Брэкли.

У порога Макса Шарль, с лихорадочной поспешностью, обшаривал его карманы в поисках ключа. Наконец, найдя его, он отпер дверь и вдвинул Ферстаппена внутрь. Затем Шарль вошел сам, мягко хлопнув дверью. Комната погрузилась в темноту, лишь скудный лунный свет пробивался сквозь узкое оконце, придавая помещению ощущение тесноты. Леклер остановился напротив, его грудь тяжело вздымалась. прежнее обаяние испарилось, уступив место первобытной, хищной привлекательности. Его футболка была смята от их недавних прикосновений, а губы припухли от поцелуев. – Вот он, выбор, – прошептал Шарль, приближаясь, пока их тела снова не соприкоснулись. – Вот он, истинный путь. Он хаотичен. Он голоден. Он наш. – Он положил руки на грудь Макса, ощущая жар его кожи сквозь ткань. Медленно, взгляд не отрывая от Ферстаппена, он начал расстегивать пуговицы. – Ты этого хочешь? Сердце Макса забилось чаще. Это был выбор, ощутимый всем телом, выбор плоти, желания и бунта. – Да, – выдохнул Ферстаппен низким, хриплым голосом. На лице Леклера расцвела торжествующая, откровенная улыбка. Он распахнул рубашку Макса, просунул руки внутрь и провел ладонями по голой коже его груди и живота. Ферстаппен ахнул и потянулся к рубашке Шарля, стремясь прикоснуться к той же желанной коже. В полумраке комнаты они стремительно раздевали друг друга. Рубашки были сорваны и отброшены прочь. Их обнаженные тела прижимались друг к другу, кожа к коже, жар к жару. Губы Леклера снова нашли губы Макса, поцелуй стал глубже, медленнее. Неуклюже, но с неодолимой решимостью, они направились к кровати. Шарль прижал Макса к мягкой поверхности, присоединяясь к нему. Их конечности запутались, бедра плотно соприкоснулись. Усиливающееся трение вызвало мгновенное, ошеломляющее возбуждение. Ферстаппен ощутил, как член Леклера коснулся его, и это взаимное давление заставило обоих вздрогнуть. Поцелуи Шарля переместились с губ Макса на его шею, нежные укусы и горячие прикосновения оставили след на ключице. – Ты просто… – выдохнул Леклер, проводя рукой по его коже, его голос дрожал. – Мне нужно ощутить тебя целиком. – Его пальцы исследовали тело Макса, касаясь грудной клетки, брюшного пресса, линии бедер. Ферстаппен подался под ним, обхватив Шарля за спину и ощущая напряжение его мышц. Он подтолкнул бедрами, приближаясь к Леклеру, невысказанно требуя большего прикосновения, более тесного контакта. Шарль издал глубокий, насыщенный стон наслаждения. Он подвинулся, его бедро скользнуло между ног Макса. Он снова поцеловал Ферстаппена, окутывая его стон, и их языки стали единым целым в пламенном танце. Губы Шарля опустились ниже, коснувшись груди Макса, затем спустились к пупку. Его руки последовали за губами, оставляя жгучий путь на коже Ферстаппена. Он остановился, его теплое дыхание коснулось живота Макса, и их взгляды встретились в мерцающем свете. – В этом и есть выбор, – повторил он хриплым шепотом. – Чувствовать. Жаждать. Брать то, что реально, а не то, что предлагают. – Его рука скользнула ниже, прижимаясь к твердому выступу под тканью штанов Макса. Леклер взглянул на Ферстаппена, и в его зеленых глазах читался вопрос, вызов. Макс ахнул, вся его фигура налилась напряжением, каждый нерв обострился, фокусируясь на точке касания. Он ощущал липкость собственного возбуждения, пульсирующую в крови жажду. Он кивнул. Шарль снова одарил его своей темной ухмылкой. Он наклонился, его губы коснулись ткани. Затем он принялся расстегивать брюки Макса, движения его пальцев были методичны и неторопливы. Шуршание молнии прозвучало громко в тишине. Прохлада, коснувшаяся распаренной кожи Ферстаппена, стала для него внезапным потрясением. Он лежал, открытый, уязвимый, полностью погруженный в происходящее, в мужчину, который раздевал его с такой сосредоточенностью. Леклер поднял взгляд и встретился с Максом глазами. – Скажи мне, – прошептал он, – чего ты хочешь. Тревожный звонок нарушил тишину комнаты, пронзив мрак навязчивым звуком. Телефон, упавший на деревянный пол, завибрировал. Леклер застыл, его руки, нежно гладившие подбородок Ферстаппена, остановились. Губы Шарля, почти коснувшиеся губ Макса, замерли в сантиметре от цели. Всё его существо, застывшее в момент наивысшего сближения, превратилось в изваяние. Ферстаппен мгновенно почувствовал эту перемену. Исчез жар, объединявший их, уступив место ощутимой прохладе. Взгляд Леклера, до этого прикованный к Максу с пылающей страстью, метнулся к источнику раздражающего звука. Магия момента рассеялась, оставив лишь грубую, будничную реальность. Телефон зазвонил снова, настойчиво и требовательно. Шарль отпрянул, шумно втянув воздух. В его глазах мелькнуло извинение, но его тут же сменил глубокий, всепоглощающий страх. Леклер вскочил с кровати, его движения стали неловкими. Он схватил упавший телефон. Взгляд на экран кардинально изменил его. Прежняя мрачная, уверенная в себе решимость сменилась настороженностью, на грани паники. Плечи напряглись, челюсти стиснулись. – Боже мой, – прошептал он, и это слово прозвучало как сдавленное ругательство. – Что случилось? – спросил Макс, его голос был хриплым после пережитого возбуждения. Он сел на кровати, всё ещё в расстёгнутой рубашке, ощущая, как кожа, лишенная прикосновений Шарля, начинает холодеть. Леклер молчал, взгляд приковала трубка. Большим пальцем он скользил по гладкому экрану, словно обдумывая что-то весомое, срочное. Затем, резким, решительным движением, он ответил на вызов. Трубку от уха он не отводил, но и не прикладывал – держал на вытянутой руке. Макс уловил лишь неясное, приглушенное эхо французской речи, мужской голос – глубокий, стремительный. Шарль слушал, лицо его стало пепельным, губы – тонкая, бескровная линия. Через пару секунд он тихо произнес, голос его был натянут, отрывист: – Oui. Oui, je comprends. Je suis là. Короткие, почти покорные слова. Затем он быстро прервал соединение. Некоторое время он неподвижно стоял, сжимая телефон, взгляд его блуждал в пустоте. Помещение вдруг показалось необъятным. Обернувшись к Максу, он утратил прежнюю теплоту, связь между ними оборвалась. Его взгляд стал отстраненным. – Мне нужно идти, – произнес Леклер ровным, безэмоциональным голосом. – Идти? – переспросил Ферстаппен, в голосе которого слышалось недоумение. – Сейчас? Что… кто это был? Леклер коротко, пренебрежительно покачал головой. – Это не имеет значения. Это… то, чем я должен заняться. Он начал застегивать пуговицы на рубашке. – Шарль, – встрепенулся Макс, поднимаясь. Его охватило разочарование, смешанное с непониманием. – Ты просто… мы же… Леклер закончил с рубашкой и взглянул на Ферстаппена. В его чертах промелькнуло что-то похожее на смягчение, легкая тень сочувствия, но это была лишь маска вежливости, не искренность. – знаю. И мне… мне очень жаль. Это было… невероятно. Но я не могу остаться. Что-то… случилось. Он поднял с пола свою куртку и накинул ее. – Я объясню позже. Возможно. Но не сейчас. Он шагнул к Максу, но не коснулся его, остановившись на почтительном расстоянии. – Спасибо, что… выслушал меня. В этот момент. Это было по-настоящему. Но реальность диктует свои условия. – Он позволил себе легкую, горькую улыбку. – Добро пожаловать в Брэкли. Затем, не сказав больше ни слова, он развернулся и направился к двери. Открыв ее, он вышел в коридор, и дверь тихо щелкнула за ним, завершая прощание.

***

Макс оказался в полной темноте, сбитый с толку. Его спутник исчез, растаял в ночи после неожиданного звонка. Ферстаппен, не в силах оправиться от шока, смотрел на закрытую дверь. Происходящее казалось немыслимым, стремительным: от интимной близости к спешному, холодному уходу. Кто мог отдать такой приказ Шарлю, что могло быть столь неотложным? Он плюхнулся на край кровати, ощущая странное смешение возбуждения и опустошения. Раздраженно проведя рукой по волосам, Макс размышлял. Предупреждение Леклера о Хэмилтоне и возможных последствиях теперь казалось туманным, запутанным из-за личного вмешательства. Неужели Шарль сам оказался в ловушке, из которой не мог выбраться? Было ли его предупреждение отражением собственной, безвыходной ситуации? Ферстаппен взглянул на телефон, молча лежавший на тумбочке. Контраст был поразительным: мир Макса погрузился в тишину и изоляцию, в то время как мир Чарльза, казалось, жил совсем другой жизнью. Ему нужно было что-то предпринять, но как? Внутренний жар требовал выхода, но объект этого желания испарился. Макс чувствовал себя глупо, будто его просто оставили в одиночестве. Вскочив, он начал ходить по небольшой комнате. Механическое застегивание рубашки показалось ему таким же бессмысленным, как и всё остальное. Нужно было отвлечься, найти что-то, что вырвет его из этого подвешенного, неопределенного состояния. Взяв телефон, он пролистал контакты. Несколько имен всплыли в памяти: Ландо, Карлос, коллеги из симуляционной лаборатории. После секундного колебания он выбрал Ландо и отправил простое сообщение: Макс: Привет. Еще не спишь? Ответ прилетел моментально. Ландо: Я вечно на связи. Мозг никогда не отключается. Что стряслось? До сих пор не отошёл от той установки? Макс криво усмехнулся, почувствовав облегчение, что беседа началась как обычно. Он набрал ответ. Макс: Типа того. Просто… ночь была дикая. Ландо: Добро пожаловать в клуб. Брэкли – это вечный движ, где всякое бывает. Тебя что, в прокуренной переговорке к верху ногами вверх или чё? Макс залип на экран. Решил быть откровенным, но приструнить слова. Макс: Видел. Меня сгребли до того, как я успел заценить персидский бэк. Ландо: О-о-о, сгребли? Какой-то ценитель искусства, француз, что ли? Я его видел, типа ангел-хранитель, свою тему мутит. Макс почувствовал, как по телу жар пошёл – пополам стыд и возбуждение. Ландо же сплетник тот ещё. Макс: Может быть. Ландо: Ха! Тебе повезло. Спорим, это лучше, чем тот табак. Он вообще переоценен. От него только кашлять и философствовать охота. Не лучший микс. Лёгкость тона Ландо подхватила Макса. Напряжение в плечах понемногу отпускало. Макс: Философия – это не моё. Ландо: И не моё. Я предпочитаю графики крутящего момента. Там всё понятнее, на уровне. Так что там такая странность? Кроме незавершённого французского сеанса. Прислонившись к стене, Макс начал набирать на клавиатуре. Макс: Просто свалил. По звонку. Он… как будто дернулся. И всё, нет его. Ландо: Ага. Звонок. Бывает, чё. У людей запросы бывают. Иногда с этим накладки. Не парься. Шарль – тот ещё фрукт. У него долгов больше, чем у кукольного театра. Эта метафора глубоко затронула Макса. Перед его мысленным взором возникли слова Леклера, касающиеся подопечных Хэмилтона, которыми тот дергал за ниточки. Макс: Кому он вообще должен-то? Ландо: Да многим. Главное – своей семье. Там целая шайка, из Средиземноморья, старая школа. От него прут ожидания. Его вечно… выдергивают внезапно. Он у них типа золотой мальчик, хоть тут и пытается выставить себя каким-то говном. Это как ошейник, пусть и из шёлка. Макс осознал это. Семья. В этом заключалась определенная жестокость. Голос Шарля звучал одновременно настойчиво и покорно. Это напоминало его отношения с Йосом, разве что с иной спецификой. Скорее шелковый шнурок, нежели стальные оковы. Макс: Логично. Ландо: Но от этого не меньше бесит, когда тебя кормят завтраками. Извини, братан. Хочешь спуститься в лабу симулятора? Я тут ковыряюсь с алгоритмом силового отклика. Не помешала бы вторая пара глаз. Или просто глаза, которые будут втыкать в меня, пока я базарю. Макс издал тихий, подлинный смешок, который принес ему чувство облегчения в груди. Макс: Сегодня нет. Надо… снять пар. Но спасибо. Ландо: Да ладно. Тогда завтра? Заставим виртуальную машину делать то, чего она не должна. Терапевтическое уничтожение цифрового барахла. Макс: Договорились. Ландо: Норм. Спокойной ночи. Не дай призраку оборванного визита к французу тебя во сне доставать. Если сам, конечно, не захочешь. С лёгкой улыбкой Макс набирал ответ. Макс: Я справлюсь. Телефон был отложен. Беседа с Ландо оказала успокаивающее действие. Искренняя, простая поддержка друга стала настоящим облегчением. Она не пролила свет на загадку Шарля, но позволила взглянуть на неё под другим углом, в рамках привычного мира норм и договоренностей, мира, который Макс прекрасно знал. Переодевшись в домашнюю одежду – футболку и шорты, – он лёг на кровать, ощущая приятную прохладу постельного белья. Он закрыл глаза, позволяя мыслям свободно течь, не пытаясь найти ответы. Накопившаяся за день усталость – от лекций, практических занятий, недавней стычки и поцелуя – наконец оказалась сильнее. Последней связной мыслью перед сном была лёгкая, непроизвольная улыбка. Макс не понимал её причину. Ситуация оставалась запутанной, непредсказуемой, без явного решения. Он погрузился в сон.

***

С первыми лучами солнца, пробившимися сквозь узкое окно, в комнату Макса ворвался бесцветный, казенный свет Брэкли. Пробуждение принесло чувство отдыха, но вместе с ним и предвкушение чего-то значительного. Воспоминания о прошедшей ночи остались четкими, как на пленке, однако грядущий день представлялся чистой страницей, на которой суждено было развернуться новым испытаниям. Он оделся в форму – серый пиджак, белую рубашку и темные брюки. Одежда ощущалась как униформа, призванная помочь ему вписаться в окружающую действительность. Пробежавшись взглядом по планшету, он сверился с расписанием: утренняя лекция по структурной динамике у профессора Лауды, за которой последует свободное время до послеобеденной консультации. Покинув комнату, Макс оказался в тишине пустого коридора. С первыми лучами утреннего солнца величие Ланкастер-Холла казалось приглушенным. Настала пора завтрака. Столовая располагалась в старой части кампуса – просторное сводчатое помещение, оборудованное длинными деревянными столами. Витражные окна отбрасывали на пол калейдоскоп разноцветных пятен. Макс вошел, и его шаги слились с тихим гулом разговоров других студентов. Зал был оживлен, но не переполнен. Группы студентов сидели вместе, одни погрузились в учебу, другие общались. Макс заметил Ландо, сидящего в глубине зала за столиком. Тот склонился над планшетом, рядом с ним дымилась кружка с кофе. Рядом с ним находился Карлос, сосредоточенно уплетавший фрукты из вазы. Шарля не было. Легкая грусть подступила к Максу, но он быстро отогнал это чувство. Направившись к буфетной стойке, он взял тарелку с яичницей и чашку черного кофе, после чего принялся искать свободное место. Ему было привычнее находиться в уединении, в уголке, откуда можно наблюдать, не привлекая к себе внимания. Его взгляд остановился на почти пустом столике у большого окна. Там сидела лишь девушка, поглощенная чтением объемного учебника. Макс направился к ней. Он так и не добрался до места назначения. Когда он двигался вперед, на его пути возникла фигура. Не враждебно, но целенаправленно, как будто невзначай, блокируя его дальнейшее продвижение. Макс поднял голову. Перед ним стоял Льюис Хэмилтон, на его лице играла улыбка. Это была та же невозмутимая, сдержанная улыбка, что и в общей гостиной, но теперь она излучала свежесть раннего утра. Он был одет безупречно, его форма выглядела скорее как индивидуально сшитый костюм, чем стандартное обмундирование. В одной руке он держал чашку с чаем. – Ферстаппен, – произнес Хэмилтон теплым, заманчивым голосом. – Ищете уединенное местечко? Макс остановился, держа в руках тарелку. – Да, искал. – Завтрак наедине – это своего рода роскошь, – заметил Хэмилтон, слегка кивнув. – Хотя иногда беседа может быть более питательной, нежели пища. – Свободной рукой он указал на другой стол, расположенный ближе к центру зала. Он был крупнее, и за ним кто-то сидел. Там восседал Джордж Рассел, откинувшись на спинку стула с привычным выражением легкого превосходства и скуки на лице. Он потягивал чай из маленькой фарфоровой чашки, рассеянно оглядывая присутствующих. Рядом с ним сидел Алекс Албон, погруженный в тихую беседу с другим студентом, которого Макс не знал – молодым человеком с резкими, умными чертами и сосредоточенным взглядом. А у столика рядом стоял Нико Росберг, прямой и подтянутый, поглощенный чтением газеты. Это была, по сути, вся компания из гостиной, перенесенная в утренний свет. За завтраком собрались сливки общества. Жест Хэмилтона был приглашением. Приказом, замаскированным под предложение. – Присоединяйся к нам, – произнес Хэмилтон, и тон его не оставлял места для отказа. – Место найдется. Макс замер, в его сознании всплыло напоминание о словах Шарля о необходимости выбора. Это был еще один переломный момент, который требовал определить свою позицию. Присоединиться к ним значило дать о себе знать всему миру, отвергнуть – публично дистанцироваться. Он впился взглядом в глаза Хэмилтона. Взгляд был пронзительным, но лишенным угрозы. В Максе пробудилось его природное упрямство, то, что противилось чужому влиянию. Но другая его часть, наученная отцом тщательно оценивать силу и положение в иерархии, просчитывала варианты. Сесть с ними за один стол было бы разумным шагом, который позволил бы приблизиться, собрать информацию и продемонстрировать отсутствие страха. Он принял решение. – Хорошо, – произнес Макс ровным, нейтральным голосом. Льюис улыбнулся шире, едва заметно одобрив его выбор. Он подвел Макса к столу. Джордж наблюдал за приближением Макса с непроницаемым выражением лица, легкая, но загадочная усмешка играла на его губах. Алекс, отвлекшись от разговора, коротко и вежливо кивнул Максу, затем вновь погрузился в беседу. Нико Росберг, казалось, полностью поглощен своей газетой. – Присаживайся, – предложил Хэмилтон, указывая на свободный стул рядом с Джорджем. Макс поставил свою тарелку и чашку с кофе, занял место. Стул казался немного чопорным, стол – внушительным. Он почувствовал, что стал частью их компании. Льюис занял место во главе стола и с невозмутимой точностью поставил свою чашку с чаем. – Мы обсуждали предстоящие соревнования на симуляторах, – сказал он, вовлекая Макса в разговор. – Джордж полагает, что новые аэродинамические требования будут способствовать более агрессивному стилю пилотирования. – Дело не в агрессии, а в точности, – возразил Джордж холодным тоном. – Новые правила подразумевают более аккуратное управление на высоких скоростях. Агрессия без точности – это просто хаос. Насколько я помню, инженерам твоего отца явно не хватало последнего, – добавил он, посмотрев на Макса. Удар был резким, небрежным, но явно рассчитанным на то, чтобы вызвать реакцию. Макс почувствовал прилив старого гнева, но сохранил спокойное выражение лица. – Инженеры моего отца работали с теми ресурсами, которые были в их распоряжении, – ответил он ровным тоном. – Точность зависит от доступных средств. Джордж слегка приподнял брови, в его взгляде читались удивление и интерес к выдержанной реакции Макса. – Ресурсы можно либо раздобыть, – произнес он, – либо украсть. Хэмилтон, выступая в роли миротворца, мягко внес ясность: – Титул добывается умениями, а не тем, откуда ты родом. – Он обратил свой взгляд на Макса. – Ферстаппен, тебе знакомы механические системы. Ландо Норрис был поражен твоей способностью интуитивно понять его болид. Он рассказывал, что ты разглядел погрешность в работе амортизаторов, которую он сам не заметил. Макс утвердительно кивнул. – Обратная связь работала слишком прямолинейно. Она не учитывала тепловое расширение актуатора. Рядом с Алексом был подтянутый молодой человек с выразительными чертами лица, который немедленно проявил интерес. – Тепловое расширение в актуаторе симулятора? Это настолько незначительная величина. Вы это почувствовали на интуитивном уровне? Макс встретился с ним взглядом. – Что-то ощущалось не так. Вибрация гасилась на неверной частоте. Молодой человек быстро и с пониманием улыбнулся. – Фазовый сдвиг. Невероятно. Большинство людей просто отмечают общую «неровность». А вы смогли точно определить причину. Меня зовут Оскар. Оскар Пиастри. Я руковожу отделом вычислительного моделирования, занимающимся разработкой симуляций. Сделав глоток чая, Хэмилтон аккуратно поставил чашку. – Точность, – прогудел он, – это своего рода валюта в нашем учреждении. Но одной лишь валюты мало. Нужна система, чтобы ее распределить, инвестировать, чтобы… поощрять. Джордж расслабленно откинулся на спинку кресла, всем своим видом демонстрируя уверенность в собственной власти. – Поощрение может быть разным, – заметил он, переведя взгляд на Макса. – Оценки. Доступ. Престиж. – Он сделал многозначительную паузу. – Личное внимание. Слово «личное» прозвучало как-то особенно весомо, и Макс ощутил неприятный холодок внутри. Речь шла не просто об академическом соперничестве. В этом было что-то иное, о чем Шарль, с безумным блеском в глазах, предостерегал его в темных коридорах. Хэмилтон кивнул. – Брэкли – это особое место, Ферстаппен. Здесь действуют принципы, куда старше любой учебной программы. Заслуги, конечно, отмечают, но вот лояльность… лояльность требует куда более глубокой платы. Макс постарался сохранить спокойствие, хотя сердце его забилось чаще. – И какова же эта плата? Взгляд Льюиса скользнул по столу. – Студенческий совет, – начал Хэмилтон назидательно, – это стержень всей системы. Мы – те, кто направляет. Мы выбираем тех, кто обладает потенциалом – не только в учебе, но и в личностном росте, – и ведем их. Предлагаем им преференции: приоритетный доступ в лаборатории, наставничество от ведущих профессоров, возможность влиять на распределение финансирования проектов и даже… определенные социальные бонусы. Джордж тихо хмыкнул, и в его смехе не было ни капли тепла. – Например, покурить кальян в общей комнате после занятий. – Но наставничество – это не одностороннее движение, – продолжал Льюис, игнорируя реплику Джорджа. – Это процесс взаимный. Мы вкладываем свое время, свои ресурсы, свое внимание. А взамен ждем определенной… приверженности. Приверженности, выходящей за рамки обычных дружеских отношений.