины живота, горячая и неотступная. Он сжал кулаки в карманах толстовки. В этот момент он налетел на кого-то. Столкновение было несильным, скорее неловкое соприкосновение. Макс отшатнулся и поднял взгляд. Перед ним стоял Шарль Леклер. Он выглядел безупречно: лёгкая голубая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая у воротника, открывала загорелую шею. Солнцезащитные очки в тонкой оправе скрывали глаза. Лёгкие брюки и замшевые мокасины завершали образ. От него исходил аромат цитрусовых. Казалось, он только что вернулся с Лазурного берега, а не отсутствовал неделю по загадочным «семейным обстоятельствам». Выражение лица Шарля мгновенно изменилось. Улыбка, обаятельная и немного кривая, появилась на его губах, но выглядела натянуто и нервно. Он опустил очки кончиком пальца, и его зелёные глаза на долю секунды встретились с глазами Макса. В них мелькнуло что-то похожее на испуг или вину, но тут же исчезло, скрывшись за маской учтивости. – Макс! – Голос Шарля прозвучал неестественно бодро. – Quelle surprise. Я как раз шёл к твоей… то есть, я как раз думал о тебе. Он уже сделал шаг назад, готовый ускользнуть. Макс схватил его за запястье. Пальцы сжали тонкую кость – хватка была крепкой, даже чрезмерной. Шарль застыл, улыбка дрогнула, но осталась на месте. – Макс? – голос его, пытаясь сохранить непринуждённость, всё же выдал нотку тревоги. – Где ты был? – спросил Макс. Шарль нервно облизал губы. – Я же написал тебе. Семейные дела. Брат… ему нужна была помощь, я не мог его бросить. – Неделю? – Макс не ослаблял хватку, наоборот, сжал сильнее. – Твой брат нуждался в тебе неделю, и ни одного сообщения? Ни одного звонка? – Макс, пожалуйста, – Шарль огляделся. Двор был пуст, но его взгляд метался, словно у загнанной дичи. – Не здесь. Кто-нибудь может увидеть. Пойдём. Он потянул Макса за собой, не дожидаясь ответа, свернув в узкий проход между старым корпусом и хозяйственной пристройкой. Здесь, в тени, сырости и зарослях плюща, где пахло плесенью и старым кирпичом, не было ни окон, ни камер – идеальное место для разговора, который не должен был быть услышан. Шарль прислонился к холодной стене, выравнивая дыхание. Сняв очки, он аккуратно сложил их и повесил на воротник рубашки. – Дай мне объяснить, – начал он. Макс стоял напротив, руки скрещены на груди, челюсть напряжена так, что под кожей были видны желваки. – Объясняй. – Брат действительно попал в дерьмовую ситуацию, – Шарль говорил быстро, акцент усиливался, как всегда, когда он нервничал. – Это связано с отцовским бизнесом. Контракты, юристы… меня вызвали, потому что я единственный в семье, кто говорит на нескольких языках и разбирается в этом. Я не мог отказаться. Ты должен это понять. – Я понимаю, – голос Макса был ледяным. – Я понимаю, что ты исчез. Что я не знал, жив ты или мёртв. Что единственный, кто хоть что-то рассказал – это Ландо, да и тот мало что знал. Я понимаю, что ты мог бы найти полминуты, чтобы написать «я в порядке, поговорим позже». Но ты этого не сделал. Шарль сделал шаг вперёд, мягко положив руку на плечо Макса. – Ты прав, – его голос стал бархатным. – Я должен был написать. Это моя вина. Je suis désolé. Мне нет прощения. Его пальцы осторожно прошлись по плечам Макса, едва касаясь, невесомо. Чувствовалось, что он точно знает, что делает. Сначала легкое прикосновение, затем – шаг навстречу, нарушая личное пространство. Аромат цитрусовых стал более явным. – Но теперь я здесь, – подытожил Шарль, его зеленые глаза, смотрели прямо в глаза Макса. – Я очень скучал. Правда. Эти дни были невыносимы. Я думал о тебе постоянно. Вторая рука легла на другое плечо Макса. Теперь они стояли совсем близко. Шарль был немного ниже, и ему приходилось слегка приподнимать голову, чтобы заглянуть Максу в лицо. – Я хочу все исправить, – прошептал он. «Мы можем все начать заново? Прямо сейчас. Забудем прошлое. Я здесь. Ты здесь. Разве этого недостаточно? Макс почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Тепло рук Шарля, его запах, взгляд его глаз… Это действовало. Макс ощущал, как гнев уступает место чему-то другому, тому, что Шарль умел пробуждать в нем с самой первой их встречи. Однако где-то на периферии сознания настойчиво пульсировал сигнал тревоги. Шарль не ответил ни на один вопрос. Он не объяснил, почему не мог связаться, что именно произошло с его братом, не привел ни одной конкретной детали. Он просто… манипулировал. Макс моргнул. – Погоди, – сказал он, отстраняясь. – Ты не ответил. Шарль нахмурился, изображая недоумение. – На что? – На мои вопросы. Где ты был? Что произошло? Почему ты не мог связаться? Шарль тяжело, почти театрально вздохнул. – Макс, я же сказал. Семейные обстоятельства. Это сложно. Ты не знаешь мою семью. Они… особенные. Когда они вызывают, ты идешь. Таковы правила. – Какие правила? – настаивал Макс, его голос становился тверже. – Ты говоришь загадками. Ты всегда так. Ты предупреждаешь меня о Системе, но не объясняешь, почему сам в нее не вступал. Ты рассказываешь о Хэмилтоне, но не поясняешь, откуда его знаешь. Ты исчезаешь и возвращаешься, ожидая, что я приму все без вопросов. Выражение лица Шарля изменилось. Маска на мгновение треснула. – При чем здесь Хэмилтон? – А вот при чем, – сказал Макс, уже с явным вызовом. – Я слышал, как ты на самом деле с ним «пересекался». Ты пришел к нему. Просил сделать тебя фаворитом. И он тебе отказал. Наступила тишина. Шарль застыл, отпустив плечи Макса. Его глаза, на миг расширились от удивления, но он быстро взял себя в руки. Однако Макс успел заметить этот миг. Успел увидеть страх. – Кто тебе это сказал? – голос Шарля стал ниже, напряжённее. – Джордж? – Не имеет значения, – ответил Макс. – Имеет! – Шарль чуть не выкрикнул, но сдержался, перейдя на яростный шёпот. – Ты не понимаешь. Ты не знаешь, какой он человек. Если он тебе это сказал, значит, он хочет настроить тебя против меня. Разве ты сам не видишь? Это игра. Это всё игра, Макс. Хэмилтон, Джордж, весь Совет – они играют в свои игры, а ты находишься в самом центре этой шахматной доски. – Тогда расскажи мне правду, – спокойно сказал Макс. – Прямо сейчас. Без увёрток. Без «это сложно» или «ты не поймёшь». Просто правду. Шарль смотрел на него. Долго. На его лице сменялись эмоции: гнев, страх, отчаяние – всё смешивалось. Затем он улыбнулся. Мягко, с грустью. – Ты прав, – сказал он наконец. – Я пришёл к Хэмилтону два года назад. Я был молод и глуп. Я верил, что Система – это путь к успеху. Что если меня выберут, я смогу достичь всего. Он отказал мне. Сказал, что я «недостаточно управляем». Что я слишком независим. Что я не подхожу на роль фаворита. Он снова подошёл, взял Макса за руку. Его пальцы были тёплыми, но на этот раз в его прикосновении не было ни соблазна, ни манипуляции – только усталость. – Я был унижен, сломлен. Но затем до меня дошло: он оказал мне услугу. Я увидел Систему с новой стороны – её цинизм, её жестокость, её обман. И я решил выступить против неё. Решил предупреждать таких, как ты. Новичков. Талантливых. Тех, кого Хэмилтон поставит себе на крючок. Поэтому я всё тебе рассказал. Поэтому я старался тебя оградить. Это звучало убедительно. Почти. Но что-то всё равно не укладывалось в голове. – Почему ты не сказал мне раньше? – Макс задал вопрос. – Почему мне пришлось узнать всё от Джорджа? – Потому что мне стыдно! – Шарль пожал плечами, отводя взгляд. – Стыдно признаться, что я умолял его. Что я стоял перед ним, как нищий. Не та история, которую хочется поведать человеку, которому ты… – его голос оборвался, – которому ты не безразличен. Макс почувствовал укол. Шарль мастерски умел задевать самые уязвимые места. Но где-то внутри всё ещё пульсировал сигнал тревоги. Вопросы. Слишком много вопросов. И ни один из них не нашёл полного ответа. – Мне пора идти, – сказал Шарль, почувствовав перемену в Максе. Он надел солнцезащитные очки, скрывая глаза. – Меня ждут. Но мы ещё поговорим, хорошо? Обязательно поговорим. Он прошёл мимо Макса, их плечи едва коснулись – лёгкое, мимолётное соприкосновение. – Я скучал по тебе, – бросил он через плечо. – Правда скучал. И исчез. Макс остался один в тенистом проходе. Злость нахлынула не сразу. Сначала – пустота. Затем – смятение. Он пытался осмыслить всё, что только что услышал. Пытался отделить правду от искусной манипуляции. Шарль заявил, что получил отказ от Хэмилтона. Это было созвучно словам Джорджа. Но он сказал об этом лишь после того, как Макс загнал его в угол. До этого момента он солгал. Или, по крайней мере, умышленно умалчивал. Почему? Что ещё он скрывал? И главное – почему он так ловко ушёл от всех остальных вопросов? Почему Макс позволил ему это сделать? Теперь злость накрыла с головой. Горячая, ослепляющая, до боли знакомая. Она поднялась изнутри, сдавила горло, запульсировала в висках. Шарль снова умудрился. Снова обвёл его вокруг пальца. Снова использовал своё дьявольское обаяние, чтобы уйти, не дав ничего по существу. Снова оставил Макса в дураках, чувствуя себя обманутым. Макс развернулся. Кулак врезался в кирпичную стену. Удар был сильным. Костяшки хрустнули. Боль вспыхнула – острая, слепящая, реальная. Кожа на пальцах лопнула, кровь брызнула на серый кирпич. Макс отдёрнул руку и взглянул на неё. Суставы были разбиты в мясо. Кровь капала на мостовую – ровными, тяжёлыми каплями. Боль вернула его к реальности. Опираясь на грудь, тяжело дыша, он прижимал раненую руку. Свежая кровь растекалась по ткани толстовки, но это его совершенно не волновало. В голове всё ещё отдавало пульсацией, но бушующая ярость утихла, уступив место холодной, чёткой решимости. Больше он не потерпит подобного отношения от Шарля. И от кого бы то ни было ещё. Но сначала – медпункт. Макс обнаружил его на первом этаже главного корпуса. Неприметная дверь с надписью «Sanitätsraum» вела в стерильное помещение, наполненное запахом антисептика и латекса. Пожилая медсестра с усталыми глазами и проворными руками осмотрела его разбитые костяшки и недовольно цокнула. – «Упал»? – без лишних вопросов констатировала она. – Третий за неделю. Вы, студенты, думаете, кости у вас стальные? Макс молчал, стиснув зубы, пока она обрабатывала раны, наносила антисептик и аккуратно бинтовала пальцы. Профессионально. Белая повязка туго обхватила искалеченные костяшки, скрадывая вид ссадин и крови. – Спасибо, – вымолвил он, когда работа была закончена. – Не за что. Просто постарайся больше не «падать», – ответила она, протягивая ему две таблетки и стакан воды. – Выпей. Через час полегчает. Макс принял лекарства и вышел в коридор. Забинтованная рука ныла тупой, ноющей болью – жгучее напоминание о собственной глупости. Он ударил кулаком в стену. Идиот. Ребёнок, неспособный справиться с гневом. Однако где-то глубоко внутри он знал, что это было необходимо. Боль привела его в чувство. Боль напомнила, где он находится и с кем имеет дело.

***

Андреа Кими Антонелли, студент-первокурсник, катил свой багаж по мощёному двору университета. Колёсики его чемодана подпрыгивали на стыках камней, издавая характерный стук. Жаркое солнце пекло его затылок, и Кими – именно так он предпочитал, чтобы его называли, несмотря на официальные документы – ощущал, как капля пота стекает по виску. Брэкли был для него лишь словами матери и редкими, немногословными замечаниями дяди, ректора этого заведения, Тото Вольфа. Дядя не отличался любовью к подробностям. – Ты всё увидишь, когда приедешь, – отрезал он своим обычным, невозмутимым тоном. И вот, Кими здесь. Он поднял взгляд, осматривая старинные каменные стены, витражные окна и изваяния горгулий на водостоках. Все это напоминало декорации к старому фильму, где готическая архитектура сочеталась с современными стеклянными и стальными элементами. Слева возвышался массивный, несколько мрачноватый Ланкастер-холл, а справа сверкал стеклянными панелями Сильверстоун-центр. Кими шёл по главной аллее, ориентируясь по указателям к жилым корпусам. Снова подскочил чемодан. Кими тихо выругался по-итальянски. Он был ниже большинства встреченных им студентов, коренастый, жилистый, с копной тёмных волос и цепким, словно у хорька, взглядом. Его движения были быстрыми, немного резкими – привычка, закалённая годами картинга, где реакция решала всё. На нём была простая белая футболка, тёмные джинсы и кроссовки, видавшие виды. Нужная дверь, комната 217, нашлась в конце длинного коридора на втором этаже Ланкастер-холла. Кими сверился с бумажкой, полученной на регистрации. Точно, здесь. Он протянул руку к ручке, но дверь распахнулась сама. Из комнаты буквально вылетел парень, споткнувшись о порог и врезавшись спиной вперёд в противоположную стену с глухим стуком. Чемодан Кими покачнулся, но устоял. Сам Кими отшатнулся, инстинктивно выставив руки.

Смех, вырвавшийся из-за парня, склонившегося у стены, был настолько звонким, что казалось, вот-вот захлебнется. Он поднял голову, и его взгляд встретился с чужим. – О, – произнес он, всё ещё смеясь, – здравствуй. Кими моргнул. Этот парень был… необычным. Волосы торчали во все стороны, будто он только что решил проверить, как работает электричество. Очки в тонкой оправе съехали на самый кончик носа. Рубашка была застегнута неправильно: левая пола нависала ниже правой, а одна пуговица болталась на одной нитке. В одной руке он держал кружку с дымящейся жидкостью, а в другой – увесистый том, в обложке, щедро испачканной чем-то оранжевым. – Ты, должно быть, мой новый сосед, – сказал он, поднимаясь и отряхиваясь. — Меня зовут Оливер. Оливер Берман. Но в принципе, можно просто Оливер. Или Берман. На любое отреагирую. – Он протянул руку – ту, в которой была кружка. Кими посмотрел на кружку, потом на него. – Кими, – ответил он наконец. – Антонелли? Он замер. – Антонелли? – переспросил он, и в его голосе прозвучало удивление. – Как из… ? – Да, – прервал Кими, уже предугадывая его вопрос. – Племянник. Он присвистнул. Глаза за стеклами очков расширились до размеров блюдец. – Племянник самого ректора. И жить будет со мной в одной комнате. Так. Так-так-так. Это… – он осекся, словно осознав что-то, – Погоди. Ты ведь тот самый Антонелли? Из картинга? Четырехкратный чемпион европейской юниорской серии? Кими поднял бровь. – Ты увлекаешься картингом? – Я знаю всё, что движется с ускорением больше 2G, – Оливер опустил кружку и протянул Кими другую руку. Его ладонь была сухой, с характерными мозолями на пальцах. – Инженерный факультет, специализация – динамика транспортных средств. Живу и дышу гоночными симуляциями. И если ты – действительно Кими Антонелли, у нас будет о чем поговорить. Кими почувствовал, как уголок губ едва заметно дернулся вверх. Это было почти улыбкой. – Может, зайдем сначала? – О! Точно! Да! – Оливер отскочил от двери, пропуская другого. – Прости, я немного… – он махнул рукой вокруг головы, – рассеянный. Хронически. Клинически. И еще парочка наречий, которые сейчас не вспомню. Комната оказалась небольшой, но вполне уютной. Две кровати, два стола, два шкафа. Половина Оливера была завалена книгами, чертежами, деталями непонятных механизмов и пустыми кружками. На стене висел внушительный плакат с формулой аэродинамического сопротивления. На столе стоял ноутбук с запущенной программой трехмерного моделирования. Половина комнаты Кими была девственно пуста: голая кровать и пустой шкаф. – Располагайся, — сказал Оливер, жестом указывая на свободное пространство. – Я не кусаюсь. Ну, почти. Только если попросят. Или если эксперимент выйдет из-под контроля. Кими закатил чемодан в комнату и огляделся. – Какой эксперимент? – О! – лицо Оливера озарилось. – Я пытаюсь построить модель подвески, которая автоматически адаптируется к неровностям дорожного покрытия в реальном времени. Использую пьезоэлектрические актуаторы и нейросеть для предсказания профиля трассы. – Он заметил выражение лица Кими и запнулся. – Извини. Слишком много информации. Я всегда так. Мама говорит, у меня отсутствует фильтр между мозгом и ртом. Кими сел на кровать. Пружины скрипнули. – Нет. Это интересно. – Правда? – Оливер просиял. – Большинство людей убегает через три минуты. – Я не большинство людей. Оливер уставился на него с выражением лица человека, обнаружившего редкий вид насекомого. – Ты мне нравишься, Антонелли, – изрек он. – Позволь угадать: тебе семнадцать, ты дважды перепрыгивал через класс, и твой дядя заполучил тебе это место не потому, что ты его племянник, а потому, что ты на самом деле хорош. Кими моргнул. – Мне восемнадцать. – Ах, почти угадал! – И да, у меня есть успехи в картинге. – Успехи, – усмехнулся Оливер. – Это хорошо, но я гуглил тебя, пока ты сюда шел. Четыре чемпионских титула. Рекорд трассы в трех странах. И ты называешь это «успехами»? Ты легенда, Антонелли. Живая легенда, которая сейчас сидит на скрипучей кровати в моей комнате. Кими почувствовал, как краснеют его щеки. Он не привык к таким комплиментам. Точнее, он был привычен – в мире картинга похвала была редкостью, а критика – нормой, – но обычно она была сдержанной, профессиональной. Этот парень же источал энтузиазм, как протекающий кран – воду. – А ты? – спросил Кими, чтобы сменить тему. – Чем ты знаменит? – Я? – Оливер рассмеялся. – Я знаменит тем, что взорвал лабораторию в прошлом семестре. Случайно. Ну, почти. Я тестировал новую топливную смесь, и… в общем, сработала пожарная сигнализация, и весь корпус эвакуировали. Хэмилтон лично приходил разобраться. – Хэмилтон? – Президент Студенческого Совета. – Голос Оливера слегка притих, потеряв часть своего энтузиазма. – Это важная фигура. Лучше не попадаться ему на глаза. Хотя, как племяннику ректора, тебе, наверное, можно всё. Кими покачал головой. – Мой дядя не дает мне никаких поблажек. Скорее наоборот. Он будет требовать с меня вдвое больше. – Ого. – Оливер присвистнул. – Строгий дядя. Ну, по крайней мере, тебя не поселили с Джорджем Расселом. – С кем? – Заместитель президента. Местный… – Оливер покрутил рукой, подбирая слово, – надзиратель. Он ходит с таким лицом, будто все вокруг должны ему деньги. Он живет в комнате 203 со своим новым соседом. Каким-то Ферстаппеном. Новенький, как и ты. Я слышал, Джордж его уже доводит до белого каления. Кими запомнил это имя. Ферстаппен. Оно звучало смутно знакомо – возможно, его отец имел связи с миром автоспорта, с которым дядя был так тесно связан. – А ты? – спросил Кими. – Ты чей-нибудь… – он запнулся, не зная терминологии, – фаворит?» Выражение лица Оливера переменилось. Энтузиазм угас, как перегоревшая лампочка. Он уставился на свою кружку. – Нет. Я не в системе. Не подхожу – слишком «нестабилен», как они выражаются. Слишком много говорю. Слишком плохо контролирую эмоции. В общем, бракованный товар. Кими заметил, как побелели костяшки пальцев Оливера на ободке кружки. – Это плохо? Не быть в системе? – Зависит от того, кого спросить, – Оливер пожал плечами. – Если спросишь Хэмилтона – да, плохо. Неэффективно. Неоптимально. Если спросишь меня – нормально. Я не создан для того, чтобы быть чьей-то собственностью. У меня своих тараканов хватает, зачем мне ещё чьи-то? Он снова улыбнулся – на этот раз с оттенком горечи. – Но тебе, наверное, предложат, – добавил он, глядя на Кими. – Племянник ректора. Талантливый гонщик. Сам по себе ты лакомый кусочек. Я бы на твоем месте думал быстро. Очень быстро. Потому что Хэмилтон не любит долгих раздумий. Кими погрузился в молчание. Ему было известно, что Брэкли – это нечто большее, чем просто учебное заведение. Это понимание зародилось ещё в детстве, из обрывков взрослой беседы и из того, как дядя Тото, глядя куда-то вдаль, задумчиво произносил: «Это место преображает людей». Лишь сейчас, находясь в этой комнате рядом с эксцентричным юношей по имени Оливер и слушая его откровенные признания, Кими начал постигать истинный смысл слов дяди. – Благодарю за предостережение, – наконец проговорил он. – Не стоит, – ответил Оливер, осушив свою кружку, наполненную, судя по аромату, остывшим чаем. – Добро пожаловать в Брэкли, Антонелли. Приготовься к испытаниям и не дай им сломить тебя. Или же, напротив, сломи их первым – я ещё не определился, какой метод эффективнее. Он игриво подмигнул, и эта гримаса вызвала у Кими сдержанную улыбку. Возможно, этот необычный сосед оказался не самым худшим обстоятельством.

***

Солнце начало клониться к закату, окутывая всё вокруг мягким золотистым светом, когда Кими вышел из своей комнаты, испытывая насущную потребность осмотреться и осмыслить услышанное. Оливер, заметив его, предложил ему составить компанию, но Кими вежливо отклонил предложение. Ему требовалось время, чтобы побыть наедине с собой, переварить новую информацию. Система Фаворитов. Хэмилтон. Рассел, который кого-то доводит. Эти имена и термины, точно записанные в памяти, ждали своего часа для детального изучения. Он спустился по широкой лестнице, которая вела во внутренний двор. Каменные стены, возвышающиеся вокруг, источали приятную прохладу. Где-то вдалеке, вполголоса, каркнула ворона. На искусно выложенной камнем скамейке, примыкавшей к старому, изящному фонтану, сидел незнакомый парень. Он держал забинтованную руку, покоившуюся на колене, и смотрел прямо перед собой. Его взгляд был расфокусированным, невидящим, будто он погрузился в глубокие размышления. Светлые волосы растрепались, а на толстовке темнело заметное пятно, подозрительно похожее на кровь. Выражение его лица передавало глубокое разочарование, будто он только что потерпел сокрушительное поражение и вновь и вновь прокручивал в уме детали этой битвы – кадр за кадром, с неумолимой настойчивостью. Кими, поначалу, собирался пройти мимо, погружённый в собственные мысли. Но что-то в фигуре парня, в его отстранённом виде, остановило его. – Вы в порядке? – спросил Кими, подойдя ближе. Парень медленно поднял глаза. Они были светлыми, почти прозрачными, и настолько наполненными холодной, нескрываемой яростью, что Кими на мгновение пожалел о своём вопросе. – Нет, – ответил парень глухим голосом. – Но я привык. Кими кивнул, принимая его слова. – Меня зовут Кими. Юноша смерил Кими оценивающим взглядом. – Макс. – Вы новенький? – задал вопрос Кими. – Как и ты, – ответил Макс, и уголки его губ искривились в горькой, почти насмешливой усмешке. – Я видел тебя, когда ты приезжал сегодня утром. С чемоданом. Еще один новобранец для этой чёртовой армии. Кими оказался в затруднительном положении, не зная, что ответить. Он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. Макс излучал такую интенсивную, почти осязаемую боль, что находиться рядом с ним было сравнимо с пребыванием у открытой, обжигающей печи. – Это место – ловушка, – произнёс Макс, не глядя на Кими, его голос звучал отстранённо. – Красивая, дорогая, позолоченная ловушка. Они заманят тебя внутрь, предложат власть, успех, связи. А затем ты узнаешь цену. – Он поднял свою забинтованную руку. – Вот такую цену. Кими перевёл взгляд на бинты, сквозь которые отчетливо проступали тёмные пятна крови. – Они это сделали? Макс издал короткий, безрадостный смешок. – Нет. Это сделал я. Сам. Об стену. Потому что кое-кто… – он осекся, покачав головой. – Неважно. Кими не уходил. Он не мог объяснить, что именно удерживало его на месте, рядом с этим незнакомым, озлобленным, очевидно опасным молодым человеком. Возможно, это было то же самое интуитивное чувство, которое на трассе позволяло ему безошибочно определять соперников – их слабости, их боль, их отчаянную жажду победы. – Мой дядя говорит, что это место меняет людей, – произнёс Кими тихим голосом. – Он ректор. Макс резко поднял голову, в его глазах мелькнуло что-то похожее на мгновенный интерес. – Ты племянник Вольфа? – Да. – Тогда тебе обеспечена защита. Или, наоборот, ты стал мишенью. Всё зависит от того, как твой дядя решит тебя использовать. Кими нахмурился. –Что вы имеете в виду? – Тото Вольф – не просто ректор, – пояснил Макс. – Он является частью всего этого. Возможно, не напрямую – он не является членом Совета, – но он осведомлен. Он позволяет этому происходить. Он построил этот университет на костях амбиций. А ты – его кровь. Как думаешь, это совпадение, что ты здесь? Кими не смог найти вразумительного ответа. Макс медленно поднялся со скамейки. Он оказался выше, чем показался сначала. – Слушай мой совет, Антонелли. Не доверяй никому. Особенно тем, кто улыбается. Особенно тем, у кого красивые глаза и грустные истории. Они будут манипулировать тобой. Они будут использовать твои слабости. Они будут обещать тебе мир, а в итоге предоставят клетку. – Он сделал паузу, затем добавил: – И не бей кулаками об стены. Это пиздец больно. Он развернулся и направился прочь – через двор, к арке, ведущей в Ланкастер-холл. Его фигура постепенно растворялась в сгущающихся сумерках. Кими остался у фонтана в полном одиночестве. Солнце окончательно скрылось за крышей старого корпуса, окрасив небо в багровые, как запёкшаяся кровь, цвета. Вода в фонтане тихонько журчала, нарушая наступившую тишину. Где-то вдалеке прозвенел колокол, возвещая о наступлении семи вечера. Кими сунул руки в карманы и медленно пошёл обратно в свою комнату. Оливер встретил его вопросом: – Ну как прогулка? – и Кими ответил: – Нормально. Он не стал рассказывать о своей встрече с Максом. Он не упомянул о его предостережении. Это было то, что требовало личного осмысления – в тишине, без посторонних комментариев. Однако, когда он лёг спать той ночью, слова Макса всё ещё звучали в его голове. «Не доверяй никому. Особенно тем, кто улыбается.» Кими закрыл глаза, пытаясь погрузиться в сон. Но сон не приходил – вместо него возникали яркие картины: забинтованная рука, кровь на толстовке, холодные глаза, полные необузданной ярости. И где-то на задворках сознания – лицо дяди Тото, который смотрел на него знакомым взглядом и произносил: «Это место меняет людей». «Да, – подумал Кими, – я начинаю понимать».

***

Спустя некоторое время Макс сидел в своей комнате, на краю кровати, рассматривая перевязанную руку. Обезболивающие сделало своё дело, притупив острую боль, но пульсация в повреждённых костяшках не унималась, напоминая о его собственной неосмотрительности. «Товарища» по комнате, Джорджа, ещё не было. Макс задумчиво смотрел на бинты, погружённый в размышления. Не о Шарле, нет – о нём он уже извлёк всё, что мог. Его мысли занимал он сам. Как легко он поддался на провокацию. Как глубоко позволил Шарлю влезть себе под кожу. Система Брэкли пронизывала не только Совет, не только круги влиятельных лиц и их ставленников. Она присутствовала в каждом аспекте жизни, в каждом непроизвольном жесте. В каждой улыбке, в каждом данном слове. Она искажала саму суть доверия, превращая его в инструмент манипуляции. И он, Макс, оказался таким же беззащитным перед этим оружием, как и любой другой. Перевязанная рука, превозмогая дискомфорт, медленно сжалась в кулак. Его уязвимость закончилась. Он научится играть в эту игру. Научится ждать, наблюдать, просчитывать. Он найдёт способ использовать саму Систему, не становясь её частью. Или, возможно, станет, но по своим правилам. Где-то в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, размеренные. Принадлежащие человеку, точно знающему, куда направляется. Дверь распахнулась. Вошёл Джордж Рассел. Его взгляд скользнул по Максу, затем задержался на перевязанной руке. Он не произнёс ни слова, лишь вопросительно приподнял бровь. Макс встретил его взгляд, не отводя глаз. – Упал, – ответил он. Джордж издал сдавленный звук, похожий на короткий смешок. – Разумеется. – Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. – В следующий раз старайся падать более аккуратно, чтобы не оставлять следов. Кровь отмывать – та ещё морока. Макс почти заметно улыбнулся. Почти.